Когда пион коснётся древа

Зал был полон света. Высокие своды укутаны тончайшими тканями, будто облаками, что спустились с неба, чтобы стать свидетелями союза. Мозаичные окна рассыпались цветом по белоснежному мрамору пола. Музыка была лёгкой, как утренний ветер, — ни слишком величественной, ни слишком интимной. Прелюдией к началу чего-то важного. Каждое движение, каждый шорох ткани и стук каблуков отдавался в теле Хёнджина будто в сотню раз громче. Он стоял в центре, одетый в свадебный наряд короля: нежный оттенок жемчужного, тонкая вышивка по вороту и плечам, длинная мантия, отороченная мехом серебристой лисы — символ достоинства династии. Волосы гладко убраны назад, тонкий, не кричащий ободок короны с драгоценными камнями, на висках — украшения с золотыми подвесками, в глазах — шторм. Он держался прямо. Как король. Но внутри… внутри всё горело. Чанбин вошёл под звуки арф, медленно и уверенно, сдерживая силу в каждом шаге, в каждом движении. На нём был тёмный свадебный камзол, выточенный по фигуре, с вышитыми эмблемами новой принадлежности — мужа короля, короля-консорта. В ткань были вплетены глубокие оттенки бордо и синего, а на груди — тонкая цепочка с гербом рода Со. И с каждым его шагом воздух между ними густел. Хёнджин чувствовал, как поток тонкого древесного и ягодного аромата медленно заполняет пространство, обвивая его разум, касаясь самой сути. Чанбин впервые снял браслеты — он пришёл весь, без масок, без защиты. И это пугало и будоражило одновременно. Вокруг сидели гости. Члены Совета в парадных костюмах и с благостными лицами, будто и не они вовсе заставили это действо разворачиваться. Родители Чанбина — довольные новым положением сына. Великая Госпожа Им с гордой прямой осанкой. Герцоги, маркизы, графы — один сплошной поток лиц, из которых Хёнджин с трудом вылавливал знакомые. Сынмин стоял в парадной мантии певца, с лёгкой улыбкой и обеспокоенным взглядом. Он был рядом с музыкантами и поглядывал на них так, что ошибиться для них — значило умереть после торжества особо мучительной смертью. Ян Чонин, красивый и прямой, в парадной мантии Ученика Академии Алхимии, сидел рядом с родителями Чанбина и держал руки на коленях, но пальцы подрагивали, а взгляд немного нервно скользил по остальным гостям. Минхо стоял рядом с Сынмином и смотрел отстранённо, но взгляд его задерживался то на Чанбине, то на нервно стоящем недалеко от Хёнджина Джисоне — тот, ловя этот взгляд, выглядел как человек, у которого сердце стучит в два раза быстрее нормы. А рядом с Чонином, почти невесомо сидел Феликс. Светловолосый, с открытым лицом, в одежде Переводческого корпуса, но с аурой омеги, которую невозможно было не почувствовать. Бан Чан стоял немного в стороне от главного прохода, там же, где и остальные члены Совета. Он был спокоен, но взгляд то и дело пробегал по залу, словно не мог ни за что зацепиться или намерено от кого-то скрывался. А Хёнджин… чувствовал, как в теле разгорается пламя. Его течка приближалась, нарастала как прилив, медленно, неумолимо. Внутри — тревога, возбуждение, страх, желание. Всё смешалось. И запах Чанбина, этот аромат дерева и ягод, не просто дразнил — он обволакивал. Он говорил: я здесь. я твой. я пришёл. И всё, что хотелось сделать Хёнджину — либо сбежать, либо шагнуть навстречу. Но он стоял. Как положено королю. Церемониймейстер шагнул вперёд. — День, в который соединяются две судьбы. День, когда сердце короля обретает защиту, а корона — опору. Мы здесь, чтобы засвидетельствовать союз Его Величества Хван Хёнджина и герцога Со Чанбина. Голоса затихли. Воздух стал плотным, как мёд. Чанбин встал напротив. Их разделяло меньше метра. Их глаза встретились. — Хван Хёнджин, — продолжал голос церемониймейстера. — Признаёшь ли ты этого альфу своим спутником, защитником, мужем и опорой в жизни и в правлении? Хёнджин кивнул. — Признаю. Голос его дрогнул едва слышно. — Со Чанбин, — обратился к нему церемониймейстер. — Обещаешь ли ты быть рядом, защищать, поддерживать, нести ответственность не только за короля, но и за страну, ставшую твоей? — Обещаю, — чётко сказал Чанбин. Тон, от которого у Хёнджина будто прошёлся ток по позвоночнику. Он не мог понять, была ли в нём искренность, но сила — определённо была. Они протянули друг другу руки. Хёнджин почувствовал, как ладони соприкасаются — тепло, плотно, живо. Церемониймейстер уступил место Арх-алхимику, который обвил их запястья шёлковым платком, завязывая символический узел, а после нанёс алхимические рисунки: тонкий и серебряный на запястье Хёнджина — омега, луна; золотой и широкий на запястье Чанбина — альфа, солнце. Затем брызнул на их ладони масло жасмина, который они растёрли пальцами, и подал чашу с эликсиром сначала Чанбину, а после — Хёнджину. Запах жасмина и сладость эликсира смешались и ударили в голову, туманя на пару секунд разум. — Да будет этот союз благословлён. Перед предками, перед нацией, перед всей природой этого мира. Снаружи ударил гонг, разнося весть не только по дворцу, но и по всему королевству. Брак был заключён. Хёнджин едва успел вдохнуть, как место Арх-алхимика занял Верховный старейшина, а Чанбин отпустил руку Хвана и вместо этого опустился перед ним на колени. Голос Ю Ёнмёна звучал торжественно и сильно, был глухим, но не дорожал: — Со Чанбин. Ты, альфа из рода Со, ныне стоишь перед королём, избранным волей Совета и народа по праву рождения, и пред тобой лежит долг — быть супругом, защитником, союзником. Чанбин слегка кивнул. — Ты присягаешь хранить верность королю Хван Хёнджину, быть ему опорой в радости и в буре, уважать его волю, чтить его честь, защищать его тело и душу и нести с ним бремя трона? — Да, присягаю, — чётко ответил Чанбин, голос его не дрогнул. Старейшина развернул свиток, который держал в руках. Прочёл слова клятвы, и Чанбин повторил их вслух — твёрдо, торжественно, без запинки. Каждое слово будто впечатывалось в каменные стены и память Хёнджина навсегда. Когда он замолчал, Ю Ёнмён свернул свиток и кивнул церемониймейстеру, и тот с поклоном на бархатной подушке передал ему корону. Она была особенной: меньше королевской, но украшенная родовым символом объединения — два переплетённых кольца. Символ союза, равенства и ответственности. Её касались только во время клятвы, и носить её мог только супруг монарха. Старейшина взял корону в руки и подошёл к Чанбину. — Отныне и впредь Со Чанбин, сын герцога Со, вступивший в союз с Его Величеством Королём Хван Хёнджином, признаётся Королём-Консортом, с закреплённым титулом «Высочайший супруг», — он осторожно опустил корону на голову Чанбина. — Пусть твоя верность будет крепка, а союз — долог. Тишина. Потом — глухой удар посоха о мрамор пола. Один. Второй. Третий. Традиция. Призыв к молчаливому принятию нового порядка. Хёнджин всё это время не отводил взгляда. Смотрел, как Чанбин поднимает голову с короной на голове. И в этот момент… что-то внутри качнулось. Всё стало необратимым. Всё стало реальным. Теперь он был не просто альфой, женихом, претендентом, кем-то будущим. Теперь он стал его мужем.

***

Пир был роскошным. Во дворцовом зале горели сотни свечей — в высоких канделябрах, в хрустальных лампах, на столах, и их свет отражался в бокалах, в золотых нитях скатертей, в драгоценностях гостей. Воздух был пропитан пряностями и жареным мясом, мёдом и цветочными настоями, смехом и вином. Музыка лилась мягким фоном, позволяя разговорам не терять лёгкости. Хёнджин сидел на возвышении рядом с Чанбином. Тронные кресла были заменены на свадебные: обтянутые шёлком, с резными подлокотниками, покрытые тканью с вышитым гербом их нового союза. Сверху — гирлянды из белых и синих цветов. Всё было красиво. Всё было правильно. Кроме одного. Тело горело. Не от стыда. Не от волнения. От приближения. Хёнджин чувствовал, как каждая минута медленно сдвигает его границы — от лёгкого жара к тому, что уже невозможно игнорировать. Кожа будто пылала изнутри. Ткань свадебной мантии, казавшаяся ранее невесомой, теперь давила, душила. Воздух не насыщал. Пальцы дрожали, и он прятал их под столом. И рядом — Чанбин. Спокойный. Уверенный. Он не касался Хёнджина, даже не смотрел слишком долго, но его запах… Тот самый. Сильный, тягучий, ягодно-древесный. Пронзающий. Возбуждающий. И всё в Хёнджине отвечало на него. Он старался не подавать виду. Улыбался, когда Бан Чан поднял тост. Аплодировал, когда Сынмин исполнил нежную песню. С благодарственным кивком принял поздравления Чонина. Перехватил взгляд Джисона, который, кажется, всё понял раньше всех — и только чуть качал головой, тихо, понимающе. Смотрел на танцы Минхо, который своей грацией словно бросал вызов традиционной границе между движениями альф и омег. Слушал беззаботный, чистый и звенящий, смех Феликса. Не смотрел на Чанбина, потому что не смог бы вынести прямого взгляда и не выдать собственного состояния. Когда музыка стала быстрее, когда бокалы наполнялись не в первый раз, когда гости стали выглядеть пьяно, весело и расслабленно, неожиданно наступила тишина, в которой раздался переливчатый звук флейты. Сердце пропустило удар. К новобрачным медленно и торжественно подошёл Арх-алхимик с чашей в руках. Один глоток для альфы, один для омеги — чтобы союз был прочным, а ночь принесла плоды, укоренив семя. В зале все торжественно молчали, чтобы не нарушать это таинство. Хёнджин поднялся медленно. И тут же почувствовал, как десятки пар глаз устремились на него. Шёпот. Тишина. Потом — аплодисменты. Поздравительные, радостные. Кто-то вскрикнул что-то вроде «Счастья!» и «Да будет ночь благословенной!». Хёнджин едва улыбнулся. Он не помнил, как взял поднявшегося вместе с ним Чанбина за руку. Просто сделал это. Пальцы альфы были тёплыми, надёжными, обволакивающими. Они шли через зал, по ковру, между гостей, между свечей и теней, сквозь вновь тихо заигравшую музыку и цветы, как сквозь водопад. Каждый шаг — как удар сердца. Каждый удар — как зов тела. Двери в их покои были впереди. И за ними — всё, что пугало. Сегодня ночью он больше не будет просто королём. Сегодня ночью он станет омегой для своего альфы.

***

Уже переступив порог покоев — не его старых, а новых, супружеских, с огромной кроватью, украшенной благопожеланиями счастливого союза, — Хёнджин вдруг понял, что так и не поговорил с Чанбином о том, как будет проходить их ночь. Не рассказал, как сердце начало колотиться от страха неизвестности ещё несколько недель назад. Не придумал, как убедить альфу отнестись с бережностью и вниманием, чтобы при этом не умолить его природного главенства. А сейчас, отрезанный от других запахов, Хёнджин едва ли мог что-то сказать. Не потому что боялся, а потому что тело стремительно предавало, загораясь желанием даже от невинного соприкосновения пальцев. Хёнджин ещё не потерял голову окончательно, но был уже где-то на половине пути. Чанбин не сказал ни слова, только закрыл за ними дверь и медленно повернулся к нему. Его взгляд был спокоен, внимателен и в то же время полон того странного внутреннего жара, который Хёнджин ощущал всей кожей, даже не вникая в смысл. Альфа шагнул ближе, и король ощутил, как в грудь ударило пульсирующее напряжение. — Если тебе страшно, — Чанбин заговорил негромко, впервые перейдя на неформальное общение, почти шёпотом, — ты можешь сказать. Или ничего не говорить. Просто дай знать. Хёнджин едва заметно кивнул. Он не знал, как объяснить, что ему не страшен сам Чанбин — ему страшна эта неизведанная граница, к которой он шёл, сам того не осознавая, с того самого момента, как подписал указ о браке. Чанбин приблизился, но не коснулся. Только потянулся и, с чуть заметной заминкой, убрал прядь волос с его виска кончиками пальцев. Словно щадил, но непонятно, кого именно. — Ты пахнешь… — пробормотал он, замирая. — Совсем по-другому. И… так сильно. — Прости, — вырвалось у Хёнджина. — Не за что, — мягко ответил Чанбин. — Это прекрасно. Он осторожно снял с него верхнюю накидку, дыша ровно, будто сдерживая сам себя, и Хёнджин поймал себя на мысли, что впервые за вечер его не трясёт от страха. Его трясёт от предвкушения. Каждое прикосновение Чанбина — к шее, к плечам, к запястьям — было как утешение, как будто альфа знал: всё, что сейчас нужно Хёнджину — это неторопливость. Без рывков, без грубости. Он не сорвал с него одежду. Он даже не поторопился. Наоборот — как будто проверял, не отпрянет ли омега, не испугается. — Я не буду спешить, — сказал Чанбин, и взгляд его задержался на губах Хёнджина. — Если ты позволишь. Хёнджин не ответил — просто кивнул. Он не знал, что говорить в такие моменты. Но внутри него уже рвался наружу инстинкт — не страха, а желания. И пока Чанбин потянулся к нему, чтобы впервые поцеловать, он успел подумать только одно: если бы кто-то спросил, кого он хотел бы рядом в этот момент — он бы всё равно назвал его имя. Когда губы Чанбина коснулись его впервые — в настоящем поцелуе, долгом и медленном, — Хёнджин почувствовал, как внутри него ломается последнее, что ещё держало самообладание. Это не был напор, не было настойчивости — только тепло и какое-то почти жалящее трепетное обожание, от которого защита стала казаться смешной. Чанбин не торопился. Даже наоборот — будто замедлял себя специально. Его ладони скользнули по плечам Хёнджина, осторожно поглаживая кожу через тонкую ткань, пока одна за другой не начали спадать застёжки его королевского наряда. Он не срывал — он будто раскрывал подарок, боясь порвать ленту. — Ты дрожишь, — тихо заметил Чанбин, прижав лоб к его виску. — Я… — Хёнджин сорвался на вдох, — я не могу больше притворяться, что что-то контролирую. — И не нужно, — отозвался Чанбин. Его голос был хрипловатым, но сдержанным. Плотным, как бархат, как вечерняя мгла. — Просто дыши. Он провёл ладонью по спине Хёнджина — вниз, к пояснице, нежно, почти обволакивающе. Течка становилась всё более явной: жар пронзал тело волнами, удары сердца отдавались внизу живота, а запах Чанбина, глубокий и тёплый, теперь казался Хёнджину не просто манящим — необходимым. Он уже не мог быть вдали — шаг, полушаг, и он прильнул к Чанбину всем телом, инстинктивно, как будто нашёл точку, где можно дышать. — Пожалуйста, — выдохнул он, не осознавая, о чём именно просит. Но Чанбин понял. Он уложил Хёнджина на простыни с такой мягкостью, словно омега был хрупкой статуей. Его пальцы были тёплыми, уверенными, скользили по бедру, по животу, расстёгивая застёжки, и с губ Хёнджина неожиданно сорвался стон от того, что тело горело. — Я не возьму тебя, пока ты не будешь готов, — сказал Чанбин, целуя его в шею, в ямочку под ключицей. — Но я сделаю всё, чтобы ты почувствовал, что это — не страх. Это — твоё желание. Хёнджин понимал, что постепенно теряет связность сознания. Его пальцы цеплялись за простыни, его бедра приподнимались сами собой, он стыдливо пытался не стонать, но всё тело предавало его. Альфа не сделал ещё почти ничего — только касался, гладил, целовал — но этого было достаточно, чтобы Хёнджин оказался в плену запаха, жара и нарастающего восторга. То, что пару недель казалось удушающим страхом, становилось чем-то совершенно иным, затапливающим до краёв не испытываемым раньше возбуждением. Он чувствовал, как Чанбин готовит его: мягкими, влажными поцелуями по плечами, ладонями на внутренней стороне бёдер, ласковыми поглаживаниями, от которых мурашки бежали по позвоночнику. Он был уже весь в огне. Бёдра подрагивали от нетерпения, всё внутри сжималось, умоляя, требуя — прикосновений, вхождения, альфу. Жар пульсировал внизу живота, вибрировал в каждой клетке, размывая сознание, но в этом размытом мире был один чёткий фокус — Чанбин. Хёнджин запрокинул голову, стиснул зубы, подавляя новый стон. Он чувствовал, как узкое влажное место между ног с каждым прикосновением Чанбина становится всё более чувствительным, всё более открытым, готовым, но сам альфа, чёрт бы его побрал, будто не спешил. Он ласкал его медленно, вдумчиво, с такой щемящей нежностью, что Хёнджин хотелось и выть, и плакать, и целиком отдаться ему прямо сейчас. — Почему ты… всё ещё… — выдох вырвался хриплым, — …не внутри? Чанбин поднял глаза. Он лежал между его бёдер, ладонью поглаживая внутреннюю сторону, как будто усмиряя дрожь. — Потому что твоё тело только начинает раскрываться. Ты ещё не до конца готов, — мягко, но сдержанно ответил он. — И если я войду сейчас, будет больно. А я не хочу, чтобы ты вспоминал нашу первую ночь с болью и думал, что только так можно. Хёнджин застонал — уже от отчаяния. Он чувствовал, как по бёдрам тянется вязкая смазка, как мир сужается до точки между ног, до запаха Чанбина, до этого затаённого, глубокого рёва внутри. Он хотел — нуждался. — Но я… хочу тебя. — Я здесь, — Чанбин провёл пальцем по его животу. — Я уже с тобой. Мы не спешим. Он целовал его так, будто вкушал любимое вино — медленно, наслаждаясь. Его язык коснулся кожи на внутренней стороне бедра рядом с пахом, а пальцы едва коснулись входа, там, где омеги были особенно чувствительны во время течки, — и Хёнджин выгнулся, издав рваный вскрик, почти крик. — Там, — простонал он, — там, пожалуйста… Чанбин усилил нажим. Мягко, осторожно. Пальцы скользнули глубже — слегка, едва оглаживая стенки. Хёнджин уже давно перестал хоть сколько-нибудь сдерживать свой запах, и теперь альфа, кажется, купался в нём. — Я чувствую, как ты раскрываешься, — прошептал он, склонившись к уху. — Совсем скоро ты будешь готов. И тогда я возьму тебя. Не просто как альфа — как твой муж. Как тот, кому ты доверился в первую ночь и кому будешь доверять в каждую последующую. Слова будто вонзались в самую душу. Хёнджин и не знал, что может хотеть кого-то так сильно. Он горел. Всё тело — огонь. Всё сознание — ожидание. Он чувствовал слёзы от желания, теряя контроль, подставляя шею в бессознательном жесте покорности, обнажая свой самый уязвимый инстинкт. — Хочешь, чтобы я укусил тебя сейчас? — шепнул Чанбин, уже гладя его по линии шеи, там, где должна была расцвести метка. Хёнджин зажмурился, мотнул головой. — Нет… — всхлипнул он. — Позже. Когда будешь внутри. Когда я почувствую, что… что уже всё. Чанбин поцеловал его там, где вскоре должен был оставить клеймо. Его пальцы теперь двигались внутри медленно, но уверенно, вызывая дрожь, расширяя, подготавливая. Хёнджин тёк под ним, кожа горела, как в лихорадке, запах впивался не просто в нос, а сразу в голову. И тогда, приоткрыв глаза, Хёнджин прошептал, впервые произнеся имя мужа: — Чанбин, пожалуйста… я… больше не могу. Альфа поднял голову, задержал взгляд, словно проверяя его состояние, и наконец выдохнул: — Хорошо. Тогда будь моим. Он вошёл в него медленно, как обещал. Пальцы Чанбина сжимали Хёнджину руку, их лбы соприкасались, дыхание срывалось с губ, рисунки светились на запястьях и медленно таяли — знак свершившегося союза. Тело откликнулось сразу — инстинктивно, глубоко, как будто в самый момент единения омега понял: вот, теперь я с ним, теперь я целый. Боль была. Но мягкая, растворённая в текучем, сладком жаре, который разливался от соединения. Хёнджин приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но только захрипел, ощущая, как альфа проникает глубже, заполняет его медленно и неотвратимо. — Боги, ты… — неожиданно выдохнул Чанбин, зарываясь лицом в его шею. — Ты такой… Хёнджин выгнулся, обвивая Чанбина ногами, впуская ещё глубже, будто уже сам не мог дождаться полного соединения. Кровь и жар бились в висках, в паху, под рёбрами. Он плакал — не от боли, от наплыва, от потребности. Слёзы катились по вискам, и Чанбин стирал их быстрыми поцелуями. Движения были медленными, покачивающими, словно волны. Чанбин дышал часто, неглубоко, явно сдерживая себя. Он смотрел на Хёнджина, прикасался к его телу будто к святыне, как к чему-то драгоценному, в нём не было ни капли алчного торжества. И Хёнджин тянулся навстречу, всё больше, всё сильнее. И вот в какой-то момент что-то в нём переломилось. Инстинкт прорвался наружу. Бёдра сами подались вверх, тело задрожало, и он застонал — уже не сдерживаясь, отчаянно, требовательно: — Быстрее… Чанбин… пожалуйста… Глаза альфы потемнели. Он втянул воздух, и Хёнджин понял — он тоже больше не может себя удержать. — Держись за меня, — выдохнул Чанбин, и в следующий миг толкнулся резче, глубже, вызывая крик. Уже не просто покачивания — толчки сильные, но всё ещё выверенные, чтобы не причинить боли. Хёнджин сгорал. Он рассыпался от каждого движения, и чем грубее становился ритм, тем более счастливым он себя чувствовал. Его тело само отзывалось, подстраивалось, принимало. — Ты мой, — глухо произнёс Чанбин, и это уже не было спокойной фразой. Это было рычащее утверждение, наполненное природной силой. — Да, — прошептал Хёнджин, выгибаясь. — Я твой, альфа. Чанбин опустился на локти, прижал его крепче, и поцелуи стали жадными, сбивчивыми. Пот, дыхание, стоны — всё слилось в одну раскалённую тягучую симфонию. Хёнджин чувствовал, как альфа теряет контроль. Он не был жесток, нет — но был настоящим. Мощным, горячим, как пульс в венах. Их запахи — пряный, острый альфовский и тягучий, сладкий омежий — теперь слились в одно. Воздух был как мёд, липкий, дурманящий. — Ещё… — простонал Хёнджин, теряя рассудок. — Ещё… Чанбин не ответил — только прижал его крепче, толкнулся снова, глубже, с рычанием, будто в нём больше не осталось слов. Только желание. Только омега под ним. Мир сузился до ритма. До переплетённых тел. До их пульса, до их жара. До конца, который с каждой секундой становился ближе. Хёнджин терял ощущение времени. Мир был тусклым и далёким за пределами тела, которое стонало и дрожало под каждым толчком Чанбина. Альфа двигался теперь быстрее, глубже, с тем неистовым напором, от которого у Хёнджина срывался голос. В груди горело, мышцы дрожали, и желание стало настолько острым, что он почти не мог дышать — только открывал рот, хватая воздух и имя мужа: — Чанбин… Чанбин, пожалуйста… Он не знал, чего именно просил. Больше. Глубже. Сильнее. Конца. Или, наоборот, никогда не заканчивать. Все желания перепутались, как и мысли. Как и их запахи — теперь полностью сплетённые, густые, как пар в тёплой воде. Чанбин рычал, уже почти не сдерживаясь вообще. Его пальцы скользнули вниз, обхватили бедро Хёнджина, подали его навстречу толчку. Их тела встретились резко, и Хёнджин вскрикнул, выгибаясь. Его пах пульсировал, скользкий, готовый — слишком готовый. — Такой жадный… — хрипло выдохнул Чанбин, целуя его в плечо, в шею. — Так хочешь меня. Кричишь об этом своим запахом, я с ума схожу. Хёнджин застонал, закусив губу. Он ощущал, как внутри всё сжимается, подрагивает, зовёт, тянет. Он уже чувствовал начало — лёгкое уплотнение у основания члена Чанбина, как предупреждение. Узел ещё не раскрылся, но был рядом. — Возьми меня, — прошептал он, схватив мужа за голову и посмотрев ему в глаза. — До конца. Целиком. И Чанбин потерял контроль. Вышел из Хёнджина, поймав недовольный скулёж, резко перевернул мужа на живот и вошёл снова, вызвав у того несдержанный крик. Толчки стали мощнее, безостановочные и глубокие. Альфа держал его крепко, прижимал, вжимал в подушки. Каждое движение отзывалось в Хёнджине вспышкой жара, сладкой судорогой. Он чувствовал, как узел начинает нарастать — сначала болезненно, потом восхитительно, наполняя, распирая, заставляя тело принять всё. — Боги… — простонал он, сжимая простыни. — Он входит… так глубоко… — Ты впускаешь меня, — прохрипел в ответ Чанбин, и в его голосе были слышны рычащие звериные нотки. — Так хорошо… Хёнджин закричал, когда узел стал полноценным, запер его. Стало тяжело — туго, распирающе, и он был заполнен до самого конца. Оттолкнуть было невозможно. Он чувствовал полную, всепоглощающую принадлежность. И ощущение было слишком ярким, слишком прекрасным. — Укуси меня, — выдохнул он сквозь слёзы, подставляя шею. — Укуси! Прямо сейчас! Альфа не стал переспрашивать. Его рот прижался к точке у основания шеи, где тонкая кожа пульсировала от напряжения, клыки оцарапали. И в следующий миг — боль. Острая. Мгновенная. А затем — всё залило жаром. Укус пронёсся по позвоночнику молнией. Мечтой. Молитвой. Наслаждением. Хёнджин вскрикнул, выгибаясь. Его тело сжалось, взорвалось, освободилось — он кончил судорожно, захлёбываясь в ощущениях, с криком, таким громким, что, казалось, его услышит всё королевство. На мгновение показалось, что под закрытыми веками расцвели звёзды, и Хёнджин потерялся в пространстве и времени. В сознании удерживал только муж, который вылизывал его шею после укуса и тяжёлыми толчками шёл к своему удовольствию. Хёнджин не мог даже двигаться, и только с замиранием сердца ловил чужие низкие стоны. И когда Чанбин кончил, Хёнджина чуть не скрутило снова в сухом оргазме. Узел пульсировал внутри него, сперма заполнила его разогретое нутро, и они с Чанбином оба содрогнулись в последнем, животном экстазе, сливаясь настолько, насколько позволяли тела. А затем — тишина. Только тяжёлое дыхание. Пахло сексом и их смешанными запахами, которые останутся на коже Чанбина надолго, а на Хёнджине — навсегда. Чанбин осторожно подхватил Хёнджина за грудь и медленно лёг на бок, чтобы не придавливать своим весом. Хёнджин с трудом мог дышать, но чувствовал себя хорошо: расслаблено и удовлетворённо, немного сонно, но очень сыто. Запах Чанбина укрывал его лучше, чем любое одеяло, а руки грели жарче, чем любой очаг. Они лежали, прижавшись телами, медленно возвращаясь в себя. Закат давно угас и ночь расцветала в своём тёмном великолепии. В покоях было тихо, только изредка что-то потрескивало в затухающем камине, напоминая, что мир всё ещё существует. Тепло Чанбина ощущалось особенно ярко — не только из-за сцепки, всё ещё держащей их вместе, но и потому, что он дышал рядом, согревая, убаюкивая. Хёнджин почти не двигался. Тело будто плыло в тёплой истоме, но разум медленно возвращался. Он чувствовал, как в нём всё ещё пульсирует волна от недавнего — внутри, в глубине, там, где всё ещё был Чанбин. Рука альфы скользнула вдоль бока Хёнджина, не спеша, будто прислушиваясь к его реакции, и остановилась на животе. Хёнджин чуть напрягся — не от страха, скорее от осознания. Именно это касание напомнило. Напомнило о том, почему всё это произошло. Зачем был весь этот день, шумный пир, взгляды советников, брачные рисунки, сцепка. Зачем была эта ночь. Чтобы был наследник. Не любовь. Не желание. Не счастье. А необходимость. Обязанность. Он лежал под рукой мужа — того, кого выбрал, но из-за того, что навязали. Внутри его тела, возможно, уже зарождалась жизнь, но пока что он чувствовал только отголоски наслаждения, к которому не был готов, но которое обрушилось на него волной. Но эта ночь не была не для них. Она была для того, кто родится потом.