Когда пион коснётся древа

Мягкое утреннее солнце едва пробивалось сквозь полупрозрачные занавеси, отбрасывая на стены золотистые отсветы. Комната была наполнена тишиной, почти стерильной после ночного жара, как будто всё случившееся — только сон, вызванный лихорадкой течки. Хёнджин проснулся медленно, будто всплывая с глубины. Первым делом он ощутил тянущую ноющую усталость в теле — внизу живота, в бёдрах, в плечах. Всё ныло. Но это было… неожиданно приятно. Правильно. Хёнджин даже улыбнулся мимолётно, но потом замер, когда понял, что не ощущает рядом тепла чужого тела, а древесно-ягодный запах хоть и стоял в покоях, несколько потускнел. Хёнджин повернул голову. Постель была немного смята, всё ещё пахла альфой, но Чанбина в ней не было. Ни в ней, ни рядом, ни в комнате. И всё внутри неожиданно болезненно сжалось. Он не знал, что должен был почувствовать — облегчение или тревогу. Но по коже побежал холодок. Чанбин ушёл. Просто… ушёл. Даже не дождался, пока он проснётся. Может, даже не хотел видеть его утром после всего. Может, хотел оставить за собой только ночь. Выполнить долг. Сделать своё дело. Хёнджин прислушался — к звукам за дверью, к шагам, к дыханию. Ничего. Ни шороха, ни движения. Только биение собственного сердца и слабая ломота внизу живота. Течка немного успокоилась, но скоро вернётся с новой силой. Ощущения были будто притуплены, но всё равно остры. Нервная система — натянутая, как струна. И всё чувствовалось слишком сильно. Глупо, но Хёнджин почувствовал, как в уголках глаз собирается влага. Он зажмурился — от раздражения, от стыда, от обиды. Хотел быть сильным. Гордым. Королём. А вместо этого — чувствовал нелепый юношеский страх, который он так старательно глушил в себе раньше. Всё смешалось — недосказанность, пустота в постели, непривычный вкус утреннего одиночества после ночи обоюдного желания. «Я просто… как щенок, которого бросили». Мысль была детская, нелепая, но она пронзила особенной больно. Он отвернулся, вжавшись в подушку, стараясь спрятать лицо, спрятаться полностью. Король. Омега. Муж. Никакой из этих титулов сейчас не имел значения. Он просто чувствовал себя использованным и брошенным человеком. А потом дверь открылась и въевшийся в кожу и душу запах снова наполнил комнату. — Хёнджин? Он не повернулся. Голос Чанбина звучал спокойно, но в нём слышались нотки беспокойства, и неформальное обращение на этом фоне прозвучало как-то особенно ярко. Хёнджин машинально вдохнул глубже: от альфы пахло свежестью, мылом, утренним воздухом. Чанбин подошёл к кровати неторопливо, но тут же застыл на месте, когда вдохнул запах омеги. — Ты… — он наклонился ниже. — Ты обеспокоен. Тебе больно? Хёнджин ещё сильнее уткнулся в подушку, будто этим мог спрятать все чувства сразу. Щёки горели от стыда и смущения, потому что он не мог понять, как реагировать сначала на уход альфы, а потом — на его возвращение. — Я… просто… — голос предательски дрогнул. — У тебя были дела? В запахе Чанбина отчётливо проступила нотка недоумения. — Нет, — отозвался он мягко, опускаясь на край постели. — Вышел умыться и распорядиться о завтраке и ванне для тебя, — он замолчал, но затем снова вдохнул запах. — Ты расстроен. Мне позвать лекаря? — Не надо, — прошептал Хёнджин и быстро завозил лицом по подушке, стирая слёзы. — Всё в порядке. Просто… нервы. Ему было мучительно стыдно. Прежде всего — от себя самого и своих нелепых ощущений, которые решили сейчас добить окончательно: обида и горечь так резко сменились удовольствием из-за того, что альфа пришёл позаботиться, что у Хёнджина даже в паху всё сладко заныло. Чанбин не стал тянуться сразу — дал ему время. Посидел немного молча, сдержанно, следя за дыханием, чтобы не мешать и не давить. Но от него всё равно исходило это тёплое, надёжное… присутствие. Как от печи в холодной комнате: не жар, но ясное тепло, которое проникает под кожу. — Хёнджин, — тихо произнёс он. — Если тебе тяжело, ты можешь мне сказать. Ты должен мне сказать. Я должен знать, если чем-то причинил тебе боль. — Мне… неловко, — едва слышно выдохнул Хван, не поднимая взгляда. Голос шёл из-под подушки, глухо и почти жалко. — Всё было хорошо, а потом у меня в голове произошло что-то ненормальное. Он сжался сильнее, будто от боли, и уткнулся лбом в ладонь. Чанбин не уточнял, что именно, но сидел рядом и ждал, пока объяснят. Хёнджин не хотел, потому что это было глупо, но всё-таки решился, потому что пока всё, что дал ему муж — это спокойствие, защиту и уважение. Можно же было надеяться и на понимание, верно? — Я подумал, что ты ушёл, потому что не захотел быть рядом. Что выполнил свой долг. Чанбин молчал некоторое время, и Хёнджин боролся с самим собой, чтобы не взглянуть на него. Было страшно увидеть в глазах альфы осуждение или — ещё хуже — подтверждение этих слов. — Хёнджин, — наконец сказал Чанбин строго, но не грубо. — Не смей обесценивать то, что между нами было этой ночью. Тишина. Хёнджин моргнул и медленно, неохотно повернул голову. Взгляд — влажный, напряжённый, несчастный — скользнул вверх, на альфу. Чанбин смотрел прямо в него. Уверенно, без стеснения, но с такой странной мягкостью во взгляде, от которой у Хёнджина защемило в груди ещё сильнее. — Я вышел не потому, что хотел сбежать, — продолжил альфа, — а потому, что подумал, что тебе нужен покой. Течки без настоев тяжёлые. А ты ещё перенёс и свадьбу, и первую брачную ночь, и узел… Он замолчал на секунду, будто проверяя — не слишком ли грубо? Но Хёнджин только вжал лицо в ладони, а потом тихо всхлипнул. Не от боли — от смущения. — Ты всё это… так спокойно воспринимаешь, — пробормотал он. — А я как… малолетний девственник. — Это недалеко от правды, — мягко усмехнулся Чанбин, заставляя Хёнджина покраснеть до корней волос. — Но на самом деле — нет. Как живой человек. Который не только ночью был на пределе, а последний месяц. У тебя не просто гормональный всплеск. Тебя… использовали, по сути, как функцию. Все эти «наследники», «брак ради долга»… Он запнулся. И это молчание — короткое, но насыщенное — будто ударило в воздух. Хёнджин смотрел на него, вцепившись в простыню. Горло сдавило. — Но ты же тоже не хотел этого, — выдохнул он. — Жениться. Втягиваться во всё это. — Не хотел, — подтвердил Чанбин. — Но я сделал свой выбор и не собираюсь о нём жалеть. И клятвы я давал не ради пафосного момента. Он протянул руку — медленно, давая Хёнджину шанс отстраниться — и коснулся его плеча. Тепло. Уверенно. Прямо. Хёнджин сглотнул. Слезы опять подкатывали — но уже другие. Горячие. Освобождающие. И он, не глядя, потянулся — почти по-детски — и уткнулся лбом в плечо альфы. Тот тут же обнял — крепко, одной рукой, не навязчиво, но будто закрывая от всех тревог мира. «Наверное, я мог бы в него влюбиться», — неожиданно подумал Хёнджин, и эта мысль толкнулась где-то внутри мягким теплом. Он выдохнул. Плечи чуть дрогнули, будто отпускали то, что довело его до слёз после пробуждения. — Хочешь в ванну? — предложил Чанбин, тепло выдохнув ему в макушку. — Вода уже должна быть готова. Хёнджин кивнул, не отрываясь. — Вместе?.. — спросил он через секунду, и сам не понял, зачем задал этот вопрос. Будто рефлекс. Но Чанбин не удивился и не переспросил. Просто подался вперёд, легко поцеловал его в висок — и медленно встал с постели. — Конечно. Хёнджин последовал за ним чуть неуверенно. Тело было тёплым, тяжёлым, внизу живота всё ещё откликалось отголосками ночи — не болью, а скорее странным, пульсирующим осознанием: что-то изменилось. То, о чём он раньше знал только теоретически, расцветало с каждой минутой, заставляло вдыхать запах альфы глубже, держаться за его руку и ластиться к нему. Это было странно, но Хёнджин не чувствовал отторжения, скорее осторожное любопытство. Сейчас его не сжигало огнём, как ночью, тело только пробуждалось, но уже требовало внимания — вот только хотелось не столько животной страсти, сколько ласкающей нежности. Хёнджин бросил быстрый взгляд на Чанбина, и понял, что муж либо угадал его желания, либо почувствовал их по запаху, и вёл в ванну не только освежиться. Ванная комната была наполненная парами трав, полумраком и тихим журчанием воды. Слуг не было — либо Советники запретили, либо сам альфа отослал их прочь после приготовлений. Чанбин помог ему забраться в купальню первым, бережно придерживая за руку, делая скидку на слегка дрожащие ноги. Потом сам сел рядом — на расстоянии вытянутой руки — и чуть подтянул Хёнджина ближе. Не говоря ни слова, просто взял за запястье и уложил его спиной себе на грудь. Хёнджин откинулся, позволил воде облечь себя — и медленно, очень медленно расслабился. Он чувствовал, как у него дрожат пальцы ног, как сердце сбивается с ритма всякий раз, когда альфа делает что-то особенно… обычное. Просто держит. Просто дышит. — Я чувствую себя глупо, — вдруг пробормотал Хёнджин, прижав щёку к плечу Чанбина. — Потому что не понимаешь, почему не хочешь утопить меня в этой ванне? Хёнджин рассмеялся. До прошедшей ночи он всегда воспринимал Чанбина как высеченного из камня исполина — всегда спокойный, говорит мало, никогда не меняется в выражении лица. Ночью он увидел другую его сторону — и до сих пор немного краснел от воспоминаний, навсегда сохранив где-то в подсознании рычащие нотки и сбитое дыхание. И вот сейчас — дружеская, домашняя манера общения. Чанбин был спокоен, да, но неравнодушен. Он обращался к Хёнджину по имени, как к равному, без официально-безликого «Ваше Величество» или властно-подчиняющего «Мой омега». Хван никогда не думал, что из ситуации с навязанным браком сможет получить что-то хорошее, но вот оно. Чужое тепло, обволакивающее его коконом. Приятный голос, успокаивающий интонациями. Запах, взывающий головокружение. — Чем я пахну для тебя? — спросил Хёнджин. — Ты не знаешь? — удивился Чанбин. — Я… просто, — смутился Хёнджин. — Многие говорили, что слишком сладко. — Посоветуй этим идиотам проверить обоняние, — хмыкнул Чанбин и провёл носом вдоль линии челюсти Хёнджина, остановившись за ухом. — Свежий, нежный, с бархатистой сладостью — белый пион и персик. Хёнджин замер, почувствовав, как всё внутри сводит от резко прошившего позвоночник желания. Ему больше не нужна была ласкающая нежность, ему нужен был его альфа, полностью, без остатка, в нём. Вода вокруг них была почти неподвижной — только лёгкие круги расходились от мимолётных движений. Пар ещё клубился у поверхности, аромат трав был едва различим и точно не мог перебить главного — того тёплого, тягучего, безошибочно узнаваемого запаха, который потянулся от омеги и обвил их обоих. И это не могло остаться незамеченным. Чанбин медленно провёл руками по груди Хёнджина, опустился ладонями ниже — к паху и бёдрам. Хёнджин закусил губу, чтобы не застонать, но проиграл сам себе, когда почувствовал лёгкий поцелуй на оставленной вчера метке. — Если ты позволишь, — прошептал Чанбин, пробегаясь пальцами по низу живота. Хёнджин кивнул, даже не открывая глаз. Он чувствовал жар, не обжигающий страстью, не мучительный, а тот самый, что тянет изнутри, заставляя тело просить прикосновения и близости. Мягко, неспешно. Без резких всплесков. Он двинулся чуть вперёд, а потом — так же медленно — сел обратно, позволяя альфе направить их. Скользкое касание в воде — и вздох, лёгкий, влажный, сорвавшийся с губ. Течка вновь набирала обороты, и каждое прикосновение отзывалось внизу живота сладким, глубоким желанием. Чанбин опустил руку ниже, водя пальцами по внутренней стороне бёдер, не торопясь, выжидая, пока Хёнджин сам не подался ближе, не выгнулся, не заскользил в воде, приглашая. — Можно?.. — голос альфы почти не дрожал, но был тише обычного. Он не торопил. Не требовал. Хёнджин просто обернулся, влажными губами коснулся его щеки и прошептал: — Нужно. И в этих словах не было обречённости. Только тихое спокойное принятие — желания, природы, своего тела, и того, кто сейчас рядом. Когда Чанбин вошёл в него, это было не как ночью — не мощным и неотвратимым, а тягуче мягким. Тёплая вода обнимала их обоих, как кокон. Хёнджин закрыл глаза, запрокинул голову и прижался затылком к плечу альфы, выдыхая негромко и глубоко. — Не отпускай… — тихо прошептал он, и Чанбин обвил его руками, выполняя просьбу. Они двигались медленно. Так, будто всё время мира принадлежит только им. Вода чуть плескалась, но не отвлекала. Напротив — позволяла телам скользить мягко, без усилия. И в этом движении не было спешки — только чувственная, глубокая близость. Не страсть — а ощущение, что они полностью совпали. Хёнджин дышал прерывисто и часто. Его тело отзывалось — лёгким жжением, тёплой тягой, сладким, затуманенным ощущением наполненности и безопасности. Он чувствовал каждую деталь: воду между пальцами, ладони Чанбина на животе и груди, губы, скользнувшие к плечу. Он ощущал каждый неспешный толчок внутри, слышал каждый тихий вздох над ухом. Хёнджин не срывался в оглушающий оргазм так, как ночью, он погружался в удовольствие медленно, с головой. Он даже не осознавал, какие просьбы вылетали из его рта и что Чанбин на них отвечал, он просто слышал мягко рычащий голос альфы и растворялся в нём. Сейчас он не думал про великую миссию зачатия наследника, возложенную на него Советом. Сейчас он не думал ни о ком, кроме них двоих.

***

Слуги только-только сменили простыни, и в спальне повис запах свежести и травяных масел, но он всё равно не мог заглушить того, что тянулось от кожи Хёнджина и витало в воздухе, как невидимая вуаль. Альфа ушёл всего несколько минут назад, а тело уже тосковало. Хёнджин сидел на постели в халате, едва стянутом на талии. Волосы влажно прилипали к вискам. Он ещё чувствовал остатки воды, прикосновений — и чуть заметное жжение внизу живота, не резкое, но обостряющее ощущения. Когда дверь открылась, он вздрогнул. Привычно-родной карамельный запах Джисона показался сейчас до жути неуместным и даже раздражающим. Хёнджин тряхнул головой, будто пытался вытряхнуть оттуда спятивший инстинкт, кричащий, что никаких запахов от посторонних омег в их с альфой спальне! — Ваше Величество, — тихо произнёс Хан, с вежливым поклоном, но глаза его сразу скользнули по лицу друга. — Я… прости, если рано. Я спросил разрешения. Чанбин сказал, что мы можем поговорить. Хёнджин сглотнул, не в силах сразу ответить. Он кивнул и показал на дверь в гостиную, и Джисон без вопросов вышел туда. Он не улыбался, как обычно, и смотрел с пристальной осторожностью, особенно, когда Хёнджин вышел тоже, едва запахнув полы халата. — Ты… как себя чувствуешь? — спросил Хан мягко, будто боясь ранить. Хёнджин закусил губу. Горло сжалось. Он чувствовал себя непристойно живым, слишком телесным, чтобы сейчас держать королевскую осанку. Всё внутри было расплавленным и лёгким, а кожа горела от удовольствия и стыда. — Хорошо, — почти прошептал он, не глядя. — Просто… ещё держит. Джисон кивнул, чуть склонив голову. Его взгляд стал ещё острее. — Он… был с тобой бережен? Хёнджин только прикрыл глаза. Он буквально чувствовал, что всё тело вспыхнуло — от лица до колен. Дыхание стало глубже, неровнее. Он знал, что Джисон спрашивал не из праздного любопытства, но этот вопрос прямо сейчас — был слишком личным, слишком… — Очень, — выдохнул он наконец. — Слишком. Он снова опустил взгляд, спрятал руки под тканью халата. Ладони дрожали. Не от страха — от остаточного жара. Запах Чанбина всё ещё витал в воздухе, и всё, чего Хёнджин хотел, — это уткнуться в его шею и снова спрятаться в крепких руках. — Прости, — вдруг сказал Джисон. — Но я должен был спросить. Прошли почти сутки, и Чанбина видели всего раз и то — утром. Просто… я волновался. И не только я, если говорить откровенно. — Я знаю, — Хёнджин покачал головой. — Всё правильно. Это всё… правильно. Просто телу всё ещё хочется, — он сглотнул и, наконец, поднял на Джисона глаза. — А я не понимаю, где в этом всём я сам. Джисон смотрел с участием и немного покрасневшими щеками. Несколько секунд он молчал, а потом, мягко, сказал: — Если ты позволил себе почувствовать удовольствие, это не делает тебя кем-то другим. В конце концов, это лучше, чем мученически страдать от… любого движения. Хёнджин выдохнул, сжал ткань на коленях. — А если я хочу снова? Прямо сейчас? — спросил он глухо. — А он ушёл, потому что что-то там кому-то нужно показаться на глаза, чтобы никто не подумал, что мы тут скончались в прямом смысле слова. Джисон хохотнул и привычно потянулся похлопать Хёнджина по плечу, но тот ушёл от прикосновения и посмотрел на друга виновато: — Прости, Ханни. Но меня буквально выворачивает от мысли, что мой альфа вернётся и почувствует запах другого омеги. У меня вообще внутри сейчас сидит что-то истеричное и орёт, что он там по коридорам ходит и все перед ним ноги раздвигают. И я прекрасно понимаю, что это буквально самая тупая мысль, которая когда-либо приходила мне в голову. — Боже мой, Величество, — расхохотался Джисон. — Не переживай, он попал в руки Минхо, едва выйдя из комнаты, а к Ли вообще в целом может подойти только самоубийца, так что лучшего сопровождающего не найти. Хёнджин усмехнулся и кивнул, но тут же почувствовал, как что-то тяжёлое и тёмное со всей силы впечаталось в затылок: к Ли Минхо очень легко и свободно мог подойти Ли Феликс. Тот самый, с набором идеального омеги: манящим запахом, сладким голосом, светлой улыбкой и изящной грацией. Тот самый, который несколько лет сопровождал Чанбина за границей. Тот самый, с которым его муж меньше недели назад приехал в ночи в одной карете. Джисон, заметив, как Хёнджин побледнел и вцепился в несчастную ткань халата, тут же вскинулся обеспокоенно. — Ты чего? Хёнджин молчал, глядя в пол. Мысли путались, будто их забили в крошечную клетку: разъярённые, истеричные и совершенно неуместные. Он сам себе не нравился. Совсем. Но ощущение, будто ему наступили на грудную клетку, не отпускало. — Это глупо, — прошептал он наконец. — Я просто… я не понимаю, откуда это вообще. Я сижу тут, у меня ещё течка не прошла, и я… ревную. Хотя ревновать нельзя и вообще бессмысленно. Он покачал головой, будто пытался вытрясти из себя весь этот абсурд. У Джисона натурально округлились от удивления глаза: — К кому? — осторожно спросил Хан. — К Минхо? — Нет, — Хёнджин фыркнул. — Я до сих пор немного удивляюсь, как они дружат вообще, Минхо же… он как глыба саркастичного мрамора с улыбкой палача. Его можно только уговаривать не убить дипломата. Я не о нём. — Тогда к кому? Хёнджин сглотнул и вдавился спиной в подушки, чувствуя, как снова становится жарко — от стыда. — К Феликсу, — выдохнул он. — Это же бред, Джисон. У Феликса просто… у него этот образ идеального омеги. Он вежливый, добрый, у него голос мягкий, он двигается так, будто у него в венах мед, а не кровь. И он знает Чанбина. Годы его знает. А я… Он замолчал, прикусив губу. Слово «новенький» показалось каким-то слишком жалким. Джисон вздохнул и мягко уселся рядом, не касаясь. — Величество, ты вообще слышишь себя? Ты сидишь и объясняешь, что тебе неловко, потому что твой муж общается с красивым омегой. Это, вроде бы, стандарт. Такое бывает. И ты не должен себя за это казнить. Хёнджин слабо пожал плечами. Если бы они с Чанбином женились по любви, тогда это можно было бы объяснить. Но Хёнджин и видел-то мужа не больше десятка раз, заставил его жениться, полностью изменил ему жизнь. Хёнджин не имел права на ревность, даже если она обоснованная. Но из-за течки внутри всё обрывалось и ревело, стоило хотя бы на секунды представить, что Чанбин прикоснётся к другому омеге. — Это ненормально, Ханни, ненормально, — простонал Хёнджин, закрывая лицо рукой и с трудом сдерживаясь от того, чтобы не ударить себя кулаком. — Три дня назад я мучился чувством вины, потому что думал, что разрушаю его отношения с Ли Феликсом, а сейчас я в шаге от того, чтобы изгнать этого Ли Феликса из страны королевским указом. Просто потому, что он омега и знаком с моим альфой. — Ну, — протянул Джисон осторожно, — это нормально? Не в плане изгнать, конечно, но… ревновать? В твоём состоянии… — У меня течка, Джисон, а не слабоумие, — чуть раздражённо выдохнул Хёнджин. — Хотя в чем-то похоже, конечно. Вчера утром я заставлял себя дышать и пройти всё это с честью, а сегодня рыдал в подушку, потому что проснулся один. А потом рыдал, потому что он, оказывается, не бросил меня использованным и ненужным, а просто умыться вышел и о завтраке распорядился. А потом я потащил его в ванну, чтобы он там меня всего изнежил, но стоило ему сказать три слова про мой запах — и всё, отменяйте нежность, дайте секс. — Это гормоны… — попытался вставить Джисон, но Хёнджина уже понесло. Он итак почти месяц варился в собственных страхах, сомнениях и нарисованных воображением ужасов, что теперь ему надо было выговориться. Хван всплеснул руками, откинувшись на спинку так резко, что чуть не скинул со стола блюдо с фруктами. — Гормоны? ГОРМОНЫ, Джисон? Это не гормоны, это чёртова революция внутри организма! Это не «ой, я немного чувствительный», это «закройте границы и посадите моего мужа под замок, потому что мне привиделся его взгляд на другого омегу!» — То есть, стандартное состояние для альфы, только наоборот? — уточнил Джисон, подперев подбородок рукой. — Забудь всё, что мы читали в учебниках, — отозвался Хёнджин. — А романы эти вообще можно выкинуть, их писали идиоты. Альфы, может, и собственники, но почему никто не говорил, что омеги вообще с катушек слетают? Я буквально хочу обвиться вокруг мужа и рычать на всех, кто подойдёт к нему ближе, чем на пять метров. — Наверное, это хорошо? — неуверенно подал голос Джисон, но Хёнджину в его монологе никто не был нужен. — Знаешь, я думал, что буду ползать по полу и взывать к небесам, — пробормотал Хёнджин, уже не столько жалуясь, сколько уткнувшись лбом в ладонь. — А в итоге… Это как… как будто мир сужается до одной точки, и ты в ней, и твой альфа, и вообще ничего больше не существует. Никаких Советов, указов, даже моего тронного зала! Есть только запах, голос, руки… и ощущение, что если он уйдёт — ты сдохнешь. Вот знаешь, Джисон, мне девятнадцать лет, и я с полной уверенностью могу заявить, что лучший момент моей жизни был ночью, когда альфа укусил меня во время сцепки, трахая с узлом. В конце своей речи Хёнджин драматично откинулся на подушки, взмахнув руками. Джисон, который и без того последние минуты выглядел так, будто переосмысливал каждое своё жизненное решение, которое привело его в этот день в эти покои, покраснел весь. У Хёнджина кожа тоже горела, но он пока не мог точно сказать, от смущения, воспоминаний или внутреннего жара, который опять начал пульсировать в теле. — Когда я принимал эликсир, то чувствовал себя сонным, раздражённым или грустным, — со вздохом сказал Хёнджин. — Да ты и сам знаешь. А сейчас я хочу Чанбина постоянно. Не просто какого-то альфу, а именно его. И то, что он не рядом в данную минуту, вызывает у меня тревогу и недовольство. Но умом-то я понимаю, что это глупо. — Если бы в течку мы вели себя разумно, то нам не нужно было бы вообще эти отвары пить, — пожал плечами Джисон. — И это нормально ведь, хотеть мужа, зачем-то же вы ведь поженились. — Я просто… — Хёнджин вздохнул. — Столько разговоров, столько историй, когда омега хоть и испытывает физическое удовольствие, морально чувствует себя изнасилованным. Я боялся этого, Ханни, настраивал себя на терпение, но получилось… вообще не так. Я никогда в своей жизни не чувствовал себя более нужным и желанным, чем за прошедшие ночь и утро. — И тебя это пугает? — проницательно спросил Джисон. — До ужаса, — признался Хёнджин. — У нас ведь вынужденный брак. Мы не влюблены друг в друга, мы исполняем свой долг. Но сегодня я подумал, что могу… влюбиться в него, и это… Хёнджин не договорил, просто взмахнул рукой, словно мог одним жестом описать все свои беспорядочные мысли. Джисон сочувственно потянулся к нему, но остановился, вспомнив, что сегодня не вариант. Хёнджин опять виновато улыбнулся ему, но затем замер и повёл носом, как охотничья собака. И не прошло и минуты, как дверь открылась и в комнату зашёл Чанбин. Хёнджин постарался сделать вид, что разговор шёл о королевских делах, а вовсе не о том, как ему хотелось залезть на альфу прямо сейчас. Ещё и запах Джисона начал раздражать с удвоенной силой. — Я передал Совету, что ещё пару дней мы не сможем приступить к выполнению своих обязанностей, — сказал Чанбин, глядя на Хёнджина непонятным тёмным взглядом, заставляя того ёрзать и краснеть. — Джисон, не мог бы ты уйти? Прости, что прошу об этом, но твой запах сейчас вызывает некоторое напряжение. И я буду благодарен, если ты распорядишься, чтобы слуги, которые будут к нам заходить, были бетами. — Конечно, Ваше Величество, — тут же вскочил с места Джисон. — Немедленно покидаю вас и обязательно сделаю все распоряжения. Пожалуйста, отдохните, как следует. Хёнджин смотрел, как Джисон выскальзывает из комнаты, прикрыв за собой дверь с едва уловимым шорохом, — и на миг захотел метнуться следом. Просто чтобы убежать от жара, что накатывал изнутри, обжигал кожу, делал движения неловкими, а дыхание — слишком частым, как будто он пробежал весь дворцовый сад. Он ровнее сел на диване, скрестил ноги и попытался выглядеть царственно. Или хотя бы не выглядеть так, будто ему хочется наброситься на мужа с первобытным воплем. — Всё в порядке, — пробормотал он, хотя Чанбин даже ничего не спрашивал. Тот не ответил. Просто подошёл ближе и остановился прямо напротив, глядя на него с тем самым непонятным выражением. Не ярость. Не вожделение. Что-то тёплое, плотное, стягивающее воздух между ними. — Ты дрожишь, — сказал он спокойно. — Нет. Это… просто тянет. — Где именно? — Где-то между горлом и бедрами. Не лезь в анатомию, — отмахнулся Хёнджин, пытаясь не смотреть на его руки. Те самые руки, что ласкали его в ванной. Что держали в брачную ночь, гладили, тянули к себе одновременно с такой бережностью и страстью, что от одного воспоминания у Хёнджина сладко свело живот. Он поднялся. Слишком резко. Чуть пошатнулся, но удержался и заставил себя стоять ровно и делать вид, что так и было запланировано. — Всё в порядке, — снова сказал Хёнджин, на этот раз тише. Почти всхлипом. — Я просто… просто немного… — Горишь, — закончил за него Чанбин. И тогда Хёнджин сдался. Он сам потянулся вперёд, обвил руками шею мужа и припал губами к его щеке. Потом к скуле. Потом к уху, легко, чуть влажно, с коротким всхлипом дыхания, будто он сам не ожидал, как сильно этого хотел. — Возьми меня, — прошептал он. — Здесь. Сейчас. Пока я ещё в состоянии говорить словами. Чанбин прижал ладонь к его спине, будто проверяя: не слишком ли быстро? — Уверен? — Не смей спрашивать, — прошипел Хёнджин и прикусил мочку уха. Чанбин поймал его губы в поцелуе — крепком, затягивающем, сдержанном только потому, что руки были заняты, развязывая пояс королевского халата. Ткань скользнула по плечам, обнажая шею, ключицы, грудь. Хёнджин задохнулся от прикосновений, что шли следом — будто волна накрывала его снова, как в ту ночь. Он откинулся на спинку дивана, запрокинул голову, позволяя альфе склониться над ним. Не было слов. Не было нужды в них. Были руки, губы, тепло, что тянуло изнутри, и сладкая покорность, которой он сам себе позволил. И пока их тела вновь находили друг друга, медленно и с нарастающей страстью, Хёнджин впервые не чувствовал в этом ни стыда, ни страха. Только пьянящее ощущение того, что он хочет, и этот альфа — его. Спина Хёнджина мягко опустилась в подушки дивана, а тёплая тяжесть Чанбина сверху не давила — наоборот, укрывала. Как плотное, тёплое одеяло, которое не хотелось скидывать. Губы скользили по его шее, груди, спускались ниже, но не спешили. Каждое касание было будто проверкой: хочешь ли ты этого? Всё ли хорошо? И Хёнджин хотел. Так сильно, что с трудом сдерживал стон, когда Чанбин тепло и неторопливо провёл языком по внутренней стороне бедра. Тело Хёнджина уже давно не слушалось разума: всё сжалось в ожидании, в том напряжённом состоянии, когда от одного правильного движения можно было вспыхнуть. — Ты дрожишь, — снова повторил Чанбин, только теперь голос был хриплым, низким, будто и он с трудом удерживал себя от того, чтобы просто взять и забыть всё на свете. — Я… хочу, — прошептал Хёнджин, выгибаясь к нему навстречу. — Но я… я боюсь, что потеряю себя. Снова. Чанбин остановился и поднялся — их глаза встретились. Он накрыл ладонью щеку Хёнджина, большим пальцем нежно провёл по скуле. — Потеряйся. Я найду. Эти слова прорвались сквозь барьеры, которых Хёнджин сам даже не осознавал. Он обвил Чанбина ногами, притянул ближе и поцеловал сам — жадно, глубоко, с жаром, от которого захватывало дыхание. Когда Чанбин вошёл в него, это было не рывком страсти, а как медленное погружение в пульсирующее, тёплое море. Хёнджин задыхался — от полноты. От того, как его тело отзывалось на каждое движение, на каждое поглаживание, на каждый поцелуй, что оставался на коже, как метка: ты — мой. Чанбин двигался сдержанно, ласково, с вниманием к каждому его ответному движению, к каждому тихому вздоху. Он шептал ему в ухо что-то бессвязное — просто звук, просто присутствие, которое удерживало Хёнджина на грани реальности, не позволяло сорваться в слишком яркое и безумное. — Ты прекрасный, — прошептал Чанбин, наклоняясь, чтобы поцеловать уголок губ. — Теплый. Чуткий. Я рад, что ты доверил мне себя. Хёнджин выгнулся под ним, и сердце колотилось где-то в горле. Он не мог говорить. Не мог думать. Он был только ощущением, только жаром, только теплом, что принимало и просило ещё. — Чанбин, — сорвалось у него с губ дрожащим, хриплым голосом. — Пожалуйста… быстрее… Чанбин ускорил ритм, всё ещё удерживая в этом темпе не страсть, а нежность. Словно всё, что происходило между ними, было не плотским актом, а признанием — в том, что даже без слов можно чувствовать так сильно. И когда Хёнджин достиг пика, сжался, выгнувшись и вскрикнув, он чувствовал не стыд и не растерянность — только свободу.