Дракон и солнце.

Он сухо закашлялся. Но этого оказалось достаточно, чтобы все разом повернулись, будто кто-то произнёс Авада и не закончил. В комнате словно что-то щёлкнуло. Натянутая до предела тишина треснула по швам. Парвати подошла к нему первой. Одно движение — и она уже у кровати. Присела рядом на стул, стараясь держать дистанцию, но всё равно оказалась ближе всех нас. Ближе, чем позволяли усталость, страх и здравый смысл. Я приблизился. Блейз остался стоять у окна, засунув руки в карманы, как будто мы ждали здесь воскрешения кого-то не вполне желательного. Или очень даже желательного, но он ни за что бы в этом не признался. — Ты очнулся, — пробормотала Парвати таким голосом, будто собиралась вырезать эти слова на собственной коже, лишь бы больше никогда их не забыть. Фоули застонал. Точнее, издал звук, который можно было принять либо за предсмертный хрип, либо за просьбу немедленно отключить к чёрту свет, потому что ад выглядит подозрительно ярко. Он несколько секунд морщился, словно пытался вспомнить, кто он такой и почему его так бездарно избили. — Если я умер, то какого хрена вы все тоже здесь? Это что, групповой акт самоотверженной тупости? — прохрипел он. — Вы все решили сдохнуть, чтобы мне не было скучно в аду? Парвати нервно рассмеялась. Будто только сейчас позволила себе поверить, что он действительно вернулся. Я закатил глаза. — Или всё хуже? — пробормотал Фоули с видом обречённого философа. — Я жив? Он театрально приложил ладонь к груди и тут же зашипел, когда пальцами угодил прямо в ожог. — Проклятье. Да. Жив. — Признаю, — протянул я, — мы почти смирились с твоей смертью. Я даже предлагал заменить тебя в команде Пинки. Он, конечно, не умеет стрелять, но хотя бы не шутит, как выпускник Азкабана. Фоули приоткрыл один глаз. С явным сожалением. Будто само возвращение в сознание уже казалось ему сомнительной идеей. Смотрел мутно, но ехидство просыпалось заметно быстрее остальных жизненно важных функций. — То есть мой боевой пост должен был занять домовой эльф с обсессией по Малфой-Мэнору? — У него хотя бы трудовая дисциплина есть. Фоули попытался закатить глаза, но быстро передумал. Видимо, организм решил, что на такие подвиги ресурсов пока нет. Воздух вырвался из него с хрипом. — Значит, это и есть мой ад. Он приподнял голову на пару сантиметров и посмотрел на нас сквозь полуопущенное веко. — Вы трое стоите надо мной, как на каком-то проклятом похоронном бдении. Без цветов. Без выпивки. И с отвратительной торжественностью. — Мы тут обсуждали цвет твоего надгробия, — лениво бросил Блейз, даже не пошевелившись. — Я предлагал красное. — Конечно. — С гравировкой: «Всех послал, но остался собой». — Это не эпитафия, Забини. Это моё резюме. Фоули дёрнулся — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от очередной вспышки боли. Затем всё-таки фыркнул. Хрипло. Надломленно. Так, будто лёгкие до сих пор не получили записку о том, что их владелец решил выжить. — Слишком рано. Я ещё планирую написать мемуары. Назову: «Как выжить в аду и достать всех в процессе». Он перевёл взгляд на потолок. — Глава первая: «Не доверяй эльфам, которые пекут потрясные булочки. Они могут занять твоё место». Парвати тихо покачала головой. Я осмотрел его внимательнее. Под глазами залегли тени цвета старых гематом. Губы потрескались. Кожа была серой от истощения. Грудь и бок скрывали плотные слои бинтов, пропитанных лечебными зельями. Но взгляд уже стал прежним. Жить будет. — Тебя буквально выпотрошило, Алекс, — сказал я, стараясь держать голос ровным, хотя перед глазами до сих пор стоял залитый кровью пол в холле. — Я вытаскивал тебя из подземки, как проклятую гранату с сорванным взрывателем. Ещё одна шуточка — и я лично задушу тебя подушкой. — Какая трогательная забота. Фоули вздохнул и наконец открыл оба глаза. — Всегда знал, что под этой платиновой мордой скрывается большое доброе сердце. — Не испытывай судьбу. Он медленно обвёл взглядом комнату. Блейза у окна. Парвати рядом с кроватью. Меня. На секунду в его лице мелькнуло что-то настоящее. Почти растерянное. Но исчезло быстрее, чем успело оформиться. — Ну, раз уж всё так вышло... — пробормотал он. — Значит, я ещё на что-то годен. Чёрт. И ведь не поспоришь. Он прикрыл глаза. — Кто ещё будет кидаться гранатами и издеваться над Поттером, пока тот спасает мир? — Резонно, — отозвался Блейз. — Но если что, тебя заменит Малфой. — Тогда я точно обязан выжить, — хмыкнул Фоули. — У него слишком мерзкий характер для моей должности. — Ты нам нужен, — неожиданно сказала Парвати. В комнате стало тихо. Даже Блейз не нашёлся с очередной колкостью. Парвати смотрела прямо на Алекса. — Даже если весь мир взорвётся, ты должен быть рядом. Хотя бы для того, чтобы бросить в Лорда гранату, обёрнутую в сарказм. На этот раз Фоули не рассмеялся. Просто посмотрел на неё. Словно пытался понять, шутит она или нет. Словно впервые за весь разговор услышал не очередную попытку поднять ему настроение, а что-то куда опаснее. Правду. Что его отсутствие оставило бы после себя дыру гораздо больше той, которую едва не проделало проклятие. На секунду с его лица исчезла привычная ухмылка. И перед нами остался просто уставший человек, который чудом не умер несколько дней назад. Но только на секунду. Потом уголок его губ снова дёрнулся вверх. — Ну и кто теперь скажет, что я незаменимый ублюдок?

***

Мы выиграли время. Как если бы у тебя на шее сдвинули петлю — не сняли, просто отпустили, чтобы ты мог вдохнуть. Один раз. Пока Реддл был временно «слеп» после сброса, мы перегруппировались. Людей перекинули в новые штабы — две точки, защищённые чарами уровня «последний шанс». Блейза отправили на пост в район Косого переулка: он умеет держать строй, даже если этот строй состоит из уставших, обгоревших отморозков с нервными тиками и хронической ненавистью к жизни. Перси — в заброшенный бункер возле магловской больницы, ближе к развалинам административного сектора. Он всё ещё верит в порядок. Считает, что из сломанных регистров и разрозненных отчётов можно собрать хоть какое-то подобие системы. Может, он и прав. А может, просто держится за иллюзию, как все мы. Связь между штабами восстановили частично. Работает отвратительно. Но работает. Теперь, даже если нас снова начнут прижимать, мы не сложимся, как грёбаный карточный домик после первого же удара. И вот теперь, когда основная работа была закончена... Я ушёл. Просто свалил. Туда, где можно хотя бы ненадолго притвориться, что мир не разваливается на куски. Недавно я проводил Асторию. Буквально выставил за дверь. Без скандалов. Без выяснения отношений. Без красивых прощальных речей. Просто понял, что нам больше нечего друг другу сказать. И показал выход. Она удивилась. Но это были, кажется, единственные эмоции, которые она позволила себе показать. А я смотрел на неё и вдруг поймал себя на странной мысли. Никакой злости или обиды. Даже сожаления почти не осталось. Только усталость. Она что-то говорила. Спокойно. Разумно. Как всегда. Я слышал её голос, видел знакомые жесты, видел женщину, которую когда-то считал частью своего будущего. Смотрел на нее и понимал: Я больше не хочу так жить. Не хочу делать вид, что между нами осталось хоть что-то, кроме привычки. Не хочу притворяться человеком, которым был до войны. Не хочу возвращаться в мир, где всё давно решено за нас фамилиями, родословными и ожиданиями мертвецов. Наверное, в тот момент я и понял, что всё уже закончилось. Не сегодня. Не месяц назад. А очень давно. Просто мы оба слишком долго боялись поставить точку. Когда-то мы были лучшей парой в Хогвартсе. Идеальный дуэт для светской хроники: два чистокровных имени, два фамильных кольца, выглаженные до хруста мантии и ленивые, до зубовного скрежета отрепетированные улыбки за длинными праздничными столами, где главное — не пролить тыквенный сок на фамильную репутацию. Всё выглядело правильно. Эталонно. Почти как разворот дорогого журнала с рекламой успешной жизни. Только если прислушаться внимательнее, под этим тонким глянцем всегда что-то потрескивало. Как трещина в фарфоре. Сначала едва заметная. Потом всё глубже. Мы оба её видели. Оба понимали, чем всё закончится. Просто продолжали держать спины прямыми и улыбаться так, будто ничего не происходит. После битвы за Хогвартс мы почти пять лет не разговаривали. Разлетелись в разные стороны, как шахматные фигуры после удара по доске. Слишком много крови. Слишком много потерь. Слишком мало причин возвращаться друг к другу. Да и связать нас чарами предки не успели. В вихре сгорающих родословных, падающих устоев и проклятых артефактов обручальные союзы внезапно оказались никому не нужны. Мир рушился куда быстрее, чем старые семьи успевали договариваться о свадьбах. Тёмному Лорду было не до светских церемоний. Да и нам, если честно, тоже. Я думал, что на этом всё и закончилось. История закрыта. Красивая глава, сожжённая огнём войны и убеждений. А потом — Министерство. Коридор, который пахнет пыльной магией и уставшими людьми. И она — как будто сошла с глянцевой фотографии довоенной хроники. Идеальная осанка. Идеальная причёска. Чары красоты наложены мастерски. Перестук тонких каблуков. Мантию будто только что прогладил домовой эльф с обсессивной любовью к порядку. В руках — кипа бумаг, строгая папка, перо, пахнущее чернилами. Она шла быстро, уверенно, не замечая ничего вокруг. Даже меня. И это почему-то ударило сильнее всего. Будто война была всего лишь перерывом между сменами. А у меня в груди что-то странно дёрнулось. Не боль. Не ностальгия. Что-то сложнее. Как призрак стабильности во внутреннем хаосе. Как напоминание о жизни, которая могла быть. Или о человеке, которым я когда-то собирался стать. И не стал. Она была... стерильной. Как будто весь этот ад последних лет — просто досадная помарка в биографии. Битва, кровь, страх — ну бывает, у кого не случается магической войны в юности? На ней не оседал пепел. Её голос не дрожал. Она говорила чётко, красиво и — о, Салазар, — позитивно. Не вызывающе. Не фальшиво. Хуже — будто всё было нормально. Будто я случайно телепортировался в чужую реальность, где меня заменили на пластикового Драко Малфоя из отдела по продвижению. И вот сегодня — когда её рука скользнула по моему плечу, когда пальцы пошли ниже, как по привычному маршруту, я вдруг понял. Не хочу. И дело не в усталости. Не в том, что мир сгорел или я выгорел. Не потому что давно уже не чувствую ничего, кроме раздражения к собственному отражению в зеркале. Просто... всё. Все эти годы я внушал себе, что этого хватит. Банальный субботний трах. Знакомые стоны и движения. Никаких чувств, никакого шума, никакого блядского смысла. Только кожа, только позы, только иллюзия близости. Я говорил себе: тело — последняя крепость. Если уж сердце сожгли в Адском пламени, если разум плывёт, как тонущий Нимбус — оставь хоть инстинкты. Хватайся за то, что отзывается, хоть на уровне кожи. Притворяйся, что жив. Но в этот момент... Меня просто переклинило. Я больше не хотел даже этого. Потому что захотел другого. Совсем другого. Живого. Настоящего. Такого же разрушенного как я сам. На ком черт возьми осел пепел. Глубже, чем касание. Острее, чем секс. Я снова стоял на балконе. Курил. Ночной Лондон распластался подо мной — грязный, залитый дождём вперемешку со снегом и всё равно прекрасный. Как падший ангел, закутанный в дождевик: ободранные крыши, сияние окон, машинный гул, будто чьё-то далёкое, равнодушное дыхание. Город, который не знает, что мы ведём войну. Я стоял словно призрак. Маггловский район, не знавший магии. А может, знавший, но делавший вид, что нет. И я в нём — как ошибка в чертежах. В пальцах — галеон. Потёртый. Стершийся. Почти тёплый от руки, ледяной от одиночества. Я крутил его между пальцами уже который вечер подряд. Без причины. По крайней мере, именно это я говорил себе. Связь давно молчала. Никаких сообщений. Никаких сигналов. Никаких причин постоянно проверять старую монету. Но я всё равно проверял. Снова и снова. Будто если достаточно долго смотреть на потускневшее золото, оно вдруг вспыхнет. Подаст знак. Напомнит, что где-то там, за тишиной, дождём и километрами, ещё есть кто-то живой. Кто-то, чьё молчание почему-то беспокоило меня гораздо сильнее, чем следовало. Иногда мне казалось, что галеон становится теплее. Иногда — что на поверхности мелькает слабая искра. Наверное, я это выдумывал. Или был слишком пьян. Я уже хотел затушить сигарету. Но остановился. Рука зависла в воздухе, так и не выбросив окурок. Потому что если бы я его выкинул, пришлось бы признать очевидное. Я не ждал сообщения. Я ждал её. Правда, самому себе я этого пока не говорил. Поэтому продолжал смотреть на город и делать вид, что дело в галеоне. Потому что остаться наедине с этой мыслью было ещё страшнее, чем остаться наедине с тишиной. А к тишине, как оказалось, я всё ещё не был готов. В ней было слишком много места для мыслей. И для воспоминаний. Для тихого голоса, который умудрялся одновременно звучать устало и насмешливо. Для коротких улыбок, появлявшихся так редко, будто она выдавала их по специальному разрешению. Для запаха дождя, вина и чего-то едва уловимо свойственного только ей. Для глаз цвета аквамарина, в которых постоянно жило что-то недосказанное. Трещины в окклюменции давно затянулись. Почти. Но иногда память всё равно находила способ просочиться наружу. И почему-то каждый раз заканчивалась ею. Именно в этот момент галеон вспыхнул. Жар резанул ладонь. Я вздрогнул. Сжал его. Рефлекс — как если бы схватился за поручень, поскользнувшись на лестнице. Старое золото вспыхнуло изнутри, как заклинание, вырвавшееся без команды. Пульс в пальцах отбивал тот же ритм, что и сердце. На мгновение мир будто сузился до раскалённой монеты в моей ладони. И до одного-единственного человека. На поверхности проступило простое, хлёсткое: ПИРС. БАР. СЕЙЧАС. Я выдохнул сквозь зубы. Вместе с облегчением пришло привычное подгорающее чувство: что-то обязательно пойдёт не так. Потому что с Солли иначе не бывало. — Ну конечно, — пробормотал я. — Ещё бы добавила: «вход с чёрного хода, пароль: я идиот». Сообщение медленно угасало. Но галеон всё ещё оставался тёплым. Будто знал то, в чём я сам себе не признавался последние несколько дней. Я сделал последнюю затяжку. Нарочно не торопясь. Чтобы убедиться, что у меня ещё есть выбор. Хотя бы для галочки. Черт его знает зачем. Окурок полетел вниз, разметав искры. Маленький фейерверк над маггловскими огнями, который никто не заметит. Пальцы снова сомкнулись на монете. На этот раз крепче. Домашние серые штаны. Голый торс. Сверху — чёрный плащ. Война научила меня многому. Например тому, что на потенциальную засаду лучше приходить в удобной одежде. Я взмахнул палочкой. Резкий хлопок. Болезненный разрыв воздуха. И вот я уже стою на чёртовом пирсе, где пахнет водорослями, солью и ржавым железом. Темно. Воздух сырой, липкий, с привкусом плесени на языке. Доски под ногами скрипят, как старые кости, потревоженные не вовремя. Ветер с залива шёл порывами. Трогал лицо ледяными пальцами, будто проверял: ты труп или ещё шевелишься. Пробирался под воротник, под полы плаща, под кожу. Под рёбра. Где-то вдали слышался редкий лай, приглушённый гул машин. Но здесь всё это казалось бесконечно далёким. Здесь были только капли дождя. Мокрое дерево. Чёрная вода. И чужое присутствие. Не звук. Не движение. Просто ощущение, что в темноте кто-то делит с тобой один воздух. Магия дрогнула под кожей. Сжалась вокруг грудной клетки тугим кольцом, словно тело заметило опасность раньше разума. Я стоял будто в раковине тишины и слышал собственный пульс. Палочка в руке казалась тяжелее обычного. Всё ещё могло оказаться ловушкой. Галеон могли снять с её тела. Могли заставить её написать сообщение. А я, как последний идиот, пришёл сюда один. Никому ничего не сказав. Сжал палочку крепче и сделал шаг вперёд. Потом второй. Под пирсом хлюпнула вода. Что-то шевельнулось в темноте между сваями. В нос ударил запах рыбы и сырой тины. Я был готов. Если сейчас кто-то вынырнет из тени — я разнесу этот грёбаный причал к Салазару. В щепки. Потому что если это ловушка — пусть захлопывается. Ведь я был чертовски зол. На Реддла. На войну. На бесконечные похороны, которые мы почему-то продолжаем называть сопротивлением. На то, что любой вызов теперь звучит как приглашение к очередной катастрофе. — ...Драко? Я замер. Рука с зажатой палочкой застыла в воздухе. Голос из темноты. Тихий. Осипший. Как будто его соскребли с горла наждаком и отпустили в ночь. — Это ты? И вся эта ярость вдруг потеряла направление. Будто кто-то резко выдернул из неё стержень. Я закрыл глаза. Дыхание сбилось — резко, судорожно, как у человека, которому внезапно вернули кислород, но он забыл, как им пользоваться. Солли. Я повернулся на звук. Резко. Почти на инстинкте, как хищник, который на миг забыл, что умеет быть человеком. И я её увидел. Она лежала на самом краю пирса — на грани между деревом и водой, между жизнью и чем-то, что шепчет снизу. Руки раскинуты, как у распятой. Или как у той, что пыталась обнять небо. Всё это чёртово, промокшее, молчащее небо. Будто хотела раствориться в нём. Исчезнуть. Или стать частью чего-то, где за каждый вдох не приходится платить болью. Глаза были открыты. Смотрели вверх. И на одно короткое мгновение мне показалось, что она вообще не заметила моего появления. Что она лежит здесь уже целую вечность. — Это я, — сказал я. Больше выдохнул, чем произнёс. Солли медленно, будто сквозь воду — ту, что вокруг и внутри, — повернула голову. Глаза встретились с моими. И в них не было ничего привычного. Не было настороженности. Не было даже упрямства. Только тотальная усталость. Такая, какую не лечат сном. — Хорошо... — выдохнула она. Она попыталась улыбнуться. Уголки губ едва дрогнули. И мне хватило. Что-то внутри болезненно сжалось. Что-то давно перекованное, пережжённое и пережитое. Как будто сердце, которое последние десять лет работало исключительно как насос, внезапно вспомнило, что вообще-то должно ещё и чувствовать. — Я думал, ты мертва, — выдавил я, делая шаг ближе. Нога чуть соскользнула на мокрой доске, но я удержался. — Я тоже, — спокойно ответила она, наблюдая, как я подхожу ближе. — Пару раз даже убедилась в этом. Голос без эмоций. Просто констатация факта. Я не ответил. Просто опустился на доски рядом, нащупал спиной холодное дерево и лёг, вытянувшись в полный рост. Голый торс тут же покрылся мурашками, но мне было плевать. Между нами — сантиметров тридцать. Почти космос. И всё же недостаточно. Всё вокруг вдруг стало ощущаться слишком отчётливо. Шум воды под пирсом. Ветер. Запах соли. Запах мокрой древесины. И её присутствие рядом. Разум упрямо продолжал искать угрозу, просчитывать варианты, выискивать подвох. Зато тело, кажется, давно определилось. Напряжение последних дней понемногу отпускало. Просто потому, что она была здесь. Живая. Я будто стал немного пьянее. Или наоборот — впервые за долгое время трезвее. Небо над нами было густым, чернильным, как заклинание, написанное не чернилами, а самой тьмой. Звёзды дрожали сквозь слой городского смога и туч, будто кто-то забыл вымыть стекло между нами и небом. Мрак дышал сверху — не давил, не душил, просто был. Необъяснимый. Всё вокруг казалось нереальным. Как после Конфундуса. — Тебя из дома выгнали, малыш? — усмехнувшись, спросила она. — Мне было не до одежды, — усмехнулся в ответ я. Она прошлась взглядом по моему телу, насколько позволяла темнота. И почему-то именно в этот момент холодный ветер перестал казаться таким холодным. Стало гораздо теплее. — Знаешь, — сказала Солли, не отводя взгляда от меня, — мы с тобой чёртовы счастливчики. Я фыркнул, не меняя положения. — Интересный выбор слов. Особенно для человека, лежащего где-то между обмороком и побегом. Она едва заметно усмехнулась и перевела взгляд на небо. — Ты дважды нарушил обещание. И меня не поймали. Я нахмурился. В полутьме нащупал взглядом её профиль. Острый. Вырезанный из теней. Почти светящийся на фоне чёрной воды и неба. — Я не отправлял тебе сейчас сообщение, Солли. Она замерла. Плечи напряглись. Пальцы едва заметно сжались. Глаза по-прежнему смотрели вверх, будто она боялась повернуться и услышать продолжение. — ...Как это — не отправлял? — Только один раз. Теперь уже она повернула голову ко мне. — Что? — Я сейчас просто крутил галеон в руках. Иногда он вспыхивал. Но я пил огден. Думал, глюки. Несколько секунд слышен был только ветер. Солли смотрела на меня несколько секунд. Будто ждала, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что это шутка. — Галеон вспыхивал. И я видела сообщения. От тебя. «Ты жива?» — настойчиво повторила она. — Я решила, что будет грубостью проигнорировать. Я повернулся к ней. — Солли. Я этого не отправлял. Несколько секунд никто не говорил. Ветер прошёлся по пирсу, заставив где-то под досками плеснуть воду. — Подожди, — нахмурилась она. — Совсем? — Совсем. — Ни одного сообщения? — Ни одного. Теперь уже замолчала она. Я видел, как в её голове что-то лихорадочно перестраивается. — Но я их видела. — А я видел вспышки на галеоне. Мы смотрели друг на друга. И на этот раз, кажется, одинаково охренели. — ...Что за хрень? — первой озвучила Солли. — Отличный вопрос. Она медленно выдохнула нахмурилась и уставилась в небо. — Возможно, я могу не только перемещаться. Несколько секунд она молчала. Потом поморщилась. — Ну или твоя магия решила, что ты тормоз, и всё сделала за тебя. — Благодарю за высокое мнение обо мне. — Я серьёзно. Потому что это точно была не я. Я фыркнул и тоже посмотрел вверх. Облака двигались так медленно, будто сами не понимали, зачем продолжают плыть. Мир шёл вперёд исключительно по привычке. — Ну да, конечно. Видимо, я больше не просто волшебник. А маг с премиум-подпиской на осуществление эмоциональных импульсов. Она засмеялась. Смехом тех, у кого на смех уже не осталось ресурса. Только острые края, сквозь которые он всё равно прорывается. — Драко… — Представляешь, если бы это распространялось и на остальные желания? Я бы уже жил в мире без идиотов. В тишине. С бесконечным количеством мятных сигарет и запасом огневиски на пять жизней. Минимум. Она выдохнула сквозь смех. Мы лежали молча, как двое, сбежавших из собственной автобиографии. Как персонажи, вышедшие за рамки сюжета, но не нашедшие выхода. Я слышал, как она дышит. В этом дыхании было что-то… Усталое. Сломанное. Но всё равно — живое. Жизнь, выдранная зубами. Без права на восстановление. Затем Солли вдруг сказала: — Мне жаль, что Министерство пало. Я закатил глаза, не отводя взгляда от неба. — Ага. Кто бы мог подумать, что наш любимый безносый внезапно обзаведётся носом, речевыми навыками и стратегическим планом на доминирование. Шок, прямо скажем. Никто не был готов к такой... эволюции. Она не ответила. — Серьёзно, — продолжил я. — Если бы он ещё маникюр делал и вёл утреннее шоу... «Доброе утро, Британия. С вами Том Реддл и магия апокалипсиса». В студии — холод, страх и небольшой ритуал по очищению от надежды. Солли снова засмеялась. Тихо. Хрипло. Потом она прикрыла глаза. Не от усталости — скорее как жест выключения. Будто могла этим движением поставить на паузу боль. Мысли. Себя. Я смотрел на неё несколько секунд. На влажные волосы, синяки под глазами. На бледную кожу. И неожиданно понял, что сейчас мне куда меньше хочется думать о Министерстве, чем о том, почему она выглядит так, будто держится исключительно на упрямстве. — Но ты жива, — сказал я. — А значит, не всё ещё проиграно. Она молчала. Несколько секунд. Или вечность. Когда она заговорила, это прозвучало так, будто каждое слово вытягивали клещами из глубины, где всё давно заросло шрамами и мраком: — У меня нет… информации. Ни данных, ни маршрутов, ни слабых мест. Я… последнее время даже думать толком не могла. Не то что узнавать что-то. Я продолжал смотреть на неё. Пальцы на животе слегка дрожали. Почти незаметно. Но это был не просто холод. А холод внутренний — магический, чужой, личный. Такой, который не лечится теплом камина, только временем. И то — если повезёт. Гермиона могла сколько угодно строить теории. Про древнюю магию. Про род. Про связь с Реддлом. Но сейчас теория лежала рядом со мной на мокрых досках пирса. Бледная. Истощённая. С кругами под глазами, которые не способен скрыть ни один сон. И впервые эти догадки перестали быть словами на совещании. Он не просто держал её рядом. Он что-то забирал. Медленно. Постоянно. До последней капли. — Прости, — продолжила она. — Всё, что я могла, это не умереть. Хотя… временами даже с этим было сложно. — О, поверь, — ответил я, — в нашем штабе «не умереть» считается квалификацией уровня министра магии. Она не улыбнулась. Просто прикрыла глаза. Как будто хотела исчезнуть изнутри. Исчезнуть — не в воздух, в себя. Закрыться на замок. — Шпионка из меня никакая. — Чушь, — отрезал я. — Никакая — это когда от тебя больше вреда, чем пользы. А ты… ты просто выжила. И это, Солли, мать его, важнее, чем ты думаешь. — Очень вдохновляюще, Драко. Прямо слоган сопротивления, — пробормотала она. — Ага. Мы его планируем вышить на флагах. Серой нитью по грязной ткани. Стильно, минималистично, без лишней надежды. Я смотрел, как её грудь вздымается и опадает — неровно, рвано, будто она каждый раз вспоминает, как нужно дышать. И мне это совершенно не нравилось. — Ты не обязана быть героем, — сказал я. Слова прозвучали неуклюже. Почти нелепо. Я вообще не умел разговаривать с людьми в такие моменты. Поэтому обычно шутил. Или хамил. Или шутил настолько паршиво, что это уже считалось хамством. — Ты можешь просто быть. Пока ты есть — у нас есть шанс. Её губы дрогнули. Не улыбка но что-то близкое. Будто внутри ослабла какая-то пружина, о существовании которой я даже не подозревал. Воздух остался прежним — сырой, мокрый, городской. Но ощущение было такое, словно катастрофа ненадолго отступила на шаг назад. Я потянулся за сигаретой и остановился. Карман вдруг показался слишком далёким. Да и сигарета была нужна не мне. Просто руки хотелось чем-то занять. Потому что смотреть на Солли в таком состоянии и понимать, что ничем не можешь помочь, оказалось неожиданно тяжело. Поэтому я просто молчал. А потом сказал: — Знаешь… Грейнджер кое-что нарыла. Солли чуть повернула голову. Взгляд — ровный, как лёд. Ни удивления. Ни страха. Ни запроса. Только тишина. — Что именно? Я помедлил. Сам не знаю почему. Может потому, что после всего увиденного эта теория перестала казаться теорией. — Сведения о тебе. Твоём... назначении, скажем так. В новой схеме жизни Тома «внезапно-с-носом» Реддла. Солли продолжала просто смотреть. Я продолжил: — Ты не служишь ему. Ты его батарея. Источник. Актив, вшитый в ритуал или артефакт. Пока ты рядом — он силён. Подпитывает свои щупальца, свой режим, своё… дерьмо. Солли не шелохнулась. Ни один мускул не дрогнул. Только взгляд стал чуть тяжелее. — Он не строил стратегию все эти годы. Он подключил тебя как источник. Ты — его центр магии. Я замолчал, глядя ей в глаза. После всего, что Гермиона рассказала, после того, как я увидел тебя сегодня... это уже не звучало бредом. Это звучало слишком похоже на правду. Слова повисли между нами, как дым от проклятия — тягучий, горький, медленно въедающийся в кожу. Солли медленно выдохнула. — Ты прав, — прошептала она. — Он черпает из меня силу. Можно сказать, я его пленница. Я промолчал. Слишком поздно для утешений. Слишком рано для гнева. — Несколько лет назад он выглядел как чёртов сушёный финик, — попыталась усмехнуться она. Уголки губ дрогнули, но так и не поднялись. — Я надеялась, что он тихо сгниёт где-нибудь в углу и мне не придётся провести вечность взаперти. Она замолчала на секунду. — Но потом он понял, как обратить всё это в свою пользу. И вот новая версия Тома Реддла. Апгрейд 2.0. Удивительно, сколько ужаса можно втиснуть в один правильный профиль. Ужаса, который носит чужую магию и улыбается. Она смотрела в небо, но мне казалось, что видит совсем другое. — Он стал другим, — тихо сказала Солли. — Холоднее. Увереннее. Как будто уже выиграл. Она нахмурилась. — Спокойный. Убийственно спокойный. В её голосе не было страха. Только усталость человека, который наблюдал эту трансформацию слишком близко. — Том не был таким при нашей первой встрече. Но потом... месяц за месяцем... чем больше он забирал, тем больше становился тем, кто он сейчас. Она прикрыла глаза. — А я всё меньше. Я знал этот тон, которым она говорила. Это не страх. Это — смирение, тщательно отполированное болью. — Почему ты не сказала раньше? — спросил я. Без упрёка. Просто… попытка добраться до света в этом подвале. — Я не была уверена, что вам можно доверять, — прошептала она, не глядя. — Вы могли использовать меня. Как и все до этого. Слова — как стекло. Острые. Я молчал. Потому что хуже всего было то, что я понимал её. Появись в штабе человек с такой силой, такой связью с Реддлом и таким количеством тайн — многие действительно захотели бы использовать его как оружие. Как инструмент. Как очередной способ выиграть войну. Всё, что можно было сказать, уже было сказано. В паузе между словами, которая звенела громче крика. Небо над нами будто стало ниже. Прогнулось, как пол в слишком старом доме, где давно не живут. В воде хлюпнуло — может, рыба, может, очередной намёк от мира, что пора что-то менять. Магия под кожей дрогнула — не угроза, не готовность к бою. Скорее раздражённое ощущение, что сидеть и молчать становится всё труднее. Я выдохнул сквозь зубы. Медленно. Голос вышел грубее, чем я хотел: — А теперь? Теперь ты доверяешь? Пауза растянулась между нами, как заклятие, потерявшее смысл. Натянутая до предела. Один шаг — и всё хрустнет. Она не торопилась с ответом. И это молчание было ответом. Первым. А когда всё же заговорила, голос был ровным. — Теперь мне всё равно. Я не двинулся. Только сильнее сжал пальцы на мокрых досках. Дело было даже не в доверии. Доверие можно потерять. Его можно вернуть. А вот это равнодушие... Оно звучало так, будто человек просто устал ждать чего-либо вообще. — Понял, — сказал я. Слова не вылетели — сорвались. И ударили по мне же. Как рикошет в солнечное сплетение. Солвена медленно подняла руку, и я невольно проследил за движением. Она будто перебирала пальцами не воздух, а старые, слишком дорогие воспоминания. Те, от которых ломит суставы и щемит в горле. Провела по ключице. Я присмотрелся. Ткань на груди разошлась под её пальцами. И под ней — цепочка. Амулет. Чёрный, как тень. Не блестящий — поглощающий. Свет в него не попадал. Он его жрал. Я почувствовал это телом. Каждой клеткой. Он жил, в ней, ею. Как паразит, вживлённый в самое ядро души. — Эта штука... — голос у неё дрогнул. — Не Реддл её создал. Амулет... от другого человека. Из той тюрьмы, где я была до. Он придумал, как вживить крюк. Сделать меня не просто сосудом магии. Он черпал ее для подпитки артефактов. Я тогда была совсем юной. А Том... он просто нашёл способ подключиться и вывернуть всё в свою пользу. Я стиснул зубы. Скрежет отозвался в висках. Чем больше я узнавал о её прошлом, тем меньше там оставалось людей и тем больше — владельцев. Одни ставили клеймо. Другие находили способ пользоваться уже поставленным. — Восхитительно, — сказал я, чувствуя, как магия внутри начинает опасно шевелиться. — Один вгрызся в тебя ради наживы, другой просто подцепил остатки и встроил в свою схему. Типичная тёмная преемственность. Не живой человек, а наследие. Филиал боли имени Реддла и Ко. Я посмотрел на амулет. — Только вот питается оно не кровью врагов. А твоей жизнью. Магия во мне дрожала. Я был в ярости но не той, что толкает в драку. Хуже. Той, что заставляет смотреть на человека рядом и понимать, сколько раз его превращали в вещь. И как сильно мне хочется заставить кого-нибудь за это заплатить. — Не злись так. Я пыталась снять его, — прошептала Солли. — Просто это не так просто. Больно ужасно. Амулет будто начинает врастать в кожу. Как будто тело само пытается вернуть его обратно. Стоит потянуть — и он вспыхивает. Думаю, это какое-то проклятие. Искусно наложенное. Это звучало не как жалоба. Как инструкция заключённого, знающего каждый сантиметр своей клетки. — Как ты вообще связываешься с нами? — Не знаю. Может, моя магия — единственное, что у меня действительно получается. Я как-то случайно, просто подумав о море, переместилась туда. Это несложно. Особенно если точно знаешь, куда хочешь попасть. Она ненадолго замолчала. — Том не может отследить эти моменты. К моему счастью. Уголок её губ дёрнулся. — По крайней мере, я надеюсь на это. Я хотел разнести всё это к чёртовой матери. Артефакт, ритуал, тех, кто её держал, и тех, кто смотрел, как её держат. — Почему сработал галеон? Солли пожала плечом. Почти незаметно. — Понятия не имею. Может быть, ты слишком сильно хотел меня увидеть. Или... — она криво усмехнулась, будто на вкус попробовала сарказм, — может, я слишком сильно хотела, чтобы ты увидел меня. — Мило, — пробормотал я, глядя в небо. — Столько романтики, и всё на фоне артефакта из адского отдела связи. Прямо магическая любовь в эпоху темных ритуалов. Она засмеялась. Потом снова тишина. Такая, в которой воздух становится вязким. — Иногда я думаю… — прошептала она. — Если бы я умерла — всё бы прекратилось. Но Том не даст этому произойти. Сказала как будто отчиталась. Два минус один — и всё. Лежит тут, с этой дрянью на шее, с бледной кожей и тенями под глазами. И всё равно — чёрт возьми — светилась. Не магией. Собой. Изнутри. Как будто боль пыталась выжечь её но так и не смогла. — Не смей. Даже думать не смей, — сказал я. Голос был хриплый, злой, будто чужой. — Я уверен, это дерьмо можно снять с твоей шеи. Грейнджер уже роется в библиотеке, как гончая на зелье бодрости. А я — я просто… зол. Чертовски. Зол. И этого, поверь, хватит для начала. Солли прикрыла глаза. Медленно, будто веки стали тяжелее мыслей.  — Злость тебе идёт, — сказала она, и голос был не упрёком, а констатацией. — Но она тебя же и сожжёт. Пауза. Потом — еле слышно, почти шёпотом: — И... лучше не трогай амулет. Он связан с ним напрямую. Стоит поднести к нему палочку — и Реддл узнает. Всё. Где я. С кем. Я нахмурился. Смотрел на неё, будто мог магически стереть эти слова. Как старую метку с карты. Как клятву, которой она не давала. Солвена повернулась ко мне лицом. Взгляд прямо в глаза. Без страха или попытки защититься. Глаза — всё те же. Цвета витражного стекла в оранжерее моей матери. Но что-то в них поменялось. Выражение. Как будто броня, залитая слезами и волей, треснула. На один вдох. Я увидел боль. Упрямство. И, чёрт побери, надежду. Тонкую, как волос на лезвии. Солли резко отвернулась, медленно поднялась. Тяжело, будто вес ночного неба придавил её к земле, а каждый позвонок ныл от давления тьмы. Она стряхнула с плеч что-то — пыль, грязь или, может быть, мысль, которую не хотела брать с собой обратно в темноту. — Мне пора, — сказала она, посмотрев на меня сверху вниз. Голос был сшит из ветра и сожалений. Едва держался на нитке дыхания. Я тоже поднялся. Колени предательски щёлкнули. Сердце — тоже. Сопротивление в самой тупой, самой честной форме. И только тогда я увидел. Салазар. Пока она лежала, я этого не замечал. Она будто высохла. Ушли контуры. Щёки впали. Запястья — тонкие, почти эфемерные. Под глазами — тени. Вид измученный. И впервые за весь вечер мне стало по-настоящему страшно. Потому что теория Гермионы внезапно перестала быть теорией. Я не удержался: — Ты сейчас выглядишь как человек, которого держат в подвале и кормят раз в неделю. Хлебом и водой. — Голос сорвался в раздражение. — Что, Реддл ушёл в философию минимализма? Она повернулась, медленно чуть пошатываясь. И улыбнулась. Криво, насмешливо. Почти по-детски. Улыбка со слоганом от «я ещё жива, сукин сын», до «ты меня еще не добил». — Подвал, говоришь? — Голос у неё дрожал, но не от истощения. От иронии. От сарказма, которым она латала дыру в себе. — Тогда, может, в следующий раз ты принесёшь мне сэндвич? Или два. И — о, роскошь — бутылку воды без запаха металла и без намёка на пыль с вековых труб. — Только если пообещаешь не делиться с тюремщиками, — буркнул я, — хотя зная тебя, ты ещё и извинишься перед охраной, что слишком громко ела. — В моём положении - это называется дипломатия, — усмехнулась она. — Или, если по-простому: инстинкт выживания, слегка замаскированный под вежливость. — Слегка замаскированный? — прищурился я. — Ты сейчас звучишь так, будто записалась на приём к Пожирателям через совиную почту: «Добрый вечер, Том, прошу прощения, что ещё дышу. Приложение к письму — акт о самобичевании и вежливый отказ от ужина». Солли засмеялась. Сделала шаг ко мне и тут же пошатнулась. Я не успел выругаться — только шагнуть ей навстречу. Солли резко вдохнула — будто воздух вдруг стал слишком густым, слишком тяжёлым — и с выдохом рухнула, как кукла, у которой разом перерезали все нити. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я поймал её у самой земли. Подхватил на руки. Она оказалась пугающе лёгкой. Лёгкой, как иллюзия. Рёбра острые под моими пальцами. — Только не говори, что это был твой эффектный выход из сложившейся ситуации, — прошептал я, устраивая её поудобнее. — Обычно у тебя были сценарии позабавнее... сейчас уже не смешно. Она не ответила. Даже не попыталась. Только ресницы дрогнули, будто даже в обмороке ей снились кошмары. Я машинально поправил выбившуюся прядь волос с её лица и только потом понял, что сделал. С выдохом посмотрел в небо. Туда, где звёзды больше не выглядели как надежда. А как издёвка. — Ну вот, — пробормотал я. — Теперь у нас точно романтический кризис. Без цветочков. Но с билетом в ад.