Дракон и солнце.

Первое, что я помню — мягкий свет магической лампы. Сон отступал неохотно. Цеплялся за сознание липкими пальцами, утаскивал обратно в беспамятство каждый раз, когда я пыталась вынырнуть. А потом появился свет. Он не просто был тёплым, он был невозможным. Горячим. Золотистым, густым, как вытяжка из самого сердца дня, растёкшийся по стенам, как мед. Словно солнце — забыв о времени, о законах физики, о том, что ему тут явно не место — решило заглянуть в комнату на пару секунд. Не чтобы осветить. Чтобы пожалеть. Погладить по щеке. Мои глаза, отвыкшие от всего, кроме вязкой, непроглядной тьмы, реагировали судорожно — зрачки сжимались, будто пытались спрятаться от света, как от боли. Тело вздрагивало, словно у меня припадок. Я несколько секунд просто лежала, не понимая, где заканчивается сон и начинается реальность. Мир сузился до этого света — единственного, что не кусал, не рвал, не вонзал когти в сознание. Всё остальное было не здесь. Размыто. Словно я смотрела на происходящее сквозь медленно оседающую пыль заклинания. Пространство плавало, как если бы вода вдруг решила стать воздухом. Голова кружилась. Тело не отзывалось — чужое, онемевшее, как если бы кто-то заменил его иллюзией из пепла и закопал под заклятием невесомости. Сердце отбивало ритм барабаном изнутри черепа, а кровь текла слишком медленно, с усилием, как будто ей приходилось вспоминать, зачем вообще двигаться. Сквозь этот гул воспоминание — голос. Женский. Едва уловимый. Шепчущий. В нём было что-то острое — как соль на треснувшей коже. Или как слёзы, которые уже не капают, а иссушают изнутри. — Всё образуется, Солли. Просто доверься мне. Прошу. Мгновение и свет исчез. А вместо него появилось лицо. Слишком близко. Мужское. Словно бы для него пространство между нами не существовало, и воздух под кожей у него был моим воздухом. Он склонился надо мной так, что я чувствовала его дыхание — тёплое, почти обжигающее. С привкусом металла. С привкусом чего-то горького, как подгоревшая амброзия. Его губы шевелились. Но я не слышала слов. Только различала мимику — слишком отчётливая, как в кошмаре. А в глазах его — отблеск. Не света. Не заботы. А трепета. Восторга. Того самого, который появляется у охотника, когда он замечает, как у добычи перестали дрожать лапы. Потому что она сдалась. Он был красив. Опасно красив. Как те магические существа, о которых пишут в старых трактатах: не смотри им в глаза, не открывайся, не верь. Чёрные густые волосы, светлая кожа, глаза с чернотой в глубине — не тенью, нет. Бездной. Старой, как этот мир. Его пальцы легли на мои запястья. Горячие. Слишком. Как будто он держал их не чтобы успокоить. А чтобы не отпустить. Крепко. Насовсем. Белион. Он сказал, что мне около одиннадцати. Что я спала слишком долго. Что магия моя вышла из-под контроля — дикая, как ливень. Опасная, как рассерженный гиппогриф. И что её нужно сдерживать. Во имя моей же безопасности. Во имя мира. А потом — амулет. Янтарь. Яркий, как капля солнца, впаянного в металл. Камень, светящийся изнутри, как если бы в него заперли закат. Он сам надел его на меня. Легко. Почти нежно. Как медаль. Или как крест или ошейник. Но тогда я не знала разницы. И даже не вздрогнула. С того дня я больше не имела права покидать дом. Даже думать об этом становилось чем-то вроде кощунства — как будто одно только желание могло нарушить сложный, выверенный ритуал безопасности, который он построил вокруг меня, как клетку из драгоценных металлов. — Снаружи мир не такой добрый, как тебе кажется, Солли, — говорил он, перебирая мои волосы. — Люди боятся того, чего не понимают. А твою магию они не поймут. Поэтому я защищаю тебя. И я верила. Ведь амулет действительно помогал мне контролировать силу, что была слишком большой для моего маленького тела. Дом был огромным. Настолько огромным, что первые месяцы я постоянно терялась. Коридоры сворачивали не туда, куда должны были. Лестницы меняли направление. Некоторые двери открывались только по настроению. Другие вообще делали вид, что их не существует. Воздух пах старой магией. Пергаментом. Пылью. Воском от сотен свечей. И ещё чем-то сладким, едва уловимым, словно кто-то много лет назад разлил по дому мёд, а запах так и остался жить между стен. Картины разговаривали друг с другом. Иногда ругались. Иногда замолкали, когда я проходила мимо. В доспехах по ночам что-то скрипело. Часы отбивали время в разных концах дома так, будто между собой спорили. И магия, она была повсюду. Не показная. Она пряталась в мелочах. В книгах, которые сами перелистывали страницы. В лампах, вспыхивающих раньше, чем успевало стемнеть. В окнах, за которыми один и тот же сад выглядел по-разному в зависимости от настроения погоды. Поначалу мне казалось, что это самое удивительное место на свете. Потом я поняла, что удивительное не всегда значит доброе. Дом был слишком тихим. Слишком пустым. Словно его построили для сотни людей, а жили в нём только воспоминания. Новые платья, мёд, сладости, книги, ванны с ароматными маслами появлялись сами собой. Я никогда не видела того, кто их приносил. Никогда. Всё просто оказывалось на своём месте. Будто дом заранее знал, что мне понадобится. Или кто-то это знал. Со временем мне начало казаться, что особняк наблюдает за мной. Что каждая картина замечает, куда я пошла. Что каждая лестница помнит мои шаги. Что каждая дверь знает обо мне больше, чем я сама. А ещё был Белиан. Он всегда знал, где я. Даже когда я была уверена, что осталась одна. Книги тогда были для меня всем. Дом был полон книг. Старых, новых, магических, обычных. Некоторые пахли пылью и сухими травами, другие — чернилами, словно их только недавно поставили на полку. Я читала всё подряд: учебники, сказки, сборники заклинаний, чьи-то дневники, философские трактаты, которые понимала через слово. И постепенно из этих обрывков начала собирать картину мира. Что есть магия. Что есть контроль. Что есть изоляция. Что за стенами дома существуют города, школы, семьи. Что дети моего возраста ходят по улицам, ссорятся, дружат, падают с мётел, получают плохие оценки и возвращаются домой. Что мир снаружи живёт по своим законам. И чем больше я узнавала о нём, тем отчётливее понимала, насколько маленьким был мой собственный. Я не возражала, когда он просил помощи. Наполнить энергией кристаллы, приложить ладони к артефактам, оставить часть своей магии в очередном амулете. Он говорил: «Это полезные вещи. Они помогают людям. Я их продаю. Ты помогаешь. Это правильно». И я кивала. Потому что внутри всё ещё верила. Или хотела верить. Но что-то росло. Тихо. Под кожей. Как искра, случайно упавшая на сухую траву. Чем больше я читала, тем больше становилось вопросов. Чем больше узнавала о мире, тем теснее казались стены. Иногда я подолгу стояла у окна. Смотрела на деревья, на птиц, на ветер, который мог лететь куда угодно. И ловила себя на мысли, что завидую даже ему. Мне хотелось выйти. Просто вдохнуть другой воздух. Тот, что не пахнет им. Услышать звуки, в которых нет его голоса, его шагов, его дыхания. И всё же я любила его. Любовью искалеченной, выученной, пришитой к сердцу так давно, что я уже не понимала, где заканчивается она и начинаюсь я. Я искала в нём защиту. Потому что другого мира не знала. Он был мне и солнцем, и стражем, и отцом, и богом. Пусть даже этот бог запирал двери. Пусть с замком внутри меня. Пока однажды его взгляд не изменился, я могла быть довольна своей тюрьмой. Мне было тринадцать. Он вошёл ночью. Тихо. Слишком тихо. Как человек, который знает, что ему здесь ничего не запрещено. Сел на край кровати, и его рука скользнула по одеялу. Осторожно. Мягко. Но в этой мягкости появилось что-то чужое. Что-то, чего раньше не было. Или было. А я просто не замечала. Он гладил меня по животу, спускаясь ниже. Пальцы — горячие, как всегда. Слишком горячие. Голос — убаюкивающий, будто перед сном. Тот самый голос, под который я когда-то засыпала без страха. Тот самый голос, который рассказывал мне сказки, объяснял мир, учил читать и обещал, что рядом с ним я всегда буду в безопасности. Наверное, именно это было хуже всего. Не прикосновения. Не слова. А то, что всё это исходило от него. От человека, которому я доверяла больше, чем самой себе. Он говорил, что я взрослею. Что это нормально. Что любовь бывает разной. Что мы — особенные. Что у нас — свой мир. Свой секрет. И какая-то часть меня отчаянно хотела ему верить. Потому что если он лгал, значит ложью становилась вся моя жизнь. Каждая сказка. Каждый разговор. Каждое «я защищаю тебя». Каждое «ты в безопасности». Я боялась. Но он гладил страх, как котёнка. А если не получалось меня успокоить — накладывал Империус. Чтобы «облегчить». Чтобы «настроить». Говорил, как красиво я слушаюсь. Как хорошо вписываюсь в его систему. В его руки. И в какой-то момент я переставала чувствовать страх. Я вообще переставала что-либо чувствовать. Всё происходило словно за стеклом. Будто я лежала где-то глубоко на дне, а моё тело осталось на поверхности — доступное, податливое, послушное. А хуже всего было то, что утром он снова становился прежним. Спокойным. Добрым. Заботливым. И я снова цеплялась за эту версию Белиана, как утопающий цепляется за обломки корабля, потому что признать правду было страшнее, чем продолжать верить. После таких ночей всё менялось. Постель казалась чужой. Кожа — слишком тесной. Пространство — зыбким. Как будто я сбросила саму себя и не могла снова влезть в собственное тело. И день начинался как ни в чём не бывало. Будто всё это — просто дурной сон. Никаких намёков. Ни взгляда, ни тени неловкости. Он мог налить мне чай с жасмином. Спросить, как спалось. Погладить по волосам — не как извинение, а как привычный ритуал. Подать новую книгу, заговорить о погоде, о цикле Луны, об алхимических свойствах мёда. Всё было слишком нормально. Слишком стерильно. И это пугало сильнее самого насилия. Как будто кошмар был не в ночи — а в том, что его нельзя было удержать. Нельзя было назвать. Ни словом. Ни жестом. Ни даже мыслью. Он растворялся в утренней рутине, как чернила в воде, оставляя после себя только смутное чувство неправильности. А потом начинала сомневаться уже я. Может, действительно приснилось? Может, я всё поняла не так? Может, это и есть нормальная забота, просто я чего-то не понимаю? Он никогда не выглядел виноватым. Никогда не извинялся. Никогда не вёл себя как человек, который сделал что-то плохое. И если весь мир продолжал выглядеть прежним, если он продолжал улыбаться, разговаривать со мной, читать вслух книги и поправлять плед на моих плечах, то постепенно становилось проще поверить, что ошибка где-то внутри меня. Что это я слишком чувствительная. Слишком неблагодарная. Слишком испорченная. Что проблема не в его поступках. Проблема во мне. И именно эта мысль оказалась самым надёжным замком из всех, которые он для меня построил. Так я узнала: любовь бывает фальшивой. Бывает хищной. Бывает маской на лице хищника, который гладит тебя не для ласки — а чтобы ты не дёргалась, пока он аккуратно вскрывает тебе грудную клетку. Со временем вопросов становилось всё больше. Кто я? Откуда? Почему оказалась здесь? Где моя мать? Где отец? Почему за тринадцать лет никто ни разу не пришёл за мной? Я спрашивала его снова и снова. Иногда прямо. Иногда осторожно. Иногда обходя вопрос кругами, будто боялась спугнуть ответ. Но ответ всегда оставался одним и тем же. Он целовал меня в лоб — осторожно, почти благоговейно, как священник касается реликвии перед молитвой — и тихо говорил: — Лучше тебе не знать. Ты сейчас в безопасности. Знать своё имя достаточно. Всё остальное может причинить тебе боль. Понимаешь? И я кивала. Потому что к тому времени уже привыкла считать опасностью всё, чего не понимала. Моя магия — опасна. Внешний мир — опасен. Прошлое — опасно. Вопросы — опасны. Любопытство — опасно. Постепенно оставалась только одна безопасная вещь. Он. Так я училась думать. Так было проще жить в комнате без окон и делать вид, что это не клетка, а убежище. Но потом в мире что-то надломилось. Пришёл Тёмный Лорд. И магия изменила вкус. Стала гулкой, как звон в ушах перед обмороком. Острой, как зубец клинка, поднесённый к горлу. Воздух за стенами начал звенеть, как струна, натянутая до предела. Даже под защитой, даже сквозь заглушающие руны — он чувствовался. Как вонь разложения, просачивающаяся сквозь замки, чары и барьеры. Как страх, который невозможно остановить охранными заклинаниями. Я никогда его не видела, но знала, когда он появился. Это знали стены. Знала магия. Знал Белиан. Он стал напряжённее, реже улыбался, всё чаще запирался в кабинете и разговаривал с кем-то за закрытыми дверями. А потом я увидела Метку. Случайно. Чёрную. Живую. Шевелящуюся на его коже, словно нечто, чему не место среди живых. Белиан присягнул ему. Я слышала, как он разговаривал через каминную связь и запертые двери. Голоса были тихими, слова — осторожными, будто одно неверное предложение могло стоить жизни. И тогда я впервые поняла, что существует кто-то, кого боится даже он. Его голос менялся. Становился жёстче. Колючее. Словно внутри него постоянно натягивалась какая-то невидимая струна. Но обо мне он не рассказал. Нет. Он спрятал меня ещё глубже. Словно внезапно понял, насколько опасной может оказаться правда о моём существовании. Меня переселили в башню, защищённую рунами, ловушками и чарами. Когда в доме появлялись Пожиратели, я понимала это ещё до того, как слышала голоса. Дом словно задерживал дыхание. Магия становилась тяжелее. А потом по мрамору разносился скрежет ботинок. И я знала: меня снова спрячут в башне. Я — не человек. Я — объект. Артефакт. Он был коллекционером. У него были маски, мечи, зеркала, кристаллы с запечатанными чарами. Вещи с историей. Вещи с силой. Вещи, которые он искал, изучал, прятал от чужих глаз и берёг годами. Но я была самой дорогой. И однажды я поняла это с пугающей ясностью. Все эти книги, платья, сладости, амулеты, защитные руны на стенах, его поцелуи в лоб, его спокойное «я забочусь о тебе» — всё вдруг сложилось в единую картину. Он не любил меня. Он хранил меня. Не дочь. Не ученицу. Не любовницу. Экспонат. Магический. Редкий. Опасный. Заклинание в оболочке человеческого тела. Силу, которую можно изучать, направлять, использовать и никому не отдавать. Главное сокровище своей коллекции. Пол был холодным, когда всё закончилось. Холод поднимался от камня по босым ступням, медленно добираясь до костей. Он лежал так, будто просто задремал в кресле после долгого дня. Только губы больше не дёргались в привычной полуулыбке. Глаза оставались открытыми — тёмные, неподвижные, пустые. Без света. Без искры, которую я когда-то принимала за любовь. Я стояла над ним и смотрела. Наверное, слишком долго. Ждала чего-то. Последнего вдоха. Движения пальцев. Очередной лжи. Чуда. Проклятия. Чего угодно. Но ничего не происходило. Он был мёртв. Я не плакала. Больше не могла. Всё, что могло болеть, уже выгорело внутри, превратившись в серый пепел. Слишком много лет ушло на страх. Слишком много — на надежду. Слишком много — на попытки понять, за что со мной всё это произошло. Семь лет. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Мне уже было двадцать два. Сколько ночей я лежала без сна и представляла этот момент? Сколько раз думала, что однажды проснусь — и всё окажется кошмаром? Что где-то существует другая жизнь, в которой меня не запирали, не ломали, не учили любить собственную клетку? Теперь он мёртв. А я всё ещё стою здесь. И это почему-то казалось самым странным. Моя свобода. Потому что после стольких лет она ощущалась не спасением. Она ощущалась сном. И я всё ждала, что сейчас проснусь. — Он держал тебя в плену, — сказал голос за спиной. Холодный. Ровный. Я обернулась. Тёмный Лорд стоял в проёме. Он не был красивым. И не был страшным. По крайней мере, не в привычном смысле. Он был похож на мертвеца, которого магия оставила на этой стороне не из жалости, а из любопытства. Кожа как старый пергамент, натянутый на острые скулы. Губы почти стёртые. Глаза два бездонных провала, в которых давно умерло всё человеческое, кроме воли. Он выглядел как проклятие, научившееся ходить на двух ногах. И всё же был живым. В его теле гудела магия. Как что-то слишком большое для человеческой оболочки. Как буря, которую заперли под кожей и заставили носить человеческое имя. От одного его присутствия воздух становился тяжелее. Комната будто сжималась вокруг него. Но самое странное было не это. Самое странное — я не испугалась. Слишком много страха осталось лежать на полу рядом с телом Белиана. Я смотрела на него внимательно и вдруг понимала вещи, которых он ещё не успел сказать. Он не пришёл меня спасать. Он не пришёл дарить свободу. Он не станет рассказывать сказки о безопасности. Не станет называть клетку домом. Не станет притворяться добрым человеком. И почему-то именно это делало его честнее. Опаснее. Но честнее. — Я могу освободить тебя, — сказал он. Я не ответила сразу. Потому что уже знала цену таких предложений. Свобода никогда не приходит бесплатно. И всё же я продолжала смотреть ему в глаза, понимая то, чего не могла сформулировать вслух: ты не спаситель. Ты просто следующий. Моя свобода была иллюзией. Просто ты не будешь лгать мне в лицо, будто это не так. — И что дальше? — прошептала я. Он подошел ближе. Ступая по выжженному полу босыми ногами. — Теперь мы будем менять этот мир.

***

Я стоял на пирсе, сжимая Солли так, будто одной хваткой мог удержать её в этом мире. Как будто если отпущу — она исчезнет. Растворится в ночи, как дым. Как заклинание, не успевшее завершиться. Тело лёгкое, как выдох. Она почти не дышала. Или дышала так, что это напоминало отголосок дыхания, оставленный в чужом сне. Я чувствовал, как острые кости проступают сквозь ткань рубашки. Как будто держал не человека, а его призрак. Силуэт. Тень. Слишком хрупкую, чтобы быть живой. Слишком живую, чтобы быть тенью. Меня мутило от того, насколько она была лёгкой. Я не знал, куда её отнести. Мэнор — отпадал сразу. Из-за этой дряни на её шее — чёрной, живой, будто пожирающей свет вокруг себя. Проклятый артефакт, связанный с Реддлом настолько крепко, что я не рискнул бы держать его даже через драконью кожу. Он мог почувствовать. Найти. Прийти следом за ней. А значит — следом за нами. Даже в бессознательном состоянии она могла нас уничтожить. Не по своей воле. Но от этого не легче. Я выругался сквозь зубы. Не громко. Не истерично. Как заклинание, которое произносишь в пустоту, потому что иначе просто развалишься на куски. В голове оставался только один вариант. На большее сейчас не хватало ни времени, ни мозга, ни чёртовой решимости. Квартира. Там тихо. И, что важнее, безопасно. Я крепче прижал Солли к себе, опустился на одно колено и перенёс её вес на ногу. Её тело отозвалось теплом — не живым, здоровым теплом человека, а тяжёлым лихорадочным жаром. Словно внутри неё медленно тлел пожар, который никто не мог потушить. Я нащупал палочку и замер на секунду, сам не понимая зачем. Будто любое неосторожное движение могло окончательно её сломать. Будто стоило сжать руки чуть сильнее — и она рассыплется прямо у меня на руках. Глупость. Я аппарировал. Осторожно уложил её на диван в гостиной. Солли не очнулась. Даже не дёрнулась. Ни единой мышцей. Будто не спала — а утонула. Где-то между этим миром и чем-то более древним, чем сама магия. Там, куда не дотянуться руками. Где её уже почти не слышно. Но ещё можно вернуть. Я склонился над ней и проверил пульс. Живая. Но сердце билось неровно, сбивчиво, словно само не до конца понимало, стоит ли продолжать. Провёл ладонью по щеке. Кожа горячая. Почти обжигающая. Не от жизни — от истощения. Губы сухие, потрескавшиеся. За последние месяцы я видел её разной, но сейчас она выглядела так, будто проиграла войну, о которой никто кроме неё даже не знал. Я сорвал с плеч плащ и накрыл её. Аккуратно. Не из нежности — из злости. Потому что невозможно просто стоять рядом и смотреть, как человек медленно исчезает у тебя на глазах. Потом нашёл подушку. Ту самую. На которой дремал во время приступов бессонницы в позе, известной как «я всё просрал, но пока не готов это признать». Теперь она лежала под головой Солли. Весьма удобная вещь, если тебе есть о чём жалеть. А у нас с этим проблем не было. — Прекрасно, — пробормотал я, проводя рукой по лицу. — Теперь осталось понять, что, чёрт возьми, с этим делать. Я пошёл в ванную, намочил полотенце и вернулся. Осторожно провёл им по её лбу. Солли дрожала. Как в лихорадке. Как будто её магию выворачивало наизнанку, а тело просто не успевало за тем, что с ней происходило. Плечи едва заметно подрагивали. Губы были чуть приоткрыты, словно даже в беспамятстве она пыталась что-то сказать, но сил не хватало. Я сел рядом, на корточки, и какое-то время просто смотрел на неё. Потому что всё остальное было бессмысленно. И думал, что если кто-нибудь сейчас вломится в квартиру, то увидит весьма занятную картину: Малфоя, бывшего Пожирателя, сидящего возле полуживой ведьмы с выражением лица, идеально подходящим для рекламы морального разложения. Почти канонично. Я достал сигарету. Не закурил. Просто зажал зубами. Так было проще. Не думать даже. Делать вид, что думаешь. Солли не приходила в себя. На её шее поблёскивала эта дрянь — амулет. Паразит. Магический ошейник. Напоминание о том, что её жизнь уже давно принадлежит не ей. Я нахмурился. Внутри медленно закипало знакомое чувство. Не ярость. Не злость. Бессилие. Самая мерзкая из эмоций. Потому что злость хотя бы позволяет что-то сделать. Разбить. Ударить. Закричать. А бессилие просто сидит внутри и смотрит, как человек рядом разваливается на части, пока ты не можешь сделать ничего. Я выругался сквозь зубы и вытащил палочку. Твёрдо. Решительно. Почти героически — если бы не лёгкая паника в каждом движении. — Ну давай, Малфой, — пробормотал я. — Ты не колдомедик. Но ты же, чёрт возьми, волшебник. Я направил палочку на Солли. Один вдох. Один порыв что-нибудь сделать. Хоть что-нибудь. И тут же убрал её. Резко. Почти с отвращением. Словно палочка вдруг стала раскалённой. В голове всплыл её голос — слабый, обрывочный, сохранившийся где-то между памятью и кошмаром: «Не трогай амулет. Он связан с ним напрямую. Поднесёшь палочку — он узнает. Всё.» Я закрыл глаза и медленно выдохнул. Сука. Пульс ударил в виски. Сердце — в рёбра. Словно всё внутри резко вспомнило, насколько мы бессильны перед новой версией гребаного Лорда. Я встал. Резче, чем собирался. Кровь ударила в голову. Прошёлся по комнате. Шаги — быстрые, рваные. Как будто можно было вытоптать ярость прямо в пол. Как будто злость вообще на что-то годилась. Как будто она могла помочь. Не могла. Я выругался. Уже громче. Пнул шкаф. Тот дрогнул, недовольно лязгнул дверцей, но устоял. И слава Салазару. Только не хватало погибнуть в собственной квартире от шкафа на фоне полуживой ведьмы на диване. Такая смерть даже для меня была бы слишком идиотской. — Пинки! — рявкнул я. С хлопком в воздухе появился домашний эльф. В своём уродском жилетике. Вытянутый, как совесть на допросе. — Мастер Малфой? — Пинки заморгал так быстро, будто пытался установить мировой рекорд. — Да, сюрприз. Я существую вне поместья. Великое откровение. Пинки нервно дёрнул ушами. — Слушай внимательно. У меня в квартире человек. Женщина. Без сознания. По виду — сильное магическое истощение. Возможно, есть воздействие артефакта. Отправляйся в Мэнор и аккуратно поговори с целителями. Не называй имён. Не рассказывай лишнего. Просто выясни, что делать в такой ситуации, и принеси всё, что может понадобиться. Я надеялся, что на зелья Реддл свой контроль не распространил. Хотя, зная его, он бы зачаровал даже воду в лужах, если бы это дало ему ещё немного власти. — Да, сэр! — Пинки кивнул, уже готовый испариться. — И ещё... Я обернулся к кухне. Взгляд зацепился за холодильник. Пустой, как мои идеалы. Пара бутылок. Один лимон. Если лимон вообще считается едой. — Принеси еды. Три порции. Горячее. Что-нибудь с мясом. Суп. Хлеб. И воды. Пинки снова кивнул и исчез с хлопком. Я подошёл к бару и налил себе огневиски. Жидкость обожгла горло. Не помогло. Ничего сегодня не помогало. Обернувшись, я снова посмотрел на Солли. Она всё так же лежала на диване — бледная, почти бесцветная на фоне тёмной обивки. Настолько неподвижная, что на секунду становилось не по себе. Воздух над её телом едва заметно дрожал, словно сама магия не могла определиться, держаться за неё или отпустить. Я выругался себе под нос, быстро сходил в спальню за одеялом и аккуратно укрыл её поверх плаща. Глупо. Практически бесполезно. Но сидеть сложа руки было ещё хуже. Поэтому я поправил край одеяла, убедился, что оно не сползает, и только потом отступил на шаг, словно это действительно могло что-то изменить. Что дальше? Сесть и ждать? Нет. Ненавижу ждать. Я ещё какое-то время бродил по квартире. Без цели. От окна к дивану. От дивана к кухне. Несколько раз проверил пульс Солли, поправил сползшее одеяло, зачем-то налил ей воды, хотя прекрасно понимал, что она всё равно не сможет её выпить. Минут через двадцать я поймал себя на том, что уже в третий раз смотрю на часы. Ничего не менялось. Только огневиски в стакане становилось меньше. В конце концов я снова сел рядом. Лёгкое движение. Как будто не мышца — нерв. Не проснулась, но где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Сознание, затерянное между мирами, будто на мгновение всплыло к поверхности и тут же исчезло снова. — Пинки вернётся. Что-нибудь принесёт, — сказал я, как будто она могла меня слышать. — А если нет, я ограблю лекаря за углом. Ответом была тишина. Та самая, от которой за последние двадцать минут меня уже начинало тошнить. А потом раздался хлопок. — Я вернулся, сэр! — звонко сообщил знакомый голос. Я резко повернулся. Эльф стоял посреди кухни, увешанный банками, флаконами и контейнерами, как ходячая аптечка в стиле «последний шанс на спасение». От него пахло жареным, тушёным и абсолютной катастрофой для моей репутации. — Что сказали? — я выпрямился и тут же схватил первый попавшийся флакон. — Что это? — Зелье энергетического восполнения, сэр. Давать очень осторожно. Не всё сразу, иначе может... ну... слегка поджарить нервную систему. — Пинки замялся и принялся загибать пальцы. — Также зелье восстановления тканей, обезболивающее, рябиновый отвар. И суп. Говяжий. Без лука. — Без лука? — хмыкнул я. — Ты хорошо меня знаешь, Пинки. Спасибо. А как её привести в чувство? Эльф выпрямился так, будто я только что публично усомнился в его профессиональной пригодности. — Мастер Драко, вы от волнения совсем голову потеряли? Я уже открыл рот, чтобы ответить что-нибудь едкое и крайне нецензурное, но Пинки меня опередил. Он подошёл к дивану, протянул руку и провёл ладонью над лбом Солли, шепча тихое заклинание. Магия вспыхнула едва заметно — мягкая, лёгкая, почти невесомая. Не удар. Не вспышка. Скорее прикосновение. Я замер. Пульс стучал где-то в горле. Перед глазами тут же всплыло предупреждение Солли про амулет, я уже шагнул вперед чтобы остановить Пинки, схватить за руку и приказать не лезть. Поздно. Заклинание уже сорвалось. Я смотрел на амулет. На Солли. На чёртов амулет снова. Ждал. Ничего не произошло. Пока. Я моргнул. Медленно выдохнул. Пожалуй, если в ближайшие тридцать секунд потолок не треснет — можно считать, что эльфам разрешено колдовать над ней. Солли нахмурилась. Ресницы дрогнули. Она медленно открыла глаза — мутные, затуманенные, будто ещё не верила, что мир вернулся. Я сам не заметил, как выдохнул. — Мисс пришла в себя, Мастер Драко! — Пинки сиял так, будто лично вытащил её с того света. — Спасибо. Можешь возвращаться в Мэнор. Я даже не посмотрел в его сторону. Глаза не отрывались от Солли. Пинки вздохнул с таким искренним разочарованием, будто его выгнали с премьеры прямо перед финалом, и исчез. Хлопок получился почти оскорблённым. Солли вздрогнула от звука, словно мир слишком резко дёрнул за ниточку реальности. Потом медленно, как человек, возвращающийся с другого конца вселенной, попыталась сесть и тут же схватилась за голову. Я автоматически подался вперёд. — Эй, — тихо сказал я, придвигаясь ближе. — Полегче. Она выглядела так, будто сейчас снова рухнет без сознания. — Всё нормально. Ты в безопасности. В Лондоне. У меня в квартире. На последней фразе я запнулся на долю секунды. Потому что за последние месяцы слово «безопасность» звучало примерно так же убедительно, как обещание трезвости на мальчишнике. — Здесь безопасно, — всё-таки закончил я. Она попыталась заговорить, но вместо слов выдала хрип и приступ кашля. Я сразу потянулся за бутылкой, отвинтил крышку и аккуратно поднёс воду к её губам. — Вода. Просто вода. Пей. Солли посмотрела на меня. Не фокусируясь. Словно не видела по-настоящему, а проверяла. Будто её сознание всё ещё блуждало где-то далеко и теперь пыталось понять, настоящий я или очередная галлюцинация. Я выдержал взгляд. Без улыбки. Просто сидел рядом. И тогда она сделала глоток. Потом ещё один. Губы едва заметно дрогнули, словно удивились тому, что вода может оставаться просто водой. — Что случилось? — прошептала она. Голос звучал так, будто каждое слово приходилось буквально вытаскивать наружу. Я медленно выдохнул. — Ты потеряла сознание, — сказал я тише обычного. — На пирсе. Потом решила для разнообразия ещё и не приходить в себя. Уголок рта дёрнулся сам собой. — Я принёс тебя сюда. Потому что оставлять тебя там показалось мне плохой идеей. Даже по моим стандартам. Я покосился на неё. — Так что поздравляю. Ты умудрилась напугать меня сильнее, чем большинство Пожирателей за последние годы. Она дёрнулась. Легко, будто под кожей прошёл ток. Не испуг — скорее раздражение. На себя. На мир. На то, что не может сразу вспомнить. Пальцы сжались в кулаки, словно пытались ухватить что-то невидимое, ускользающее — кусок памяти, обрывок образа. Потом она выдохнула, и в этом выдохе было не бессилие, а понимание. Старое, знакомое, болезненное. Как заноза под ногтем — не видно, но ноет. Я достал флакон. — Слушай. Вот. Бодроперцовое зелье. Оно поможет восстановить силы. Её взгляд стал другим — острым, как стекло в луже крови. Не враждебным. Просто слишком настороженным. Слишком привыкшим не верить. В том числе мне. Солли медленно приподнялась. Руки дрожали. Спина напряглась. А потом она едва заметно отодвинулась от меня — всего на несколько сантиметров. Но этих сантиметров хватило, чтобы между нами выросла стена толщиной в целую жизнь. Я замер. И сразу всё понял. Не потому что был особенно проницательным. Просто слишком хорошо знал такие взгляды. Знал этот инстинкт. Эту потребность держать расстояние даже тогда, когда опасность давно прошла. — Понял, — сказал я тихо. Без обиды. Без попыток её переубедить. Просто поставил флакон на стол — на расстоянии вытянутой руки. Не ближе. — Солли, я не Реддл. Голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Если бы я хотел тебе навредить, то оставил бы тебя валяться на том пирсе и сэкономил себе очень паршивый вечер. Я не двинулся с места. Не стал подходить ближе. Не потому что был благородным спасителем, а потому что видел этот взгляд. Солли молчала. Смотрела на флакон так, будто тот мог в любой момент отрастить зубы и укусить. Рука едва заметно дрогнула. Не от слабости. От привычки ждать подвоха. — Там просто зелье, — сказал я. — Но можешь не верить мне на слово. Проверь сама. Я кивнул на флакон. — Или не пей вообще. Твоё право. Комната снова погрузилась в тишину. Тяжёлую. Неловкую. Из тех, которые нельзя заполнить разговорами. Я сидел на своём месте. Она — на своём. Затем Солли медленно опустила ноги с дивана. Пальцы сжали ткань. Каждое движение выглядело осторожным, выверенным, будто она заново училась управлять собственным телом. Она потянулась к флакону. С сомнением в каждом движении. На секунду подняла взгляд на меня. Прямой. Я ничего не сказал. Просто выдержал его. Этого оказалось достаточно. Солли отвинтила крышку и сделала первый глоток. Поморщилась. Зелье явно не собиралось побеждать ни в одном конкурсе вкуса. Но всё равно сделала ещё один. Я только тогда заметил, что всё это время сидел чуть напряжённее, чем следовало. — Вот и хорошо, — пробормотал я, забирая у неё флакон. — Скоро станет немного лучше. Или, по крайней мере, перестанет становиться хуже. Солли тихо усмехнулась и откинулась на спинку дивана. — Что-то я не рассчитала собственные силы. — Это ещё мягкая формулировка, — буркнул я. Я поймал себя на том, что почти улыбаюсь. — Ты удивительно заботливый для человека, который обычно общается с людьми с помощью угроз, сарказма и дыма от сигарет, — выдохнула она, наблюдая за мной. — Не обольщайся. Это побочный эффект паники. Как только ты снова сможешь стоять на ногах, я вернусь к стандартным настройкам: колкость, отстранённость и хронический синдром аристократа. Она тихо рассмеялась. И от этого звука что-то внутри меня наконец отпустило. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы вспомнить, как дышать без ощущения, что мир вот-вот снова рухнет. Я поднялся и пошёл к столу. Пальцы дрогнули только один раз — когда наливал себе огневиски. Алкоголь привычно обжёг горло. Открыл контейнеры. По квартире быстро расползся запах супа, мяса и свежего хлеба. Самая обычная еда. Ничего особенного. Но после последних месяцев даже такие вещи начинали напоминать о чём-то нормальном. О мире, где люди просто ужинают, а не пытаются пережить очередную катастрофу. Позади раздался шорох. Я резко обернулся. Солли стояла, вцепившись в спинку кресла так, будто та была единственной надёжной вещью в комнате. Бледная. Уставшая. Упрямая. Она сделала шаг. Медленно. Осторожно. Проверяя собственное тело на прочность. Я уже открыл рот, чтобы приказать ей сесть обратно, но промолчал. Она добралась до стола почти беззвучно и остановилась рядом. — Что ты пьёшь? — спросила она. Голос всё ещё был хриплым, словно каждое слово приходилось протаскивать через битое стекло. Но в нём уже появилась жизнь. — Огневиски, — ответил я, приподнимая бутылку. — Старый проверенный способ делать вид, что всё под контролем. Её взгляд задержался на бокале. — Налей и мне. Я фыркнул. — После того, как ты рухнула в обморок у меня на руках? — Драко. — Нет сначала суп. Она посмотрела на тарелку так, будто лично её ненавидела. — Это шантаж. — Это здравый смысл. Поешь, выпей ещё одно зелье, а потом можешь заниматься медленным саморазрушением сколько душе угодно. Солли тяжело вздохнула и всё-таки села за стол. Осторожно. Будто тело всё ещё не до конца определилось, готово ли сотрудничать. — Ты невыносим. — Мне это уже говорили. Солли взяла ложку. Задержалась. Смотрела на суп, как будто в нём плавал живой осьминог. — Ненавижу суп. — Значит, поможет. Универсальное средство от магического истощения. Она закатила глаза. — Ты зануда. — А ты — жива. Значит, я не так уж плох в своих методах. Солли хмыкнула и всё-таки съела первую ложку. Я внимательно посмотрел на неё. — Ну? Смертельно? Она снова закатила глаза. После этого дело пошло быстрее. Вторая ложка. Третья. — Остальное — когда доешь. — Ты ужасен, — сказала она тихо. — Зато продуктивен. Добро пожаловать в терапию по-Малфойски. Она съела ещё одну ложку. И посмотрела на меня. Долго. И в этом взгляде впервые за всё проклятое утро было что-то другое. Не настороженность. Не готовность в любой момент бежать или драться. Что-то мягче. Почти доверие. Или его первый, ещё хрупкий росток. — И всё-таки... ты чертовски странный. — После всего, что произошло, это далеко не худшее обвинение в мой адрес. Она тихо хмыкнула и вернулась к супу. А я поймал себя на мысли, что сам не понимаю, какого чёрта делаю. Несколько часов назад я собирался просто проверить сигнал с галеона. Теперь сижу на собственной кухне, кормлю Солли супом, слежу, чтобы она выпила зелье, и мысленно составляю список людей, которых придётся убить, если она снова решит рухнуть без сознания. Нормальный вечер. Абсолютно нормальный. Я покрутил в пальцах стакан с огневиски и посмотрел на неё. На впалые щёки. На руки, которые всё ещё едва заметно дрожали. На упрямство, с которым она пыталась делать вид, будто всё в порядке. И раздражение куда-то исчезло. Мы оба замолчали. В квартире было тепло. Суп парил в тарелках. Огневиски блестел в стекле. И впервые за несколько недель мне не казалось, что ночь медленно пережёвывает меня живьём. Хотя, скорее всего, она просто дала нам небольшую отсрочку. — Так, — сказал я, облокотившись на стол и глядя на неё поверх бокала. — Объясни мне одну вещь. Это Реддл тебя так довёл или ты решила самостоятельно проверить пределы человеческого организма? Солли коротко усмехнулась. — Думаю, тут командная работа. Она отпила ещё немного зелья и поморщилась. — Последние месяцы стало хуже. — В каком смысле? Она покрутила бокал в руках. — Раньше Том понимал, когда остановиться. Когда тянул магию. Знал, сколько может взять. Знал, где предел. Она говорила спокойно. Будто рассказывала не о себе. — Я видел тебя тогда. Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Солли опустила взгляд в тарелку. — Да. Он хотел, чтобы я была рядом. На случай, если ему снова понадобится моя сила. Она сделала ещё один глоток зелья и поморщилась. — Последние месяцы ему постоянно было мало. Чем сильнее он становился, тем больше забирал. Перед Министерством стало совсем плохо. Он уже почти выжал меня досуха, но всё равно продолжал тянуть. Пальцы медленно скользнули по краю бокала. — Кажется, в этот раз даже Том немного переоценил мои возможности. Солли невесело усмехнулась. Она сказала это так буднично, будто речь шла о чём-то совершенно нормальном. Я сделал ещё глоток огневиски. Нормальным это ни хрена не было. — И ты просто... позволила? — спросил я. Без обвинения. Только с этим сухим, выгоревшим недоумением, которое остаётся, когда заканчиваются нормальные вопросы. — Драко... — голос сорвался. Она сглотнула и на секунду замолчала, будто собирая мысли. — Из-за этой штуки на груди я почти не маг. Просто человек. Максимум могу иногда переместиться. Погасить свет. И то не всегда. Как будто внутри всё заклинило. Я коротко кивнул. Тишина растянулась на несколько секунд. — Он держит тебя в подземелье? На воде и сухарях? Она усмехнулась. Тонко. Почти беззвучно. — Нет. Я сама перестала есть. Пожала плечами, словно речь шла о какой-то мелочи. — Просто аппетит исчез. Сначала забывала. Потом перестала замечать. А потом стало всё равно. Она замолчала и посмотрела на собственные руки. — Наверное, это был единственный способ сказать «нет», который у меня ещё оставался. Пальцы дрогнули и сжались в кулаки. Тишина между нами снова повисла в воздухе — тяжёлая, почти осязаемая. Солли провела рукой по шее, словно собиралась сорвать проклятый амулет. Но остановилась на полпути. Пальцы сжались в воздухе и медленно опустились обратно. — Если бы ты знала, сколько ублюдков я выжиг за меньшие вещи, — тихо проговорил я. Солли усмехнулась. Почти беззвучно. И съела ещё ложку супа. С таким видом, будто совершала личный подвиг. Я выдохнул. — Закончи. Потом получишь ещё огневиски. — Как в лечебнице, — пробормотала она. — Это и есть лечебница. Добро пожаловать в клинику Святого Драко. Мы лечим сарказмом, виски и полным отсутствием такта. Она засмеялась. По-настоящему. Не из вежливости. Просто потому что ей стало смешно. От этого звука в квартире вдруг стало как-то теплее. В какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю на неё слишком долго, и сделал вид, что очень заинтересован содержимым собственного стакана. — Кстати, — сказал я, будто вспомнил что-то совершенно незначительное. — Если тебе нужно место, где никто не отдаёт приказы, не тянет из тебя магию и не пытается сделать из тебя священную реликвию... Я пожал плечами. — Можешь приходить сюда. Солли подняла взгляд. Чуть приподняла бровь. Но ничего не сказала. Это показалось мне куда более серьёзным ответом, чем любое «спасибо». Она просто сидела за моим столом, ела суп и впервые за весь вечер выглядела так, будто не ждёт удара из-за следующего угла. На данный момент этого было достаточно.