"Чего хочет ведьма?"

Утро воскресенья вползло в комнату тонкой полосой света, затаилось на подушках, прокралось в складки одеяла. За окнами бесновалась метель — снег валил густыми, неторопливыми хлопьями, будто не спешил ложиться на землю. Всё вокруг — и небо, и мир, и время — было замедленным, мягким, словно околдованным. Гермиона лежала в постели, греясь в уюте простыней. Впервые за долгое время она не чувствовала над собой тяжести предстоящего дня, не строила в голове расписание, не спешила. Просто предавалась этой ленивой, почти детской неге. Тишина не звенела пустотой. Напротив, в ней жило умиротворение. Она была наполненной, как душа перед началом. В этой тишине к ней возвращалась частичка себя — забытая среди чужих ожиданий, навязанных ролей и скомканных чувств. Гермиона села, ноги скользнули на холодный ковёр. Ощущение резко, но приятно встряхнуло её. Она встала и подошла к трюмо. Долго смотрела на своё отражение, словно рассматривала незнакомку. Под глазами лежали тени, уголки рта — чуть опущены. Волосы сбились в спутанный венок. Лицо стало строже, тоньше, старше. Взгляд — усталый, немного отстранённый. Почти чужой. На кресле — заранее приготовленные вещи: коричневая юбка в пол, тускло-серая блузка, плотные чулки. Всё аккуратно, всё «правильно». Всё — как надо. Гермиона перевела взгляд — в шкафу, на вешалках, висели такие же «правильные» платья, блузки, юбки. Все одного унылого спектра: уголь, пепел, затхлый мох. Цвета старых дев и вдов. Цвета усталости. Она примеряла их, одну за другой, прикладывала к себе, словно в попытке узнать — подходит ли ещё эта оболочка? Но всё сливалось в одно. Безликость. Она замерла перед зеркалом, в очередной раз обернувшись в тёмно-синюю ткань, и вдруг совершенно отчётливо подумала: «Я похожа на старую кошёлку». Смех вырвался неожиданно. Сначала лёгкий смешок, потом звонкий, почти детский хохот, который она не могла остановить. Смеялась до слёз, держась за живот, стоя в кольце блеклой одежды. — Ну уж нет, — сказала она наконец. Она достала палочку и, едва касаясь ткани, изменила цвет юбки: из унылого коричневого — в яркий, дерзкий малиновый. Он вспыхнул, как ягода в снегу. Шёлковое чёрное платье стало мягкого голубого оттенка, потом — тёпло-горчичным. Она не могла выбрать, и это было прекрасно. Она не должна выбирать. Пусть всё будет. Пусть будет разное. Гермиона закрутилась на месте, словно девочка, впервые получившая платье не по школьной норме, а по сердцу. Её волосы разметались, щеки вспыхнули, в глазах загорелось что-то непозволительно живое. «Я совсем забыла, каково это — быть женщиной, — подумала Гермиона. — Не учительницей, не отличницей, не девушкой Рона Уизли». Сегодня она — просто Гермиона. Весь день она пребывала в прекрасном расположении духа. Даже позволила себе маленькую шалость — оставшись одна в кабинете, незаметно достала из ящика стола тонкий журнал с блестящей обложкой — один из тех, что регулярно изымаются у старшекурсниц, как «непедагогичные». Гермиона помнила, как с напускной строгостью положила его в стопку «на хранение», пообещав, что родители будут уведомлены. Правда, ни одного письма так и не было отправлено. На страницах журнала пестрели смехотворные советы по стилю («придайте вашему образу нотку мятежа с помощью перьевых боа!»), фотографии ведьм в невообразимых шляпах и серьёзные трактаты о «влиянии цветотипа на формирование магического поля». Гермиона читала, как будто листала альбом из другого мира — нелепого, беспечного, и потому особенно притягательного. Когда пришёл вечер, она надела горчичное платье. Оно мягко облегало фигуру, подчеркивая талию, и ничуть не походило на траурные одеяния, к которым привыкли её коллеги. Волосы — просто распущены, без зачёса и заколок. Щёки всё ещё горели от дневного веселья. В учительской, где закипал чайник, а профессор МакГонагалл на правах старейшины распределяла кексы с сушёной вишней, Гермиона устроилась в своём любимом кресле у камина. Тепло от огня приятно касалось щиколоток. — Профессор Грейнджер, — вдруг произнёс новый преподаватель маггловедения, Эшли Роу, с лёгкой, почти лукавой улыбкой, — если позволите… цвет вашего платья потрясающе оттеняет цвет глаз. Очень смелый выбор. И — удачный. Учительская, как по команде, на секунду стихла. Даже чайник будто выпустил пар чуть громче. Гермиона, не ожидавшая комплимента, особенно от профессора Роу, смущённо улыбнулась, но не отвела взгляда. — Спасибо, профессор Роу. В это мгновение Снейп, сидевший чуть поодаль с книгой в руках, поднял взгляд. Его глаза скользнули по Гермионе — мимо её лица, мимо платья, и задержались на тонких чулках в мелкую сетку, едва заметных из-под подола. Бровь дрогнула. Он нахмурился — не то в недоумении, не то в раздражении, словно не мог решить, что его смущает больше: сама деталь гардероба или то, кто её носит. Снейп смотрел ещё секунду, прищурившись, а затем резко отвёл взгляд, вернувшись к книге. Пальцы пролистнули страницу с показной медлительностью, и только очень внимательный наблюдатель мог бы заметить, что текст на ней он вовсе не читал. Гермиона ощутила его реакцию всем телом — как сквозняк, пробежавший по позвоночнику. Но осталась сидеть в той же позе. Не прячась, не оправдываясь. Сегодня было воскресенье, и она могла надеть то, что ей нравилось. Профессор Роу подсел к Гермионе с чашкой дымящегося чая. Его манеры были безупречно вежливы, голос — мягкий, с едва уловимой усмешкой. — Знаете, профессор Грейнджер, я никак не могу привыкнуть к чайнику, который поёт басом при закипании. Маггловские приборы — они как-то… предсказуемее. Или я просто старомоден. Гермиона усмехнулась, принимая вызов. — У магглов, конечно, всё рациональнее. Но разве в этом есть очарование? Например, вы когда-нибудь пользовались маггловским утюгом? — В юности. — Роу улыбнулся шире. — Обжёг рукав своей школьной рубашки и после этого решил, что складки — это стиль. Они оба рассмеялись. Разговор продолжился: о стиральных машинах, электроплитах, пластмассовых вешалках, которые у магглов почему-то всегда ломаются в самый неподходящий момент. Всё выглядело невинно — обмен шутками, культурными наблюдениями, лёгкое напряжение, которое могло быть интересом, а могло и не быть. Обычная беседа коллег. Обычная — если бы профессор Вектор не сидела в другом конце комнаты, делая вид, что внимательно слушает доклад по реформе школьных практик. Когда Роу, наконец, встал и направился к ней, Гермиона заметила, как губы Вектор на секунду поджались, а взгляд стал холоднее. Но та, как всегда, сохранила идеальное выражение лица — слегка скучающее, абсолютно невовлечённое. Только пальцы сжали чашку чуть крепче, чем нужно. Гермиона встала и подошла к чайному столу. Она как раз наполняла себе чашку, когда рядом оказался Снейп. Он появился, как всегда, бесшумно — как будто материализовался из собственной тени. — Какую цель вы преследуете, заигрывая с профессором Роу? — произнёс он тихо, почти лениво, но с той самой ядовитой интонацией, которая обычно парализовала учеников. — Это был вовсе не флирт, — возразила она. — Мы просто разговаривали. — С каких это пор разговор о стиральной машине вызывает у вас такое веселье? — Вас послушать, так можно подумать, будто вы ревнуете. Снейп фыркнул — коротко, сухо, почти насмешливо. — Поверьте, мисс Грейнджер, если бы я позволил себе ревновать к каждому мужчине, на которого вы смотрите с открытым ртом, мне бы пришлось всё время держать при себе отвар от тошноты. Он бросил на неё взгляд — скользящий, оценивающий — и снова отвернулся, будто она не стоила большего. — А ведь ещё совсем недавно вы были таким внимательным, почти… милым, — ответила она с наигранным удивлением. Снейп замер — совсем на долю секунды, но Гермиона успела это заметить. Он снова повернулся к ней, медленно, будто давая себе время обуздать раздражение. — Возможно, вы просто слишком поспешили с выводами, — произнёс он сухо. — Внимание — не всегда означает расположение. А милость… вообще редкая валюта в моём обращении. — Действительно. И как я вообще могла подумать, что под всей этой угрюмостью скрывается хоть крупица человеческой теплоты. — Вы слишком много себе позволяете, мисс Грейнджер. — Вы это начали, профессор, — спокойно парировала она. — Если вам не нравится мой тон, может, стоило с самого начала говорить со мной как с коллегой, а не как с провинившейся студенткой? — Тогда и ведите себя соответственно, — отрезал он. — На вас жалко смотреть. Едва успели расстаться с одним и уже бросаетесь в объятия другого. Гермиона застыла. В её взгляде мелькнуло что-то острое — не боль, нет — скорее холодный вызов. — Мы просто разговаривали, — процедила Гермиона. — Поверьте, профессор, если бы я действительно флиртовала, вы бы этого даже не поняли. Он усмехнулся. Медленно, как будто вкусил что-то горькое. — Все ваши уловки стары как мир, — бросил он с явным пренебрежением. — Делаете вид, что вам жарко, расстёгиваете верхнюю пуговку, встряхиваете волосами… Всё это выглядит дёшево и… смехотворно. Гермиона склонила голову на бок и прищурилась. — Вижу, старшеклассницы не теряют надежды обаянием вытянуть у вас зачёт автоматом. Безрезультатно? — Естественно. Мой класс — это территория дисциплины, а не кокетства, — гордо произнёс он. — Поэтому там всегда такая холодрыга? — с лёгкой насмешкой заметила она. — Девчачьи вздохи и неуклюжие приёмы оставляют меня равнодушным. — А если приёмы не неуклюжи? — Гермиона сделала шаг ближе, и уголки её губ тронула едва заметная улыбка. — Ни одна женщина, обладающая хоть каплей достоинства, не станет играть в такие жалкие спектакли. И ни один мужчина, обладающий разумом, на это не клюнет. — Даже если мужчина… безумно влюблён в эту женщину, но ему не хватает смелости ей в этом признаться? Снейп задержал взгляд на Гермионе — дольше, чем следовало бы. Слишком долго, чтобы это можно было списать на раздражение. В его глазах на миг мелькнуло что-то острое — не гнев, не презрение, а боль, застарелая и упрямая, словно старый шрам, о котором забываешь до первого дождя. — Даже если для женщины, это единственная возможность намекнуть на то, что она тоже заинтересована? — тихо продолжала Гермиона, украдкой посмотрев в сторону. Снейп проследил за её взглядом. Совсем недалеко от них Невилл, красный как мандрагора в жару, неловко перелистывал какой-то журнал, стараясь не смотреть прямо на молоденькую медсестру, которая, в свою очередь, поправляла воротничок в десятый раз и смеялась чуть громче, чем того требовал его неумелый комплимент. Гермиона улыбнулась краешком губ, но в её глазах была почти нежная, почти печальная задумчивость. — Они оба ждут, что второй сделает шаг, — тихо сказала она, не глядя на Снейпа. — Хотя каждый из них уже сказал всё, что мог, без слов. Просто… в той форме, в какой умеет. — И где этот отвар от тошноты, когда он так нужен, — пробурчал Снейп с выражением глубокого внутреннего отвращения. Гермиона повернулась к нему, приподняв бровь. В её голосе зазвенела тёплая, нарочито заботливая ирония: — Вам стоит быть осторожнее с этим зельем, профессор. При регулярном применении оно может не только подавлять тошноту, но и притуплять любые чувства. Даже… полезные. Вроде сочувствия. Или радости. Или, кто знает, симпатии. — Какая трагедия, — пробурчал он. — Лишиться способности рыдать от умиления и вздыхать при виде сопливых сцен. — Вы также лишаете себя шанса на счастье, — парировала она, сдержанно улыбаясь. — Возможно, кто-то всё это время смотрит на вас… с интересом. Но ваша ледяная отрешённость гасит даже искры. Он смерил её таким взглядом, будто она только что предложила ему надеть розовую мантию с рюшами. — Мисс Грейнджер, — произнёс он ровным голосом, — я предпочитаю, чтобы меня никто не беспокоил. Ни глупыми речами, ни, не дай Мерлин, флёром романтической инициативы. — Тогда вам стоит сменить круг общения. — Я пытался. Но студенты, к сожалению, неизменно возвращаются в сентябре, — съязвил он. — Я не имела в виду студенток, — ответила Гермиона и снова взяла конфету с ликёром. — Я говорю о преподавателе. Снейп замер. — Тогда… — он медленно выпрямился, словно решая, стоит ли ему и дальше играть в эту опасную словесную игру, — возможно, мне придётся срочно приготовить кое-что посильнее, чем отвар от тошноты. — Например? — Отрезвляющее, — произнёс он, слегка нахмурившись. — Сколько конфет с ликёром вы уже съели? Гермиона улыбнулась. Широко, весело, и — совсем чуть-чуть — вызывающе. — Да бросьте, — сказала она, наполняя себе новую чашку. — Вы прекрасно проводите время. Вон — даже почти не злобствуете. — Дайте мне пять минут. Я наверстаю. Гермиона рассмеялась — негромко, искренне, почти по-дружески. — Я отойду на минутку, — сказала она уже тише и, чуть склонившись, невесомо коснулась его предплечья. Жест был почти случайным, но от него по коже пробежал ток — и не потому, что он был приятен. Когда дверь за ней закрылась, в комнате воцарилась резкая тишина, как после особенно яркой вспышки заклинания. Снейп остался стоять, будто околдованный, глядя в пустое пространство перед собой. Медленно, как бы нехотя, до него стало доходить, что именно произошло. Она обвела его вокруг пальца — изящно, непринуждённо. А он даже не сообразил, что сдаёт позиции, пока не оказалось, что сдавать уже нечего. «Если бы я флиртовала, вы бы этого даже не поняли», — вспомнились её слова. Снейп выдохнул медленно, почти устало. Усмешка, сухая и искривлённая, коснулась уголка его рта. — Ведьма, — пробормотал он. — Умная, чёрт бы тебя побрал, ведьма.