Мелодия твоего имени

Тот год был очень тяжёлым и каким-то потаённым. Всё скрывалось, всё водило меня за нос. Даже моя собственная жизнь пряталась от меня за углом, как шаловливый ребёнок, что решил набедокурить и теперь скрывался от тихого наказания. Из моих рук валилось всё само собой, а жизнь… Жизнь. Тогда мне казалось, что жизнь изворачивается, и уж если предстаёт предо мной, то точно изнанкой. Больная, не щадящая совершенно, она топила меня, а я поддавался ей. Рушилась повседневная рутина, крутилась и давила постоянная головная боль, судороги скручивали моё нутро, глаза пульсировали от напряжения. Руки болезненно сохли и мне приходилось постоянно пользоваться кремом. Это раздражало. В голове был постоянный шум, несмолкаемые голоса и что-то совершенно вязкое беспрерывно касалось меня изнутри. Оно трогало меня, сжимало и медленно, но уничтожало. Однако медленное уничтожение будто и было в планах моего Мира. Сломать и растоптать меня. Сделать меня никчёмным перед самим же собой. Я мучился. Я страдал. Я кричал сухим и болезненным и самое странное, что совершенно безмолвным криком. Белый шум в голове обездолил мой голос. Я завязывался в узел и развязывался тут же. Я перестал быть тем, кем считал себя всю жизнь. Я был абсолютно пустым. Был жалко и бесповоротно полон, но пустотой. Я больше не мог создавать музыку. Моё охрипшее от криков сознание бунтовало время от времени. О, знал бы я, как больно могло быть в действительности… Но та боль — боль будущего — была мной непостижима. И слава богу. Я никогда не жил тем, что звалось будущим. Я всегда жил в моменте, сейчас. Моё настоящее было моим всем. И это всё у меня отобрали. Это настигло меня в самое неподходящее время. Я шёл по городу, блуждая в чертогах собственного разума. И по щелчку перед глазами словно настигла пелена. Мне захотелось чаще дышать, а интерес к жизни и к тому, к чему я всегда естественно тянулся, в секунду пропал. Я закрыл глаза, тут же открыл и вдохнул поглубже. Мне не верилось. «Нет, нет, только не я!» — пронеслось в моём сознании словно в бреду. Одна секунда. Одна жалкая секунда — и я уже был другим человеком. Ещё с утра тогда выходил за порог совершенно иным. Но мне было не вернуться таким, каким я был до. Тогда я подумал, что это может случиться с каждым. Но тогда именно у меня внутри произошло секундное помутнение. Это было ни с кем-то другим. Со мной. И я правда перегорел. Я чувствовал, как стал тлеть. Огарком никому не принадлежащим. Никому не нужным. Днём и ночью. Тлел беспощадно. И когда жизнь отобрала у меня все краски мира, я действительно замкнулся в себе. Создавать музыку я был не в силах, к фортепиано мои руки перестали тянуться. Я стал бесполезным для оркестра. Балластом, который никому не был нужен. Меня пытались вразумить и поставить на ноги товарищи, но что толку от их стараний, если я сам не мог позволить себе встать? Твёрдо стоять двумя ногами на вполне себе стабильной поверхности стало для меня роскошью. Пришлось брать перерыв. — Да, господин Квон, отпуск за свой счёт по семейным обстоятельствам на неопределённый период. — На неопределённый период? — Тогда Квон, кажется, взбесился до невозможности по началу, но потом обрадовался. Ведь он давно хотел убрать меня из оркестра. — На неопределённый период. — Сколько? — Я не знаю. — Ох, Джун, не знаю, что там у тебя происходит, но я не могу вот так отпустить тебя… Наш оркестр без фортепиано — неполноценный оркестр. Ты это понимаешь? — Да, и я… я постараюсь восстановиться как можно скор… Во-первых, конечно же, я врал. Я бы не смог восстановиться так скоро. Во-вторых, Квон и не дал мне шанса сделать это. — Нет-нет, стой. Ты меня не услышал. Без фортепиано наш оркестр ничего не стоит, ведь это его изюминка. Но я не говорил, что грош цена оркестру без тебя. Ты уволен. Восстанавливайся сколько влезет. И я не стал препираться и даже не сказал ему ничего больше. Пошёл бы он к чёрту! Так мне тогда думалось. Хотя не думалось даже этого. Я абсолютно ничего боле не чувствовал. И единственное, что вертелось в моей голове, — мысль о скорейшей смерти. Мне действительно очень сильно хотелось сдохнуть. Только и всего. После триумфального ухода из оркестра дни превратились в один долгий и беспощадный день. Серый и холодный. Я просыпался с утра, кое-как мог встать, иногда я даже не мог набраться сил, чтобы привести себя в порядок. Я забыл напрочь, что такое еда. В моём мире отныне был только пресловутый растворимый кофе. Только и всего. Чонхо пытался поставить меня на ноги. Он писал. Я не отвечал. Он звонил. Я не брал трубку. Он приезжал. Я не открывал дверь. Я не хотел видеть даже его. Собственного друга. Я не мог глядеть в его глаза. Мне попросту нечего было ему сказать. Хотя наверняка Чонхо не стал бы тогда задавать вопросов. И конечно, со временем я понял, что он бы не стал. Но я не хотел, чтобы кто-то был рядом. Я не хотел показывать кому-то свою уязвимость. Своё тёмное, дотоле никому неизведанное (да даже мне самому) Я, которое рухнуло на меня, словно само небо свалилось с грохотом на землю. Мне было тошно смотреть на себя в зеркала. Я разбил их все. Неосмотрительно порезал ступни об осколки, которые были во всей квартире одним единым полотном. Мне было всё равно. Жизнь была серым беспросветным мраком. Ведь тогда я ещё не знал тебя, Сонхва. Я не знал, что будет человек, способный спасти меня. Я совершенно не догадывался, что есть ты. Настоящий, а не тот, что являлся мне в грёзах. Тогда я стал видеть яркие сны. До этого периода я вообще мало спал, а даже если и засыпал, то сны мои не запоминались совсем. Теперь же сон орудовал мной, как ему хотелось. Ослабленная нервная система давала сбои, и я спал сурком по одиннадцать, а то и пятнадцать часов в сутки. Даже вопреки огромному количеству дешёвого кофе в моём ослабленном организме. И теперь, когда я спал, мне снились прекрасные дали; редко — кошмары или что-то жуткое. Чаще море. Я часто стал видеть море и слышать шум прибоя. И видеть красоту заката. И я во сне был радостным и счастливым. Но, просыпаясь, счастье улетучивалось, голова раскалывалась от слишком долгого сна. Тело чесалось от невроза. Шёл не первый месяц такой жизни, и мне впервые приснился ты, Сонхва. Я видел тебя: красивого, высокого и совершенно сказочного на берегу свободного, тихого моря. Твои руки изящно ловили лучи солнца; волосы, гонимые свободными потоками ветра, отросшие и слегка завивающиеся, летали по воздуху. Поодаль от тебя часто был мольберт. И почему-то мне казалось во сне, что ты пишешь пастелью. (Я совершенно не понимал, что за глупые и навязчивые образы представали мне в голове, но до поры до времени). Однако я совершенно не мог разглядеть твоего лица. Лишь только яркий свет. Свет, что исходил от тебя во сне, помог мне. И, увидев тебя во сне уже чуть ли не в десятый раз, проснувшись в то самое утро, я встал, умылся, открыл окно и запустил в комнату воздух. Убрал с пола остатки стекла. Включил телефон и позвонил Чонхо. — Господи, Джун, ты в порядке?! Это ты?! — Обеспокоенный голос Чонхо врезался в мой разум. — Чонхо, я еду к морю.