Мелодия твоего имени

«Словно я и он — это единое целое»

Тогда я стал много путешествовать по побережьям моря. С рюкзаком за плечами я шагал по новым морским просторам, по свободным берегам; я видел множество людей, но сторонился общества. Сил во мне было мало, интерес к жизни тоже не появился из неоткуда. Но откуда-то из глубин сознания было просто желание быть у моря. Словно это было мне жизненно необходимо, чем-то важным, чем-то до невероятного нужным. И вот так, сказав Чонхо в то утро, что я еду к морю, я уже исколесил к тому моменту около пяти городов и прошло около месяца моего такого путешествия. Я всё ещё плохо себя понимал, да и вообще мало что тогда помнил. Я стремился к свету из своих снов. Я стремился к тебе. И тогда я встретил тебя случайно. На берегу моря небольшого городка вот-вот и начался бы шторм, что даже старый рыбак Сан, мой сосед по домику, сворачивал свои удочки и убегал скорее подальше, бормоча себе под нос: — С севера волна мчится. Не к добру. Потонем, потонем. Я искренне не понимал, что за странное волнение в его голосе. Мне было невдомёк очень многое тогда, да и в самом деле — сейчас старика я бы тоже не понял наверняка. В его сознании уже тогда было своё море. Соседи не раз говорили мне, что Сан был бывшим моряком, а «все бывшие моряки, как известно, слегка того» — так они говорили. — Северные волны опасны? — спросил я проходящего мимо старика. Он оглянулся, осмотрел меня с ног до головы и сказал: — Потонем. И, перебирая ногами, исчез где-то за каменными глыбами. Тогда я осмотрелся: пустынный каменный пляж, неспокойное море, промозглый ветер. Где-то далеко тускло светил маяк, а чуть поодаль от меня, у мольберта, стоял ты. Вокруг начиналась буря, море бушевало с каждой секундой всё быстрее, алый закат кричал о надвигающейся беде, а ты стоял неподвижным балластом посреди пустынного берега. Твой мольберт показался мне совершенно пустым, а пространство вокруг совершенно неподвижным. Словно вокруг тебя застыло время. Но мне думалось, что все творческие люди чудаки, хотя я и сам был им. Но в другой жизни. Хотя тогда мог так утверждать, а потому подумал в мгновении: «Все творческие люди тронуты умом!». Я подошёл к тебе аккуратно, и тогда ты, словно одеялом, укрыл всё вокруг необыкновенной тишиной. И тут я понял. Ты видишь всё иными глазами. Пока вокруг бушевала буря, на полотне моего Художника (тебя) — штиль. Светлые краски, чистое море. И Ты — властитель этого мира. Удивительно, но рядом с тобой тогда я почувствовал такое спокойствие, что на какое-то время забыл о шторме, бушующем ветре и всепоглощающей мерзлоте. И о той пустоте, что несколько месяцев назад меня поглотила. — Маринист? — спросил я тебя. Ты тяжело вздохнул и ответил: — Дурак, точно. Ду-ра-к! — Немного погодя, ты будто очнулся и посмотрел мне прямо в глаза. Кудрявые, словно смола, чёрные волосы спадали на твои цвета ночи глаза. Ты слегка поджал губы и еле слышно произнёс: — Я не рисовал море никогда в жизни до этого момента. Мой дебют. Я глядел на тебя, не в силах отвести свой взор. Твоя красота пленила меня в секунду, мои губы не смели боле шелохнуться. Я просто глядел. Любовался. После твоих слов шторм победил тишину вокруг нас и резким порывом ветра снёс мольберт и картинку прямо в пучину моря. Я едва ли только смог охнуть, а ты, мой спутник, лишь незначительно пожал плечами, собрал все тюбики с краской в свой кожаный чемоданчик и пошёл прочь с берега. Я, ошеломлённый, последовал за тобой. Внутри всё сорвалось гулким оттиском неведомого чувства. И удивительно, что я тогда ещё не понял, кто ты. — А как же картина? Неужели не полезем спасать? — только лишь смог вымолвить я. И вот теперь мне думалось, что я чудак. Я не знал тебя, художника, не знал твоей жизни, но бросаться в штормовое море ради картины был точно готов! Чу-да-к. — Да ладно, пусть плывёт. Она в равной степени принадлежит морю, как и мне. Пусть плывёт, — спокойно вымолвил ты, шагая вперёд. Мы постепенно двигались в сторону небольшого здания на набережной. Чтобы отогреться. Чтобы переждать бурю. — Оно разорвёт полотно на части! Сломает, разрушит! Надо спасти. Хотя бы попытаться. — Странная неугомонность овладела мной, и тогда я не мог успокоиться. Но ты… Сонхва, ты был абсолютно спокоен. — Пусть рушит, пусть ломает. Тебе-то что? Чудной ты, что ли, спасать то, что заведомо обречено на гибель? Я и не заметил, как мы оказались внутри кофейни. Она была крохотной, очень уютной и плотно заставленной полотнами с рисунками. Очень красивыми рисунками. Всё тогда случилось само собой разумеющимся, одним щелчком. Я был словно поражённый чем-то невиданным. — Это твоя кофейня? Твои рисунки? — как-то глупо спросил я. — Верно мыслишь. Только это местечко и кофейней не назовёшь. Так, временное пристанище вечно скитающегося человека. — Тебя? — Меня. Кофе будешь? — Буду. — Какой? — Чёрный, без сахара. Ты загремел кофеваркой, а я лицезрел невероятные картины. На каждой из них разные города — Париж, Лондон, Берлин. Города разные, а девушка, изображённая в центре, — одна. Миловидная красавица с лёгким румянцем и веснушками на щеках, в лёгкой сорочке и платком на плечах. Прямые пшеничные волосы спадали по спине и взгляд… её взгляд был холодным, но знакомым. Я всматривался в картину за картиной и удивлялся, насколько полотно может быть живым: вот девушка на фоне Парижа — всё в той же сорочке, улыбается и в стеснении пытается закрыть ладонью лицо; вот Берлин — и та самая девушка в слезах, с болью на лице, словно прощается с тобой (мной); а вот и лондонская улица — и она. Игривая, с широкой улыбкой на лице. На такую посмотришь и сам невольно улыбнёшься. Её волосы развиваются по ветру, а в руках у неё изящная чашечка, вероятно, с кофе. Пока я рассматривал картины, ко мне подошёл ты и протянул чашку с кофе. Я посмотрел на тебя робко и спросил: — Цвет картин такой насыщенный и нежный... Чем ты пишешь? — Пастелью. И мне тут же всё стало понятно. Я всмотрелся в твоё лицо и удивительным светом оно заискрилось и засияло. И я понял, что нашёл тебя, Сонхва. Я понял, что ты — то незримое чудо из моих грёз, однажды спасшее меня. И, сам того не подозревая, ты не знал, что действительно стал моим спасением. Но и я знать не мог уж наверняка тогда, что спасение моё будет моей гибелью.