"Чего хочет ведьма?"

Позже, в своих покоях, Снейп опустился на стул, не раздеваясь. Комната встретила его тишиной, прохладой и запахом формалина. На столе лежал пергамент: расписание занятий, список ингредиентов, обновлённая схема патрулирования старост. Рядом — письмо из Отдела магического образования с очередной методической проверкой. Снейп сжал пальцами переносицу, задержал дыхание и выдохнул. Медленно, почти с усилием, он поднялся из-за стола. Позвоночник хрустнул в тишине, как сухая ветка. Казалось, усталость осела в кости, прочно, надолго. Он прошёл через комнату, сбросил мантию и повесил её в шкаф. Разулся. Открыл дверь в ванную, повернул вентиль, и тугой поток воды с глухим грохотом ударил в кафель. Северус снял сюртук, аккуратно сложил его на скамье. За ним — жилет, галстук, рубашку, брюки. Все движения точные, привычные. Он встал под душ просто чтобы смыть день — усталость, мысли, напряжение. Вода текла по его телу ровным, горячим потоком, оставляя полосы тепла на коже. Он закрыл глаза, дал ей стекать по плечам, по груди, по животу, наслаждаясь этой простой тишиной, где кроме капель не было ничего. Ни слов, ни мыслей. И вдруг — почти случайно — его рука скользнула чуть ниже. Неосознанно. Просто привычное движение, вымыть, пройтись по себе. Но тело отреагировало иначе. Слишком остро. Слишком быстро. Он замер, нахмурился, как будто хотел это остановить. «Серьёзно? Сейчас?» — промелькнуло в голове, и он даже тихо фыркнул. Это было глупо, неловко, не вовремя. Но член уже тяжело наливался в ладони, а капли воды, сбегая по коже, будто только усиливали ощущение. Северус попробовал игнорировать, провёл рукой по волосам, повернулся к стене. Но возбуждение уже проснулось и не собиралось отступать. Он снова коснулся себя, теперь осознанно, с нажимом. Один раз. Второй. И всё. Дальше он не мог остановиться. Он обхватил себя, сжал, провёл вверх-вниз. Сквозь стиснутые зубы вырвался выдох — тихий, но грубый. Тело отзывалось мгновенно, словно жаждало именно этого, просто он не хотел себе признаться. Он ласкал себя под водой, стоя в душе, одной рукой опершись о плитку. Горячая вода лилась на спину, грудь дрожала от напряжения, бёдра двигались вперёд, чуть навстречу собственной ладони. Всё это было дико интимно. И странно стыдно. Не перед кем-то — перед собой. Но желание росло. Он двигался быстрее, сильнее, сдерживая стоны. Закусил губу. Лоб уткнулся в стену, а рука продолжала — чётко, уверенно, всё жёстче. Он уже не думал, не пытался остановить, просто поддался. И когда кончил, это было резко, тяжело, почти больно, как будто всё это копилось слишком долго. Сперма смылась водой почти сразу. Он смотрел вниз, тяжело дыша, с мокрыми волосами, ощущая одновременно облегчение и лёгкую, но странную неловкость.

***

Гермиона устроилась поудобнее в кровати, завернулась в мягкий плед и взяла следующий выпуск «Чего хочет ведьма?» из стопки старых журналов. Дата на обложке — начало осени 1992 года. Её второй курс. Страницы шелестели приятно, чуть ломко. Гермиона пробегала глазами колонку за колонкой — сплетни, мода, короткие эссе, рецепты зелий «для сияющей кожи»… Всё это было немного наивным, временами смехотворным, но в чём-то — очаровательным. И вдруг наткнулась на статью, оформленную с особым шиком. «Дуэль века: Ловелас побеждает Хвастуна!» Взгляд Гермионы тут же зацепился за первую строчку. «На прошедшей неделе в зале Серебряной Башни состоялся поединок между известным чаровником и автором десяти бестселлеров, Гильдоном Хвастуном, и покорителем женских сердец — колдуном Родериком». О, Мерлин… — Гермиона не удержалась от улыбки, уже предвкушая. «Гильдон Хвастун, как всегда, вошёл в зал под гром аплодисментов (в основном, по собственному заказу), широко улыбался и одаривал всех автографами. Однако, когда на площадке появился наш загадочный герой в чёрной мантии — атмосфера изменилась. Его шаги не звучали, но ощущались кожей. Его взгляд скользил по толпе, не задерживаясь ни на ком, и всё же казалось, что он видит всё — и тебя, и твои тайные мечты. Девушки у стен замерли. Одна из них действительно пискнула, и никто её не осудил. Её можно было понять. Он не кланялся, не улыбался, не позировал. Он просто стоял на дуэльной площадке — воплощение силы, молчаливого презрения и сексуальности. Родерик не нуждался в представлении. Его имя произносилось шёпотом в спальнях, чернильными сердечками на полях учебников, и… в особо отчаянных случаях — в любовных письмах, отправленных через сов». Гермиона беззвучно смеялась. «Дуэль началась. Взмах. Контрзаклинание. Искры. Плащ Родерика взвился, как чёрное пламя, когда он парировал атаки Гильдона с пугающей точностью. Не прошло и трёх заклинаний, как Хвастун, пышущий гелем и самоуверенностью, уже валялся на полу, в неестественно артистичной позе, из которой никак не мог встать. Наш герой же — стоял, как изваяние, над побеждённым, холоден, величественен, великолепен». Гермиона фыркнула и прикрыла рот рукой. «Великолепен», серьезно? «Поединок завершился, но жар в зале, казалось, только нарастал. Родерик, как всегда, не стал принимать оваций — он лишь прошёл мимо толпы, от которой будто волнами исходили обожание, зависть и слабо сдерживаемая истерия. После победы, как шепчутся ученицы, несколько старшекурсниц подошли к Родерику и — о скандал! — сорвали по пуговице с его мантии. На память. Поговаривают, одна из них до сих пор хранит её в медальоне.» Гермиона закрыла лицо рукой. Это было уже чересчур. — Ну надо же, — пробормотала она, усмехаясь. — Пуговицы… Но усмешка была искренней. Воспоминание всплыло само собой — тот день, Локхарт с напомаженной ухмылкой, и Снейп, излучающий ледяную злость, когда произнёс «Expelliarmus» с такой яростью, будто выстрелил заклятием в кого-то гораздо важнее, чем Гилдерой. Она снова взглянула на иллюстрацию — размытое изображение фигуры в мантии на фоне дымки. Художник изобразил Родерика почти как мифического героя: высокие скулы, заострённые черты, плащ развевается на ветру, а толпа обмирает в восхищении. Узнать в нём Снейпа было нетрудно — если знать, кого искать. Гермиона откинулась к изголовью кровати, плед соскользнул чуть ниже плеч, а журнал остался лежать на коленях, словно ждал продолжения. Она смотрела в одну точку, но перед глазами стояло не глянцевое фото на обложке, а образ — острый, живой, настоящий. Снейп. В школьные годы он казался ей смесью страха и несправедливости. Холодный. Язвительный. Предвзятый. Но чем старше она становилась, тем больше замечала… тонкости. Не всегда приятные. Но настоящие. В нём не было лёгкости, не было желания понравиться. Он не жил на показ. И, может, поэтому, каждая трещина в его броне вызывала странное волнение. Почти уважение. «Великолепен». Она усмехнулась снова — мысленно, беззлобно. И всё же в этом слове было что-то точное. Не «милый», не «обаятельный», даже не «харизматичный». Но тем не менее… великолепный. Гениальный зельевар и искусный дуэлянт. Вспомнив об инциденте в дуэльном клубе, Гермиона неприятно поёжилась. Тогда он поступил подло, но отреагировал как настоящий джентльмен. Даже прикрыл её своей мантией. — Мерлин, Гермиона, ты, видимо, совсем помешалась рассудком, раз думаешь о Снейпе как о мужчине, — пробормотала она вслух, с напускной насмешкой, будто хотела осмеять саму себя, но голос прозвучал тише, чем ожидалось. Как о мужчине. Не как о бывшем профессоре, а именно — о мужчине. Она зажмурилась, будто хотела прогнать это признание прочь, как назойливую мошку. Но оно уже было произнесено — и теперь не отпускало. Что-то внутри сдвинулось, как стрелка на циферблате: почти незаметно, но необратимо. Это ведь нелепо. Они даже не друзья. Он не шутит с ней, не делится мыслями, не задерживается в разговорах дольше, чем требуется. Он, скорее, терпит её. Иногда. С иронией, с раздражением, с этой своей вежливостью, граничащей с презрением. И он даже не считает её равной. Гермиона сжала губы. Она ведь видела это. В его взгляде — снисхождение. В его замечаниях — постоянный вызов. Как будто ей каждый раз нужно доказывать, что она имеет право быть там, где он. Она была просто расстроена. Даже несмотря на то, что сама хотела порвать с Роном, душа всё же болела. Не от утраты — от осознания, что что-то, что казалось незыблемым, закончилось. Навсегда. И, наверное, она неосознанно стремилась заполнить образовавшуюся пустоту кем-то другим. Так вышло, что этим кем-то оказался Снейп. Парадоксально. Он — воплощение недоступности, холода и колкостей. Самый неподходящий кандидат на роль эмоционального якоря. И всё же — именно к нему тянулись мысли. То ли из-за его отстранённости, то ли потому, что он, сам того не желая, давал ей ощущение серьёзности. Глубины. Гермиона понимала: это не было влюблённостью. И не восхищением. Это было… влечение к загадке. К человеку, в котором никто не удосуживался разглядеть человека. А она вдруг увидела. Или решила, что увидела. Она не строила иллюзий. Завтра он снова скажет что-нибудь язвительное, посмотрит сквозь неё, как будто она — тень в углу. Но сегодня, в этой тишине, с журналом на коленях и угасающим светом лампы, ей просто хотелось думать о нём. Потому что думать о нём — не больно. И потому что это отвлекало от того, о чём она думать не хотела вовсе.

***

Хогвартс медленно, но уверенно погружался в предрождественскую лихорадку. По утрам в Большом зале витал аромат корицы и еловых веток, а из дальнего крыла слышались репетиции хора — кто-то фальшивил, кто-то смеялся. Ученики бегали в шарфах, румяные от холода и нетерпения, обсуждали предстоящие каникулы, волшебные подарки и зимние поездки домой. Над потолком уже начали появляться первые заклинания снега — лёгкие хлопья кружились в воздухе, не тая. Учителя же, в отличие от своих учеников, были далеко не в праздничном настроении. Подготовка к итоговым экзаменам, шквалы эссе, вечные недопроверенные пергаменты, совы с вопросами от родителей, организационные хаосы праздничных мероприятий — всё это ложилось на их плечи. Гермиона в последнее время почти не покидала учительскую — если не проверяла домашние задания, то составляла списки, корректировала расписания или отвечала на письма родителей. Рон тоже писал ей. Почти каждую неделю. Но она складывала его письма между страниц журнала, туда, где обычно прятала скучные отчёты. Ей не хотелось читать их. К вечеру Гермиона осталась одна в учительской. До отбоя оставался час, и она знала: если сейчас не пойдёт за журналом, потом просто не найдёт времени. Староста Гриффиндора уже предупредил, что новый выпуск «Чего хочет ведьма?» появится в Запретной секции именно сегодня. Обычно с ней шёл Снейп, но сегодня его не было. Ещё утром Хагрид поймал Снейпа у входа в подземелья и попросил помочь нарубить ёлок в Запретном лесу. Отказать ему было почти невозможно, особенно когда дело касалось его обожаемых праздников. Собрав бумаги, Гермиона поспешно вышла в коридор. Сумерки уже опустились, факелы горели мягким янтарным светом, а каменные стены отбрасывали длинные тени. Где-то вдалеке раздался детский смех — ученики не спешили ложиться спать, упрямо держась за последние часы свободы. Когда она вошла в библиотеку, мадам Пинс подняла на неё взгляд и, кивнув, молча указала на приоткрытую дверь в Запретную секцию. Староста Гриффиндора уже ждал у входа. Он проводил её к нужному стеллажу — без слов, с лёгкой тенью смущения на лице. Гермиона быстро спрятала журнал между страниц проверочных работ и, не задерживаясь, покинула библиотеку. В груди неприятно покалывало от предчувствия. Словно мир стал на полтона тише. Журнал, едва уложенный в папку, будто жёг ей ладони. Что там на этот раз? — подумала она, торопясь в сторону своих комнат. Коридоры к тому часу опустели. Тихо скрипнули перила у поворота, за окнами медленно ползли вечерние тени. Гермиона держала папку с журналом крепко прижатой к груди, как будто он мог из неё выскользнуть — или, хуже того, его могли заметить. Каждый шаг отдавался в ушах сильнее обычного. Она поднялась по лестнице, прошептала пароль и дверной замок щёлкнул, впуская Гермиону внутрь. В небольшой гостиной было прохладно и тихо. Пара угольков тлели в камине, книги на столе оставались нетронутыми с полудня. Не сбавляя темпа, Гермиона сбросила мантию, заперлась и только тогда позволила себе выдохнуть. Тишина. Вечернее золото от окна окрашивало комнату в тёплый, чуть пыльный свет. Она аккуратно вытащила журнал из папки и бросила взгляд на обложку. Логотип остался тот же, но оформление… изменилось. Стиль стал более откровенным, смелым. Журнал явно переживал период творческого освобождения. Гермиона устроилась на диване, подтянула ноги под себя, бросила взгляд на часы — поздно, но не настолько, чтобы не пролистать хотя бы начало. Она открыла первую страницу. И замерла. На ней — полуразмытое, но совершенно недвусмысленное изображение Снейпа. В душе. Вода струилась по его телу, капли цеплялись за ключицы, за живот, за бёдра. Одна рука упёрта в плитку, вторая — на себе. Его лицо было напряжённым, глаза закрыты, губы вздрагивают в предвкушении наслаждения. Гермиона ахнула и захлопнула журнал, будто он обжёг ей руки. Сердце билось в горле, дыхание сбилось. — О, Мерлин… — прошептала она, чувствуя, как к щекам приливает жар. Это уже не было просто игрой. Или совпадением. Или лёгкой пародией. Это было слишком личным, слишком интимным. Горячая волна стыда обожгла её, точно она невольно подсмотрела то, что никому не предназначалось. Гермиона бы и рада была забыть это, но этот образ теперь чётко стоял перед глазами. Она увидела его желание. Как он напрягался. Как он держал себя, зная, что скоро… — Он убьёт меня, когда узнает, что я это видела, — прошептала она себе, едва слышно. И всё же, кто бы мог подумать, что Снейп может делать такое лицо? Гермиона прижала журнал к груди, будто это могло заглушить то, что уже проснулось внутри. Но было поздно. Что-то в ней вспыхнуло — тихо, стремительно, как искра в сухой траве. Лёгкое напряжение дрогнуло между бёдер. В животе — странное, тревожное волнение. Непрошеное. Почти постыдное. Она зажмурилась на секунду, будто могла прогнать это ощущение силой воли. Но оно не исчезало. Любопытство всё же взяло верх. Гермиона медленно разжала пальцы, разогнула журнал и перелистнула несколько страниц, пока взгляд не наткнулся на знакомый силуэт в новом антураже. Тонкие линии, приглушённые цвета, стиль словно списан с детских сказок, но сюжет — нет. На развороте — роскошно оформленная сцена: девушка в одной лишь сорочке стоит возле зеркала. Вокруг неё — беспорядочно разбросанные платья, туфли, расшитые мантии. Комната — странно знакомая. Гермиона напряглась. Узкие окна с арками, высокий потолок с резьбой, даже кровать и зеркало в тяжёлой раме — всё напоминало её собственные покои. Один в один. Она перевела взгляд на подпись под иллюстрацией. «Красавица в башне решительно настроена растопить сердце чудовища». Следующая страница — ещё один разворот. На нём — высокая фигура в тени дверного проёма. Чудовище? Нет. Мужчина в чёрной мантии. Лицо скрыто полутенью, но угадывается знакомый профиль. Пронзительный взгляд, даже нарисованный, будто смотрел прямо на неё. «Вот только у чудовища больше нет сердца». Сказка продолжалась, но текст стал более мрачным, насыщенным полутонами и подспудным напряжением. «Когда-то, задолго до башни и золотых платьев, Чудовище было юношей. Тонким, замкнутым, слишком умным для своего возраста. Он не носил когтей, не рычал, не прятался в тенях. Он просто читал книги и делал в них пометки на полях». На следующем развороте — сцена: молодая ведьма с яркой улыбкой, наклоняется к нему через парту, кончиками пальцев касается его локтя. В её глазах — лукавство. А в его — робкая надежда. «Он думал, что она — волшебство. Смех, цветы, лёгкие перышки на ветру. Он был готов выучить наизусть сотни книг по зельеварению, написать за неё десятки докладов и эссе, лишь бы она продолжала смотреть на него так, будто он для неё важен. Он даже почти набрался смелости пригласить её на Танец Полной Луны». Гермиона проглотила ком в горле, перевернула страницу. Теперь на изображении — тот же юноша, застывший в арке коридора. За дверью — две фигуры. Ведьма, смеющаяся вполголоса, и подруга рядом. Обе держат в руках свитки. Его свитки. «Он жалкий, как слизень. Но очень полезный, — сказала она. И засмеялась. Он стоял в тени и слушал. До конца. А потом пошёл и наложил первое из своих проклятий. Не на неё. На себя». Иллюстрация на следующем листе была почти пуста. Только силуэт, как будто тот самый юноша начал исчезать, растекаться в темноту, превращаясь в высокую тень в чёрной мантии. Глаза — уже не юные, а холодные, настороженные. «Так рождаются чудовища. Не из зла, а из боли. Из доверия, которое раздавили, как хрупкую чашу. С тех пор он ни на кого не смотрел долго. И никому не позволял приближаться». Гермиона всё ещё смотрела на страницу, хотя изображение почти расплывалось перед глазами. Она понимала, что это — всего лишь сказка. Стилизованная фантазия. Но что-то в ней отзывалось слишком ясно. Будто кто-то на самом деле знал, кем был Снейп… до того, как стал тем, кем его все запомнили. В дверь постучали. Гермиона вздрогнула так сильно, что журнал едва не выпал из рук. Она на мгновение застыла, сердце стучало в висках. Потом медленно поднялась и подошла к двери. — Профессор Снейп? — удивилась она, открыв. Он стоял в тени коридора, как будто только что вышел из бури. Мантия неровно висела на плечах, волосы слегка взъерошены. Лицо его было замкнуто, но взгляд — напряжённый, будто он сам не до конца понимал, зачем пришёл. — Вы забрали журнал? — Да, — голос её дрогнул. Она уже знала, что сейчас будет, и не была к этому готова. — Он там. Снейп шагнул внутрь, закрывая за собой дверь. Его движения были резкими, контролируемыми с усилием. Он не смотрел на неё — только на диван, где лежал новый выпуск. Молча подошёл, поднял его. Несколько секунд просто смотрел на обложку, а потом раскрыл. С каждой перевёрнутой страницей его лицо менялось до неузнаваемости. Гермиона видела, как дрожат страницы в его руках. Видела, как бледнеет кожа на скулах, как подёргивается уголок рта, и как медленно, мучительно сжимается челюсть. Он читал, как человек, приговорённый к пытке — до конца, до последнего слова, до последнего удара. Журнал чуть не хрустнул под его пальцами. Его лицо перекосило. Не гнев — нет, нечто хуже. Глубокая, беззвучная ярость, спаянная с унижением. С той особенной, тошнотворной болью, когда тебя не просто предают, а выставляют на посмешище. Его глаза метались по строчкам, но взгляд был затуманен, как будто он видел не текст, а собственные шрамы, безжалостно обнажённые для всеобщего обозрения. Гермионе стало не по себе. Хотелось сказать что-то, дотронуться, но казалось, что если она пошевелится, всё станет только хуже. Снейп не смотрел на неё. Лишь сжал журнал ещё крепче, так, что костяшки пальцев побелели. — Вы… читали это? — спросил он тихо, почти ровно. Гермиона онемела. Слова застряли в горле. — Вы читали это?! — повторил он. Голос его сорвался — высокий, напряжённый, как струна, готовая лопнуть. Гермиона вздрогнула. Такой ярости она не слышала даже на уроках. — Да… — прошептала она. — Я… я прочла. Тишина повисла тяжёлым, удушающим пологом. Его челюсть дрожала от напряжения. Казалось, он борется с собой, чтобы не швырнуть журнал в стену — или не исчезнуть прямо здесь, от стыда. Он резко развернулся, намереваясь уйти, но Гермиона метнулась вперёд, перехватив его за локоть. Он замер. Не потому что хотел, а потому что её прикосновение было неожиданным — и, возможно, слишком личным. — Подождите. Пожалуйста. Не уходите, — её голос дрожал. Он медленно повернул голову, и его взгляд впился в неё — ледяной, злобный, выжигающий всё изнутри. — Вам что, нужно ещё обсудить понравившиеся сцены? — Нет! — Гермиона вспыхнула. — Мне страшно. Снейп замер. — В журнале… изображена моя спальня, — выговорила она, с трудом подбирая слова. — Её точная копия. До мельчайших деталей. Расшитая подушка на стуле, которую мне подарила мама на прошлое Рождество. Зачахший фикус от Невилла на подоконнике. Даже… даже скол на зеркале, у самого края. Наступила тишина. Вязкая, гнетущая. Снейп отдёрнул руку, но не сделал ни шага к двери. — Я никого не пускала к себе, — продолжила Гермиона, едва слышно. — Вход защищён паролем. Даже домовики не могут проникнуть без моего разрешения. Тогда как… Как он мог нарисовать её с такой точностью? Она судорожно сглотнула. — В то воскресенье, я перебирала платья в шкафу, — голос её дрогнул. — Сцена в журнале — это то, что произошло в тот день. Теперь она смотрела на него прямо, открыто, почти отчаянно — как будто только он мог понять, насколько чудовищным было это вторжение. — Кто-то видел, — прошептала она. — Видел меня тогда. Хотя не должен был. Хотя не мог. Снейп стоял неподвижно. Глаза оставались непроницаемыми, но на скуле дрогнула жилка. Весь его вид говорил о напряжении, о попытке совладать с бурей внутри. И всё же он остался. Остался, потому что что-то в её голосе… в страхе, звучащем без притворства, остановило его. — Проводите меня в свою спальню, — тихо произнёс Снейп. Гермиона кивнула и развернулась, чтобы идти вперёд. Никто не говорил ни слова, как будто любой звук мог разрушить зыбкое равновесие между ними. Когда они вошли, Гермиона на мгновение замерла у порога, словно видела эту комнату впервые. Всё казалось прежним, но теперь каждый предмет словно кричал о вторжении. Она шагнула вглубь, отступила в сторону, давая ему пройти. Снейп остановился в центре комнаты, осмотрелся. В воздухе — лёгкий запах жасмина. Тот самый стул с подушкой, вышитой вишнёвыми цветами. Фикус, обиженно согнувшийся на подоконнике. Зеркало у туалетного столика — с тем самым крошечным сколом в левом углу. Он молча развернул журнал и раскрыл нужную страницу. Сравнил, переходя взглядом от рисунка к реальности. Всё совпадало до последней мелочи. Даже складки на балдахине. — Это… невозможно, — нахмурился он. Снейп поднял палочку и начал проверку. Аккуратно, системно, с сосредоточенной яростью. — Пароль актуален… Защита без изъянов… Следов вторжения — никаких. Он опустил палочку и долго смотрел на одну из стен, как будто пытался прожечь в ней дыру, чтобы найти ответ по ту сторону камня. Но комната молчала, как молчат места, чьи тайны не хотят быть раскрытыми. — Всё чисто, — сказал он наконец. Тихо, но голос звучал так, будто это был приговор. — Словно никто и не входил. Никто, кроме вас. Он обернулся к ней. На его лице — не ярость и не холодная отчуждённость. Только уставшее, почти безысходное изумление. Гермиона застыла в нескольких шагах от него, чувствуя, как напряжение между ними густеет, будто воздух насыщается электричеством. Комната, ещё недавно казавшаяся ей личной крепостью, теперь ощущалась чужой и враждебной. — Что нам теперь делать? — тихо спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Снейп ничего не ответил. Но его пальцы сжали край журнала чуть крепче. «Мне удалось привлечь ваше внимание?» — смеялась надпись на последней странице.