В КВАРТИРКЕ НАД ГАРАЖОМ

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱

      — Гермиона. Меня зовут Гермиона, — говорит она ему.              Слова слетают с губ сами по себе, она просто открывает рот, не отдавая себе отчета в том является ли это актом самосохранения или саморазрушения.              Она рассказывает ему, потому что он всегда такой невозмутимый, даже сейчас, как будто ему почти не стоит усилий играть свою роль бесстрастного Хранителя. Это бесконечно раздражает ее.              «Это немного выведет его из равновесия, да?»              Она рассказывает ему, потому что ей нужно, чтобы кто-нибудь знал. В противном случае она может раствориться в «ничто». Словно сахар в воде. Может быть, не сегодня, но когда-нибудь. Скоро.              «Хоть кому-то не будет все равно?»              Она рассказывает ему, потому что, возможно, он даже уже знает ее имя из какой-нибудь красной папки с пометкой «Секретно».              «Дело обычной Служанки ведь не может быть «Совершенно секретным»? Он же… наверняка, — Око?»              «Раньше была поговорка «Держи друзей близко, а врагов еще ближе». Это сделает его ближе. Мне нужен кто-то близкий».              «С ним моему имени ничего не угрожает», — думает она. Маленькое слово, которое каким-то образом заключает в себе все грани ее существа. Она помнит, как записывала эти восемь букв бесконечными строками в свой самый первый блокнот, сидя на диване в родительской гостиной.              Она рассказывает ему, потому что не хочет, чтобы образ Амикуса Кэрроу стоял в этой квартирке, между ними.              Драко замирает. Медленно поворачивается, и дверца холодильника, который он открыл, чтобы налить ей воды, захлопывается с хрустальным звоном. Ему требуется всего мгновение, чтобы снова обрести равновесие.              «Как ему удается так хорошо это делать?»              «Рефлекс, выработанный годами, — догадывается Гермиона. — Его способ выживания в этом мире».              Он неторопливо подходит к ней со стаканом воды в руке.              «Я ошиблась? Донесет ли он на меня?»              — Приятно познакомиться с тобой, Гермиона, — говорит Драко, наконец. Его голос едва громче шепота.              Это звучит чуждо — ее имя, произнесенное чужими губами с таким благоговением. Ее мозгу требуется мгновение, чтобы переварить звук и выражение, запечатленное на его лице.              Его маска снята, и серьезность, с которой он воспринял ее откровение, недвусмысленно читается в серых глазах.              Где-то в ее теле, как в баллоне под высоким давлением, появляется маленькая течь — разрыв в ткани ее одиночества. На нее медленно опускается осознание, что она больше не изолирована; что какая-то часть ее теперь — внутри него; те самые восемь букв уже пускают корни в закоулках его разума. Связь кажется обнаженной и интимной, и настолько же пугающей, насколько и освобождающей.              Гермиона отводит взгляд, внезапно почувствовав себя беззащитной.              Он придвигается ближе. Протягивает руку. И она, будто кошка, изнемогающая от отсутствия ласки, трется, не подумав, об нее щекой. Драко привлекает ее к себе, обнимает, как бы говоря: — «Спасибо тебе». — Как бы говоря: — «Я сожалею об этом аде».              И теперь она доверяет ему немного больше, почти по-настоящему.              Она отдает ему еще одну частичку себя — и думает, что ей больше нечего отдать.              «Если меня повесят за то, что я тут, с ним, так тому и быть».              — Можно мне лучше чаю?              — Да. — Драко удерживает ее в своих руках еще одно мгновение.              Она оглядывается, ища куда сесть, пока он идет ставить чайник. Ближе всего, прямо у нее за спиной кровать, но расположиться на ней кажется неправильным, поэтому Гермиона подходит к широкому подоконнику, на котором Драко сидел, когда она вошла. Там лежит раскрытая книга, прижатая сверху диванной подушкой.              Она тянет за уголок книги, и страницы захлопываются со знакомым шелестом. Ей не удается остановить свой мозг, который быстро читает название, — «Любовь во время чумы» Габриэля Гарсии Маркеса. Гермиона быстро проводит пальцами по обложке — так трудно удержаться… Издание уже потрепанное и потерявшее форму, корешок треснул в нескольких местах…              «Как бы мне хотелось иметь возможность снова читать…»              Она вдруг осознает, что в комнате совершенно тихо; даже вода в чайнике уже не шумит. Она оглядывается и видит, что Драко прислонился спиной к столешнице, вцепившись пальцами в край; его лицо почти скрыто в тени, но он, определенно, смотрит в ее сторону. На нее.              У Гермионы пересыхает во рту.              — Эрл Грей? — спрашивает он низким голосом. — Или травяной?              — Эрл Грей, — отвечает Гермиона, облизывая от волнения губы.              «Он видел, что я трогала книгу… Это — незаконно. Если он расскажет, я могу лишиться пальца, я могу…»              Драко будто угадывает ее мысли, успокаивая:              — Ты можешь делать все, что захочешь.              Она только теперь понимает, что почти не дышала.              Кивнув и благодарно улыбнувшись, Гермиона открывает книгу на произвольном месте и замечает маленькие пометки на полях, сделанные карандашом.              «Должно быть, он читал этот текст множество раз».              Она листает страницы, а ее глаза перебегают от одной пометки к другой, выискивая строки, которые он находил важными.              — Странное место для чтения, — произносит она, скосив глаза на Драко, — тут темно.              — Я обычно сижу здесь только до захода солнца, — бормочет Драко; его слова убаюкиваются мягким журчанием воды, наполняющей кружки. — Вечерами я читаю в постели, — добавляет он, бросив на нее взгляд через плечо.              Гермиона кивает, снова поглаживая потертую поверхность обложки.              Он тихо подходит к ней с кружками, ставит их на стол и садится рядом.              — Кстати, где ты взял Эрл Грей?              — Я э-э-э… выменял.              — На что?              — Свежие травы.              — Ты что-то украл из сада Жены?              Одна из его бровей приподнимается, и Драко едва может сдержать улыбку, тронувшую уголки губ.              «Да, он же гордится своим маленьким преступлением!» — она усмехается.              «Он очень красивый. Сейчас. Всегда».              Чай превосходный, Драко даже добавил для нее немного меда. Гермиона закрывает глаза, наслаждаясь темной шелковистой текстурой.              «Невольно вспоминается мама, сидящая за столом на кухне и потягивающая чай из белой фарфоровой чашки…»              — Ты в порядке?              — Да, — отвечает она, стараясь прогнать подступающие слезы.              Она чувствует себя уставшей. И грязной, внутри и снаружи.              — Гермиона?              Она открывает глаза, услышав свое имя. Драко выглядит искренне обеспокоенным.              — Просто устала. — Гермиона старается заблокировать в памяти любые воспоминания о событиях этого вечера до того, как пришла к нему.              — Иди приляг, — говорит Драко, кивком головы указывая на кровать, как будто это самая естественная вещь в мире, и в его голосе появляется какая-то новая теплота.              «Он тоже доверяет мне больше, чем прежде», — думает она.              Но ей нельзя оставаться. Она не до конца понимает, зачем пришла к нему, но точно знает, что нельзя начинать привыкать к этому. К их новой… близости.              «Потому что тогда я захочу большего. А в этом месте хотеть чего-либо — уже само по себе слишком опасно».              — Останься ненадолго. Просто побудь здесь. Ничего плотского, — добавляет он.              Гермиона качает головой. Чего у Драко не отнять — он хорош в этом, в снятии неловкого напряжения. Заставляя ее почувствовать, как будто это не Новая Британия. Как будто они едва вышли из подросткового возраста и все еще смущающе плохи во флирте.              — Который час? — спрашивает она, просто чтобы что-то сказать, подозревая, что останется, как бы поздно ни было…               — Около полуночи. Пойдем.              Гермиона следует за ним. К кровати. Доверяет. Не смущается.              Он забирается поверх одеял и отодвигается в сторону, прислонившись к изголовью, освобождая для нее место. Она садится сперва на край, потом придвигается. Он обнимает ее одной рукой, и в его жесте больше нет неловкости.              — Это нормально? — шепчет Драко так близко к ее уху, что его дыхание щекочет ее кожу, посылая по телу дрожь. Вместо ответа она расслабляется, касаясь спиной его бока, и он приспосабливается, обернувшись вокруг нее.              Гермиона закрывает глаза.              «Хорошо… Спокойно… Уютно…»              Проходит час. Может, даже больше.              Когда Драко засыпает, ей никак не спится.              «Нужно вернуться к себе, пока меня не хватились…» — Но она еще какое-то время лежит в его объятиях, а потом выбирается, но не чтобы уйти.       

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱

      Что-то колет ее ягодицу.              Она шарит вокруг, просунув руку под зад, и вытаскивает книгу. Гермиона поглаживает ее, словно извиняясь. Как давно она держала книгу в руках по собственному желанию? Не бездумно, как раньше, на скамейке? Не для того, чтобы удовлетворить потребность Амикуса Кэрроу в болезненном волнении, когда он позволял ей выбрать, что почитать, ради его удовольствия и под присмотром?              Драко все еще спит рядом. Прикроватный светильник, который она включила раньше, по-прежнему горит. Гермиона подтягивает к себе ноги, положив книгу на колени, целомудренно укрытые длинным платьем, и открывает ее. Начинает читать.              «...Это было неизбежно: запах горького миндаля всегда напоминал ему о его безответной любви…» — Ее разум плывет по тяжелому языку Габриэля Гарсии Маркеса, густому, как влажный воздух. Равномерный подъем и падение груди Драко рядом и убаюкивают ее, и в полудреме она неизбежно смешивает образы Флорентино Арисы и Драко вместе, наделив главного героя лицом Драко…              — Гермиона?              Произнесенное вслух, ее имя возвращает ее в реальность.              Она поворачивает к нему голову.              — Скажи это еще раз? — почти шепотом.              — Гермиона… — повторяет Драко; его голос становится глубже. И она понимает, что ЖИВА — там, внутри него, когда он произносит ее имя. ОНА заполняет его легкие, ползет вверх по трахее и трепещет в голосовых связках.              Она жива, и ее зовут Гермиона.              Это самое ценное, что у нее теперь есть. И он разделяет с ней это.              На мгновение подступают слезы, а потом ее топит нежность. Он повторяет снова и снова, в изгиб ее шеи.              Она берет его руку в свою и переплетает их пальцы.              — Гер-ми-она… — Ее имя застревает где-то между их встретившимися ртами.              Поцелуи быстро становятся голодными, а прикосновения — необходимыми; сдержанность — в миг оказывается отринута и забыта.              Его пальцы, когда она дерзко перемещает его руку себе между ног, под все слои ткани, на миг замерзают. Нерешительно. Переспрашивая. Она и сама сперва смущается, но после качает бедрами ему навстречу. Свое открытие того, насколько она уже мокрая, Драко отмечает протяжным выдохом.              Гермиона откуда-то знает, что он не будет возражать, если она покажет ему дорогу — насколько она успела его узнать, у него нет раздутого эго; он послушный с ней, когда ему не приходится ради этого вступать в противоборство с системой. Его пальцы расслабляются, и Гермиона начинает двигать ими вверх-вниз, задавая темп и нажимая, показывая ему то, что ей нравится. Она почти забыла даже, как это может быть приятно…              Затем Драко перенимает инициативу, продолжая прислушиваться к ее реакции. Мышцы его предплечья танцуют под кожей, когда его палец время от времени погружается глубже, скользя по краю ее тела. Прикосновения то едва заметные, то снова становится надавливаниями и поглаживания, но он так и не осмеливается по-настоящему нырнуть внутрь.              «Он осторожен или дразнит?» — мелькает на задворках. Однако, как бы то ни было, Драко все глубже погружает ее в забытье.              Ее дыхание ломается… Он задыхается вместе с ней; его рот возле ее шеи и плеча с жадными влажными поцелуями-облизываниями.              Затем он поворачивает палец, и это, внезапно, напоминает ей кремень — в ней разлетаются снопы искр. Ее бедра дергаются под его рукой, и тело моментально затапливает горячими, ослепительными волнами.              А потом он делает то, чего она никому никогда не показывала, но что раньше делала сама, — он прижимается к ее промежности всей ладонью; обхватывая ее, удерживая. Этот жест заставляет Гермиону почувствовать себя… в безопасности.              Будучи в этот момент настолько уязвимой, насколько это вообще было возможно, она расслабляется. Доверие, которое они так осторожно проявляли друг к другу, теперь заполняет тесное пространство между ними. Окрашивает воздух. Замедляет их дыхание. И как теперь она должна будет жить, зная, что он может дать ей подобные ощущения?              Они оба пленники. Каждый по-своему.              Но ей хочется… больше. Больше доверия. Больше ощущения безопасности. Больше его пальцев, его кожи, его взглядов на ней. Больше того, ЧТО она чувствует, когда он рядом. Как глубокий, успокаивающий вдох. Как будто она все еще человек, а не двуногое чрево, в чем ее так отчаянно пытаются убедить Тетки и Лорд, и его Жена.              Она понимает, что у нее нет сил отмахнуться от этого — что бы между ними ни было. Без этого она слишком близка к голодной смерти.              «Глупая, безмозглая девчонка — в Новой Британии нет места любви. Ни сейчас и не будет даже через полвека».              «Но… то, что я чувствую, это и не любовь». — Но что-то там, в ней, все-таки есть.              У нее есть какие-то чувства к нему, и Гермиона может признать это. Их много, и они похожи на нити, скрученные в толстый узел, который располагается прямо под ее грудиной. Она не осмеливается потянуть и позволить хотя бы одной ниточке распутаться. Она предпочитает оставить их вот так, спутанными. Это она тоже может признать.              Гермиона поворачивается в его объятиях. Его рука выскальзывает из нее, и в глазах — что-то застенчивое. Что-то честное.              «Думает ли он о том же? Испытывает ли те же самые, неопределенные чувства?»              Рефлекторно, удивленная выражением его лица, Гермиона игнорирует это. Или, может быть, в этот момент она в ужасе? В ужасе от возможности того, что ЭТО может оказаться чем-то бОльшим, чем она предполагала.              У них есть только «здесь и сейчас»; его и ее тела оживают, когда они соприкасаются.              Никакого «если или может быть» не существует в мире, где она — Служанка, а он принадлежит тому миру, который принуждает ее ею быть.              Она приподнимается и яростно целует его. Драко отвечает не сразу, как будто сам испугался. Но затем его губы скользят по ее губам с той же страстью, что и раньше.              Она верит, что он понял и принял решение — если о чем-то серьезном не может быть и речи, то, по крайней мере, у них будет эта ночь.              Он придвигается ближе к ней, крепко обхватив за талию, — его пальцы все еще немного липкие от ее возбуждения, — и тянет ее дальше по кровати, пока они оба, вытянувшись, не ложатся лицом друг к другу. Он раздевает ее. Ей нравится наблюдать, как он это делает, как его взгляд скользит туда, где ее касаются пальцы, как будто он хочет убедиться, что это настоящее тело — ее тело. Затем он хватает свою футболку сзади и стаскивает ее через голову, а она тянется к пуговице на его брюках; расстегивает, тянет. Он подсовывает большой палец за пояс своих боксерских трусов и спускает одежду вниз по ногам.              Она понимает, что не видела обнаженного мужчину уже почти четыре года, хотя последние три из них у нее был секс почти каждый месяц; с Долоховым даже чаще.              Теперь она смотрит вниз, туда, где блестящая головка прижимается к животу, слегка наклоняясь вправо, к той маленькой впадинке, где его кожа медового цвета и выступает край тазовой кости.              Иногда ей все еще странно от того факта, что мужчины бегают с этим куском плоти между ног, с этой мутировавшей, недоразвитой конечностью, продуктом какого-то эволюционного решения, который прижился по ошибке. Но когда она обхватывает член Драко пальцами, это не кажется ей ни глупым, ни случайным.              Он подавляет стон, его лицо морщится, он прикусывает нижнюю губу, явно удивленный ее прикосновением. Она слегка проводит пальцами по нежной коже, ощущая его вес в своей ладони.              «Интересно, какой поворот в истории привел к тому, что нечто столь уязвимое стало необходимым условием власти? Женщины лишены всех прав и, буквально, превращены в рабынь, по той лишь единственной причине, что у них нет члена?»              Гермиона осторожно двигает рукой вверх и вниз, медленно усиливая хватку.              Его лицо постепенно расслабляется, черты разглаживаются от удовольствия, которое она ему дарит — остается только маленькая морщинка между бровями. Глаза Драко закрыты, по-девичьи длинные ресницы — темные, почти черные, — касаются щек, рот приокрыт, ноздри раздуваются от медленных, тяжелых выдохов, которые он делает, пока она нежно проводит кулаком по его длине. Его обычно занятые руки неподвижны, одна покоится на одеяле между ними, другая едва касается ее бедра.              Ее снова поражает, насколько он красив — с перламутрово мерцающими губами, превосходной кожей, которая выглядит так, словно никогда не нуждалась в увлажняющем креме, и маленькими пятнышками — бесцветным родинкам, усеивающими его лицо, как будто кто-то взял кисточку, смоченную в краске, и добавил брызг из капель.              Гермиона придвигается к нему почти вплотную, выводя из транса. Его веки едва приоткрываются, глаза стеклянные, словно пьяные, а его поцелуй тяжелый, интенсивный и глубокий. Осознание того, что она производит на него такой эффект, посылает горячую, покалывающую вспышку по ее телу. Это сопровождается жгучим румянцем на ее щеках и новой волной влаги между ног.              Она прерывает поцелуй, и Драко стонет — звуком, которого она никогда раньше от него не слышала, — после чего она поворачивается к нему спиной, влажная и набухшая. Он поглаживает ее головкой между складок, до тех пор, пока Гермиона не подается назад, — тогда он скользит внутрь, не в силах больше терпеть. Крепко прижав ее бедра к своим, он приспосабливается к тому ритму, который она хочет, еще больше наклоняя Гермиону к матрасу. Он жадно смотрит вниз, туда, где исчезает в ней.              Судя по звукам, которые рвутся из его горла, она решает, что долго он не продержится, и ей хочется увидеть это. Обернувшись через плечо, Гермиона натыкается на ошеломленный взгляд человека, стоящего над пропастью. Но внезапно Драко останавливается; его руки ослабляют хватку на ее бедрах. Первое, о чем она думает, что ему, возможно, требуется перевести дыхание, прежде чем продолжить, но он слишком спокоен для этого, слишком… сосредоточен.              Он выходит и теперь едва касается ее.              Гермиона решает, что Драко дразнится, поэтому качает бедрами, пытаясь снова захватить его, но ей едва удается ввести внутрь только головку члена. Она пытается снова, прикусив губу, и видит, как на его губах появляется теплая усмешка — всего на мгновение.              Он, определенно, не расхотел ее; все его тело гудит, как электростанция, глаза все еще блестят. НО…              Ее сердце екает, когда приходит догадка. Кажется, что в этот момент он действительно не может это контролировать, или больше не хочет. Она тоже осознает эту… тяжесть в пространстве между ними.              Особое притяжение.              Похоже, ему не удается игнорировать это чувство.              ‘Зачем, зачем, зачем? У нас есть только это — то, что сейчас. Хотеть большего — глупо. Самоубийство…»              Она приподнимается, переворачивая Драко на спину, и забирается на него. Он не сопротивляется; закрывает глаза и откидывает голову на подушку, предоставив ей возможность беззастенчиво смотреть на его тело, однако, вместо того, чтобы двигаться на члене, насадившись, Гермиона замирает. В это мгновение ей вдруг становится ясно, что под ней находится совершенно другой человек — плоть, кости, кровь, плотно обернутые в жилистую кожу.              «Совершенно другой разум, совершенно другая жизнь со своим прошлым — другой человек, решивший быть здесь. Со мной.»              «Зная лучше, чем кто-то другой, что если наша связь раскроется, он окажется одним из безымянных тел, вывешенных на Стене»              Так очевидно.              Но так… ошеломляюще.              «Он — тот, кто решил, что я стою того, чтобы рисковать ради меня…»       Что окончательно выводит ее из себя, так это вид твердых мышц его шеи, невидимых в обычных обстоятельствах, а сейчас напряженных в преддверии неминуемого освобождения.              Его адамово яблоко четко выделяется под тонкой кожей; дыхание такое резкое и быстрое, что кажется, он может в любой момент задохнуться. Маска, которую он показывает всем в Новой Британии, для нее отброшена — ради нее. Вот он — совершенно голый, в любом из смыслов.              Гермиона сама задает темп и предпочитает интенсивные толчки. Его грудь кажется полной жизни, когда ритмично двигается под ее ладонями. Его ребра сильнее выступают под кончиками ее пальцев, когда он раскачивается вместе с ней, лаская ее бока и бедра, наблюдая за ней с такой неприкрытой интенсивностью, что она почти физически чувствует, как его взгляд блуждает по ее коже. Его руки везде — на ее груди, на пояснице, в волосах, на ее щеке; они притягивают ее к его губам; его язык, горячий и борется с ее языком.              Она знает, что распадается на части так же быстро, как и он…       

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱

             Сиденье унитаза неприятно прохладное; ее ноги, словно ватные; тело подрагивает из-за перепада температуры и резкого падения уровня адреналина.              «Или это серотонин?» — Столько времени прошло с тех пор, когда она задумывалась над такими вещами, — теперь уже и не вспомнит.              Так или иначе, что-то стремительно падает в ней — это похоже на то, будто внутри нее образовалась воронка.              Гермиона надевает свою майку на бретелях — ее и панталоны она подобрала на полу, когда встала с кровати. Оба предмета одежды она взяла с собой в крохотную уборную.              За крошечным окном ванной комнаты — темнота, которая притягивает ее, отвлекая от мыслей, пока последние капли лениво покидают ее тело.              Еще недавно у нее был четкий распорядок жизни: поход по магазинам, бесконечные одинокие часы в пустой комнате, Церемония, менструация, повторение. Она придерживалась правил, выполнения которых требовал Красный центр, и благодаря этому выживала — месяц за месяцем. Почти четыре года.              А теперь все стало бесконечно запутано, так, как она никогда не считала возможным: появилась надежда на сопротивление в лице Мэйдэй.              И… он.              «Прибытие четырех всадников было бы более ожидаемым».              «Откуда и в какой момент появилось чувство, что Драко — необходим мне?»              Она знает, что они не созданы друг для друга. Если бы не Новая Британия, они, вероятно, никогда бы даже и не встретились.              Гермиона смахивает горячую слезу, вдруг устремившуюся по ее щеке. События прошедшего дня загнали ее в эмоциональный штопор.              «В любом случае, это не имеет значения. У нас нет и не может быть никакого будущего…»              Над раковиной висит маленькое квадратное зеркальце, в которое, Драко, наверняка, смотрит на себя во время бритья; она умывает лицо холодной водой и тоже глядит в это зеркало. Ее взгляд расфокусирован. Она расчесывает волосы мокрыми пальцами, надевает панталоны и выходит.              Он уже навел порядок — даже посреди ночи. Ее красное платье Служанки аккуратно лежит на кресле у приоткрытой дверцы шкафа. Его футболка — в корзине для белья. На тумбочке с ее стороны кровати рядом с книгой появился стакан воды.              «С моей стороны кровати?»              «Нет, Фрейд, так не пойдет, — думает она. — На той стороне кровати, которую я заняла сегодня», — поправляет Гермиона саму себя.              У Драко все так — не только квартирка всегда опрятная. С самого начала она обратила внимание на его подстриженные и чистые ногти, всегда свежую, отглаженную рубашку-сутану, чисто выбритое лицо, и волосы, пусть немного растрепанные, но никогда не жирные. Его непринужденная аккуратность была одной из тех вещей, которые… возбуждали в ней интерес. И рождали фантазии. И, да, она находит его привлекательным внешне; даже несмотря на физическую работу, которую ему, как Хранителю, периодически приходится выполнять, Гермиона не может вспомнить ни одного случая, когда бы от него воняло. Драко пахнет свежестью, иногда потом, но теплым и землистым, с легким привкусом дыма или моторного масла, и мылом. Всегда мылом.              Теперь в воздухе его квартирки витает пьянящая сладость, уютно устроившаяся между волокнами простыней, единственная в своем роде, характерная дымка секса.              Драко лежит на спине, укрывшись, одна его рука закинута на глаза, другая рядом на одеяле. Он, скорее всего, спит.              Гермиона садится на край кровати, наблюдая за ним. При таком освещении его кожа темнее обычного. Она даже задумывается об уникальной генетике, которая создала его — светлые, словно выбеленные волосы на голове, под мышками и в паху, но почти черные брови и ресницы. Он красив в самом классическом смысле — лучший образец Истинного. Мир, в котором они живут, создан ради таких, как он, и для таких, как он.              «Он высоко поднялся по социальной лестнице — Хранитель, будущий Лорд…»              «А я для них — Служанка; бесправное двуногое чрево».              От осознания этого у нее скручивает живот.              У них не может быть ни рукопожатий, ни украденных поцелуев, ни даже искренней улыбки на публике.              «Глупые, маленькие, красивые вещи». — Здесь этого не произойдет.              Гермиона размышляет, с какой легкостью назвала бы ему свое имя, если бы их пути пересеклись раньше, и они встретились, например, в колледже. Он бы подошел к ней по любой причине, или, может быть, она сама подошла бы, и после небольшой вежливой беседы — Драко, наверняка, не стал бы слишком откровенно приставать к ней, — она бы представилась. Может быть, пожала бы ему руку или чокнулась горлышками охлажденных пивных бутылок. Произнес бы он тогда ее имя с тем же придыханием, как сегодня? А если бы они пару раз сходили куда-нибудь, и она пригласила бы его после свидания к себе — он бы не возражал против женской инициативы?              Она бы хотела. Чтобы все было иначе.              «Что за эмоциональные качели?» — одергивает она себя. Меньше пяти минут назад Гермиона говорила себе, что не имеет значения, что она чувствует. Десятью минутами ранее ей казалось, что она могла бы умереть, если бы он не прикоснулся к ней достаточно быстро. До этого она почти убедила себя уйти. Сегодня вечером она запуталась, не так ли?              Иногда ей хочется, чтобы им удалось — Теткам, Лордам, Женам, — действительно удалось промыть ее мозги. Превратить в марионетку. Тогда, спустя три года, ее бы здесь уже не было, полностью осознающей всю беспросветность, полностью способной думать и воображать. Она бы не сидела здесь, желая невозможного — и от себя, и от него, и от жизни.              Гермиона скользит к Драко под одеяло, переплетает свои пальцы с его, и ее мысли на мгновение замедляются. Он шевелится, просыпаясь; один глаз выглядывает из-под руки, а затем Драко улыбается ей. Широкой, теплой и честной улыбкой. Она отвечает ему тем же.              — Ты из тех парней, которые избегали инициативных девушек? Раньше? — спрашивает Гермиона, восприняв мягкость в его глазах, как приглашение.              — Разве? — усмехается он, и ей хочется слышать этот звук снова и снова.              — Ну, мне интересно. Ты не кажешься «таким». Но ты также — тот кто ты есть.              Драко отворачивается, вновь прикрывая глаза. Его губы сжимаются в тонкую линию, прежде чем он начинает говорить:              — Я был на свиданиях пару раз, ну или на чем-то похожем по неловкости в период полового созревания. Девушки сами приглашали меня. А потом… было не до этого.              Гермиона задумывается над тем, чтобы уточнить, сколько ему лет — ей кажется, что он младше, хотя бы на пару-тройку лет, чем она, — но она запинается, когда замечает его напряженную челюсть и нервно подергивающийся мускул.              Отвернувшись от него, Гермиона смотрит на потолок, где балки сходятся в самой высокой точке крыши.              Когда Драко сжимает ее руку, она закрывает глаза, делает долгий, глубокий вдох и стискивает его пальцы в ответ.              — Все в порядке, говорить о прошлом чертовски трудно, я понимаю.              В нем явно чувствуется какая-то обида, но она решает, что спрашивать об этом сейчас — чересчур. Ей просто хочется лежать рядом и держать его за руку.              Он начинает рисовать маленькие кружочки у основания ее большого пальца, и Гермиона пытается позволить его ласкам расслабить ее, но ее упрямое тело отказывается подчиняться.              — Мне хочется выкурить сигарету, — говорит она через некоторое время, надеясь, что это снимет неожиданное напряжение.              — Ты куришь? — спрашивает он, поздно спохватившись.              — Мне многое запрещено — и это тоже. — Она вновь закрывает глаза.              Гермиона чувствует на себе его пристальный взгляд, но никак не реагирует, слишком занятая попытками остановить навернувшиеся на глаза слезы. Она не может выделить какую-то конкретную причину для них — слишком много всего.              Матрас прогибается, и прохладный воздух касается ее тела, когда Драко отодвигается. Она смотрит, как он шаркающей походкой идет в темную кухню, где берет еще один стакан и наполняет его наполовину водой. Прозрачный свет тусклых ламп касается его спины, отбрасывая теплую тень посередине, по той прямой линии, которая начинается высоко между лопатками и исчезает под поясом нижнего белья, разделяя ягодицы.              На обратном пути он останавливается у стола, чтобы забрать со стола пачку.              Она снова хочет его. Теперь уже нежно. Как его поцелуй на ее лбу. Как его теплая ладонь на ее лице.              Еще больше — когда он останавливается у края кровати и зажигает сигарету, прикрыв ладонью пламя, осветившее его лицо.              Гермиона садится, взяв ее у него, и подтягивает ноги к себе; он приоткрывает окно — сразу тянет поздне-осенней свежестью, — и садится на постель, глядя на свои руки. Она делает затяжку, позволяя горячему дыму наполнить легкие, и тут же закашливается. Затем пробует еще раз. После — тянет ему, вопросительно приподняв брови. Он забирает сигарету, их пальцы соприкасаются.              — А ты из тех девушек, которые курили после секса? Раньше? — спрашивает Драко с дымным выдохом, не глядя на нее.              — Нет, — тихо отвечает она. — Никогда даже не пробовала — до сегодня. — Гермиона улыбается, странно возбужденная тем, что преступает закон. — Но мне нравилась группа, я была их поклонницей.              — Группа?              — «Сигареты после секса» ,они играли легкую попсу. Эх.              Он кивает, но ничего не говорит.              Через некоторое время Гермиона прерывает тишину.              — Знаешь, я пришла не ради секса. — Слова снова вырываются сами собой.              Он будто бы смущается:              — Я эээ… и не думал, что ты эээ… — Драко смотрит на нее. — Мне жаль.              Ей кажется, что буквально само прошлое не хочет, чтобы о нем говорили.              «Ну, и к черту!»              — Когда я думаю об этом сейчас… Я могла бы заниматься сексом гораздо чаще, чем делала на самом деле, — говорит Гермиона со слабой улыбкой, забирая у него сигарету. Она подносит ее к губам, когда говорит снова. — Я ходила на несколько свиданий, пока училась… но дело никогда не было в «этом». Случайные связи не были моей целью. Мне всегда требовалось нечто большее, чем крупица привлекательности и пара стекляшек пива.              Она затягивается и стряхивает пепел в стакан, который он поставил между ними, прежде чем продолжить:              — Я влюбилась в того, кто уже был женат. Это был мой грех. Влюбилась и позволила этому чувству направлять меня. — Гермиона снова закуривает, безучастно глядя вдаль, как будто в его квартирке нет стен. Она смотрит и видит лес — картинка перед ней дрожащая и размытая, сердце бешено колотится в груди. Она буквально чувствует вес Одри на своих руках — малышка тяжелая, ее так сложно нести, пытаясь бежать… Затем эхом вокруг раздаются выстрелы…              — Его убили. Как и нашу дочь… Одри вырвали прямо у меня из рук… В тот день на ней была красная клетчатая куртка, я отчетливо это помню. Знаешь, может…. если бы я бежала быстрее… — она замолкает.              «Так много гребаных «если». Слишком много».              — Мне так жаль, — произносит Драко почти шепотом.              Она рваным движением поворачивает к нему голову. Ей невыносимо думать о прошлом. Лучше — смотреть на него. Сейчас, в этот конкретный момент времени, — вот чего она хочет. Его тело; теперь уже не нежно. Она хочет, чтобы он заставил ее забыть, хотя бы на мгновение, о невыносимом давлении, которое пульсирует внутри каждый раз, когда образ Одри трепещет перед ее глазами.              Бывают дни, когда она полностью отдается боли, но не сегодня. Сегодня Гермиона нуждается в том, чтобы кто-то влил в нее свою энергию, чтобы помочь ей справиться с потерей, которая осталась незаживающей дырой.              — Как ты во все это ввязался? — спрашивает она, протягивая ему почти закончившуюся сигарету, чувствуя жгучую боль в груди.              Ей нужно отвлечься, немедленно, — его история может подойти.              Он невесело усмехается, чуть качает головой и медленно сжимает фильтр между губ, приложив кончики пальцев прямо ко рту. Делает длинную затяжку. Задерживает дым в легких.              — Юношеская наивность, — отвечает Драко, прежде чем выдохнуть. — Ничего благородного. Никаких высоких целей.              По тому, как он еще раз затягивается, по тому, как дрожат его веки, она понимает, что внутри него таится огромная боль; боль, о которой она ничего не знает. Ему тоже больно. Но как-то иначе. В этом меньше гнева, но оно… масштабнее. Это не разрыв сердца из-за непоправимой утраты, а огромная злоба, медленно душащая изнутри. Доказательства внезапно появляются, вплетенные в легкую дрожь его губ, глубокий вдох и пустой, опущенный взгляд, когда его глаза, наконец, приоткрываются.              Мало-помалу Драко показывает ей крошечные трещинки на своей идеальной маске идеального солдатика режима, которые обнажают более глубокие слои его характера, его потребностей и желаний, которые бурлят, как лава, удерживаемые только кожей.              Гермиона вдруг догадывается, что ему хочется отдавать себя и видеть, что он желанен на каком-то первобытном, базовом уровне. Что это — его способ временно заглушить свою боль, эту неуверенность в себе, которую она может так очевидно видеть в нем сейчас.              «Разве мы не идеальная пара в этом смысле?»              «Полный пиздец».              Она проводит пальцами по костяшкам его руки, лежавшей на простынях, и реакция Драко немедленная, как будто ее потребность перешла, подобно электрическому току, от ее нервных окончаний к его. Он бросает окурок в стакан и убирает стакан на прикроватный столик, обхватив большим пальцем ее мизинец.              Прежде чем Гермиона успевает сказать что-нибудь еще, его губы прижимаются к ее губам, горячие и требовательные, и она тает в поцелуе.              Через несколько минут, может быть, даже секунд, она снова обнажена. Его прикосновения всепоглощающие, его рот высасывает каждую рациональную мысль из ее мозга, давая ей то, чего она страстно желала — быть невесомо парящей в небытии. А потом он оказывается внутри нее, и Гермиона никогда бы не подумала, что член может вызывать у нее такие ощущения.              Драко страстный, быстрый, внимательный. Ее тело направляет его, ее сдавленные стоны указывают ему путь, а затем она летит, забывая где находится и с кем. Он следует прямо за ней. Просунув руку под ее задницу, Драко входит и выходит короткими, пылкими движениями, как будто все это время просто ждал ее знака, чтобы расслабиться. Позволить себе чувствовать. Как будто это было тем, в чем он отчаянно нуждался — знать, что заслужил свою порцию удовольствия.              Он кончает тихо, лишь прерывистое дыхание обрывается, и все звуки застревают у него в горле. Его рот касается мочки ее уха, а утихающие волны оргазма выплескиваются во влажном дыхании и нежных покачиваниях тела, пока он не опускается на нее сверху. Гермиона принимает его, крепко обхватив ногами и руками, прижимая к себе всем телом, удивленная значительным весом, хотя он жилистый и даже тощий. Она нежно целует его в щеку.              Каждый раз после Церемонии, Гермиона чувствует отвращение и тошноту, когда сперма Лорда струйкой вытекает из нее. Ощущение же теплого семени, покидающего ее тело теперь похоже лишь физически. А ей от этого даже хорошо.              Ее рука скользит в его волосы, пробираясь сквозь завитки, которые щекочут ее ноздри, и его теплый запах наполняет ее легкие. Она задается вопросом, значит ли для него то, что его обнимают, так же много, как для и нее? Чувствует ли он себя в безопасности рядом с ней? Чувствовал ли он, что «имеет значение»? Гермиона надеется, что так и есть.              То, что она сказала ему раньше, было правдой — для нее секс никогда не был слишком значим.              «Потому что никто не умирает от недостатка секса».              И то, что она решилась переспать с Драко, не было простым утешением; да, она убеждала себя, но это было неправдой даже тогда, когда она постучала в его дверь этим вечером.              Гермиона чувствует, как нити, связывающие ее изнутри, распутываются с тихим шелестом, словно спелый лепесток, срывающийся с цветка.              Драко важен для нее. Все очень просто.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱