Слишком близко

      

***

      Утро в доме Итоши наступило тихо, с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь тонкие занавески в комнате Рина. Свет мягко ложился на деревянный пол, отбрасывая длинные тени от мебели: старого письменного стола, заваленного журналами, шкафа с потёртыми углами и кровати, где спали Рин и Шарль. Комната была небольшой, но уютной, с плакатами футбольных команд на стенах и старым мячом в углу, который Рин не трогал с детства. Воздух был прохладным, с лёгким запахом лавандового ароматизатора.              Шарль проснулся первым, его тело среагировало на свет раньше, чем разум. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на спящего Рина с такой внимательностью, будто пытался запечатлеть каждую его черту в памяти. Рин спал глубоко, его длинные тёмные волосы разметались по подушке, обрамляя лицо, которое в этот момент казалось таким уязвимым, таким далёким от привычной угрюмости. В этом мгновении он был не звездой футбола, не чьим-то соперником, не братом Сае, а просто Рином, хрупким и настоящим.              Шарль чувствовал, как его сердце сжимается, как в груди растёт тепло. Он протянул руку, его пальцы замерли в миллиметре от щеки Рина, прежде чем коснуться её. Прикосновение было лёгким, он провёл кончиками пальцев по мягкой коже, чувствуя её тепло, и в этот момент его захлестнула волна эмоций, которую он так старательно прятал за своей уверенностью, за своей хищной улыбкой. «Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю», — подумал он, и эта мысль резанула, как лезвие. Любовь к Рину была для Шарля одновременно светом и цепью — она поднимала его, но держала в постоянном страхе.              Его взгляд скользил по лицу Рина, задерживаясь на каждой детали: на изгибе бровей, на тени от ресниц, на едва заметной родинке у виска. Шарль знал, что этот момент хрупок, что он может исчезнуть, как утренний туман. Мысль о том, что Рин однажды может уйти, что его сердце, возможно, никогда не будет принадлежать Шарлю полностью, была как яд, медленно разъедающий его изнутри. «Если я потеряю тебя, — подумал он, его пальцы дрогнули, — я не знаю, как буду жить». Это не было преувеличением — Рин стал для него центром мира, гравитацией, которая удерживала его на орбите. Без него всё потеряло бы смысл.              Рин шевельнулся во сне, его губы дрогнули в слабой, почти невесомой улыбке, и он пробормотал, едва слышно:              — Люблю тебя…              Шарль замер, его дыхание остановилось. Эти слова, такие простые, такие редкие, ударили в него с силой, от которой закружилась голова. Его сердце забилось быстрее, а на лице расцвела улыбка — мягкая, почти мальчишеская, такая, какой он не позволял себе при других. Он наклонился ближе, его пальцы замерли на щеке Рина, и он уже собирался шепнуть что-то в ответ, что-то нежное, что-то, что он никогда не осмелился бы сказать при свете дня. Но тут Рин, всё ещё во сне, добавил:              — Йоичи…              Это имя было как удар под дых. Шарль почувствовал, как его мир рушится, как улыбка тает, оставляя лишь холодную пустоту. Его рука медленно опустилась на простыню, пальцы сжались в кулак, а глаза потемнели, наполняясь болью, которая была слишком знакомой. Это был не первый раз. Рин уже звал Исаги во сне, и каждый раз это было как нож, вонзающийся всё глубже. Шарль отвернулся, уставившись в потолок, его челюсть сжалась так сильно, что заныли зубы. Он пытался дышать ровно, пытался прогнать это чувство, но оно было сильнее его — смесь ярости, отчаяния и беспомощности.              «Почему?» — подумал он, и эта мысль была такой горькой, что он почти почувствовал её вкус на языке. Днём Рин был с ним — его взгляды, его редкие улыбки, его прикосновения, такие осторожные, но такие значимые. Шарль цеплялся за эти моменты, как утопающий за соломинку, убеждая себя, что Рин выбирает его, что он важен. Но ночью, в своих снах, Рин возвращался к Исаги, и эта правда разбивала Шарля на куски. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от неё, но образ Исаги — его улыбки, его уверенности, его проклятой способности быть в центре всего — стоял перед ним, как призрак.              Шарль повернулся обратно к Рину, который всё ещё спал, не подозревая о том, какую бурю вызвал одним словом. Его лицо было таким же спокойным, таким же прекрасным, и Шарль почувствовал, как его сердце разрывается между любовью и болью. Он хотел разбудить Рина, хотел спросить, почему, хотел услышать, что он ошибается, что Исаги — это прошлое. Но он знал, что не сделает этого. Потому что боялся ответа. Боялся, что правда будет ещё хуже, чем его страхи.              Эти две недели каникул были для Шарля как подарок. Без Синей Тюрьмы, без постоянного давления тренировок и матчей, без Исаги, который всегда был где-то рядом, Рин стал ближе. Они гуляли по узким улочкам города, ели мороженое, сидели на крыше, глядя на звёзды, и Шарль чувствовал, что Рин действительно с ним. Его смех, его редкие, почти застенчивые прикосновения, его взгляды — всё это было настоящим, и Шарль цеплялся за это, как за спасательный круг. Он убеждал себя, что отсутствие Исаги — ключ, что без него Рин наконец-то видит его, Шарля, а не тень кого-то другого.              Но через пару дней они вернутся, и Исаги снова станет частью их мира. Шарль сжал простыню так сильно, что костяшки побелели. «Если бы его не было ещё пару месяцев, — подумал он. Эта мысль была эгоистичной, ядовитой, но она засела в его голове, как заноза. Он знал, что не может заставить Рина забыть Исаги, знал, что не может стереть его из его сердца. Но он хотел этого так сильно, что это желание почти ослепляло. Он хотел быть единственным, хотел, чтобы Рин смотрел на него так, как смотрит на Исаги в своих снах.              Рин шевельнулся снова, его рука бессознательно потянулась к Шарлю, пальцы слегка коснулись его запястья. Это было таким простым, таким невинным жестом, но для Шарля он был всем. Его взгляд смягчился, боль отступила, хотя и не исчезла. Он осторожно накрыл руку Рина своей, сжав её с той нежностью, которую редко позволял себе. «Я не сдамся, — подумал он, его глаза горели тихой, почти отчаянной решимостью. — Я буду бороться за тебя, Рин. Всегда».              Солнце поднималось выше, заливая комнату золотым светом. Шарль ещё раз взглянул на Рина, его сердце всё ещё болело, но в нём была и надежда, хрупкая, но живая. Он тихо поднялся с кровати, стараясь не разбудить Рина, и направился к окну, чтобы вдохнуть утренний воздух.              

***

             Кухня Итоши утром была залита мягким светом, льющимся через большое окно над раковиной. Солнечные лучи играли на светлом дубовом полу, отражались от белой скатерти на деревянном столе, где ещё стояли тарелки с остатками завтрака: тосты с авокадо, миски с остывшим мисо-супом и чашки с недопитым зелёным чаем. Воздух пах свежесваренным рисом и лёгкой горчинкой кофе, который Шарль успел приготовить.              Он сидел за столом, его светлые волосы были слегка растрепаны, а янтарные глаза, обычно острые и внимательные, теперь смотрели в пустоту, затуманенные вихрем мыслей. Его пальцы лениво крутили ложку, но разум был далеко, в другом районе, в месте, о котором он случайно услышал еще в Синей Тюрьме. Это был обрывок разговора, мимолётное упоминание, когда кто-то из игроков болтал о доме Исаги — не точный адрес, но примерное расположение, название улицы, приметы. Тогда это казалось мелочью, ненужной информацией, но теперь она стала якорем, который тянул Шарля в пропасть навязчивых мыслей.              Шарль не знал, почему его так тянет туда, почему мысль о том, чтобы просто прийти и посмотреть на Исаги, стала такой навязчивой. Он не хотел говорить с ним, он не хотел угрожать, он не хотел искать компромат. Но мысль о том, чтобы просто быть там, увидеть Исаги в его мире, в его реальности, была как зуд, от которого невозможно избавиться.              «Нафига мне это?» — спрашивал он себя, и его пальцы сжали ложку чуть сильнее. Он представлял, как стоит у какого-нибудь углового магазина, прячась в тени, и смотрит, как Исаги выходит из дома, несёт сумку с продуктами или болтает с соседом. В глубине души Шарль знал, что это не даст ему ничего. И всё же мысль не отпускала, крутилась в голове, как заезженная пластинка, заставляя его сердце биться быстрее от смеси любопытства, страха и какого-то странного, почти болезненного влечения.              Рин сидел напротив, он выглядел спокойнее, чем неделю назад за ужином, но тени под глазами выдавали усталость, которая не проходила. Рин доедал тост, его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но он заметил, что Шарль где-то не здесь. Его взгляд, обычно острый и настороженный, стал мягче, когда он посмотрел на Шарля, и его голос, хрипловатый от утра, нарушил тишину:                     — Эй, Шарль, — сказал Рин, слегка нахмурившись, но без привычной резкости. — Ты где? О чём думаешь?              Шарль вздрогнул, ложка в его руке замерла, а глаза метнулись к Рину. Его сердце пропустило удар, как будто его поймали на чём-то запретном, на мысли, которая не должна была существовать. Он почувствовал жар на щеках, но быстро взял себя в руки, натянув слабую, почти автоматическую улыбку. Его голос был ровным, но в нём мелькнула тень напряжения, которую он не успел скрыть:              — Да ни о чём серьёзном, — сказал он, отводя взгляд и делая вид, что сосредоточен на своей чашке чая. — Просто… утро, знаешь. Голова пустая.              Рин хмыкнул, его брови слегка приподнялись, и в его глазах мелькнула тень недоверия, но он не стал давить. Он поднялся, собирая свою тарелку и чашку, чтобы отнести их в раковину. Проходя мимо Шарля, он неожиданно остановился и лёгким, почти небрежным движением потрепал его по голове. Его пальцы скользнули по светлым волосам Шарля, задержавшись на мгновение дольше, чем нужно, прежде чем он продолжил свой путь к раковине. Это было так просто, так естественно для Рина — маленький жест, который он, вероятно, даже не обдумал.              Но для Шарля этот момент был как удар молнии. Его глаза расширились, дыхание сбилось, а сердце заколотилось так сильно, что он почувствовал его удары в горле. Он замер, не в силах пошевелиться, пока Рин, не оборачиваясь, ставил посуду в раковину. Этот жест, такой незначительный, был для Шарля всем — доказательством того, что Рин всё ещё с ним, что он важен, что эта хрупкая близость реальна. Но в то же время он был напуган тем, как легко это всё может исчезнуть. Мысль о том, что Рин и Исаги могут однажды поговорить, что правда о той ночи в клубе всплывёт, ударила его с новой силой.              Шарль знал, что обманул их обоих. Он знал, что Рин был пьян, что он принял его за Исаги, что ничего не помнит. Он использовал это, чтобы удержать Рина, чтобы создать иллюзию, что они вместе, что Рин выбирает его. Но эта ложь была как карточный домик, готовый рухнуть от малейшего дуновения. Если Рин узнает, что Шарль сознательно лгал, если Исаги поймёт, что произошло, всё закончится. Рин уйдёт — к Исаги, к правде, к тому, кого он звал во сне. И Шарль останется один, с пустотой, которая будет хуже любой боли, которую он знал.              Его взгляд упал на спину Рина, который стоял у раковины, ополаскивая посуду. Его движения были такими привычными, такими родными, и Шарль почувствовал, как его горло сжимается от подступающих эмоций. Он хотел встать, обнять Рина, выложить всё — про свои страхи, про свою любовь, про ту ночь, — но страх сковал его. Вместо этого он лишь тихо пробормотал, почти шёпотом:              — Рин…              Рин обернулся, его брови слегка приподнялись, а в глазах мелькнула лёгкая озадаченность.              — Что? — спросил он, вытирая руки полотенцем.              Шарль покачал головой, его губы дрогнули в слабой улыбке, но в его глазах была тень боли, которую он не мог скрыть.              — Ничего, — сказал он, его голос был мягким, но дрожал. — Просто… рад, что мы здесь.              Рин хмыкнул, его взгляд смягчился, и он кивнул, возвращаясь к раковине.              — Ага, — пробормотал он, его тон был небрежным, но в нём мелькнула тёплая нотка.              

***

             Утро в районе, где жил Исаги, было тихим, почти сонным. Узкие улочки, вымощенные старым асфальтом, вились между аккуратными домами с маленькими садами, где цвели азалии и вишнёвые деревья. Небо, только начинающее голубеть, было затянуто тонкими облаками, и где-то вдалеке слышался лай собаки и шум раннего автобуса. Это был обычный жилой район, ничем не примечательный, но для Шарля он был как запретная территория, куда его тянуло вопреки всякому здравому смыслу.              Шарль шёл медленно, его шаги были почти бесшумными на мягких кроссовках. Его светлые волосы были спрятаны под капюшоном тёмной толстовки, а янтарные глаза, обычно такие уверенные, теперь нервно скользили по окрестностям. Он держался ближе к заборам и деревьям, избегая открытых участков, как будто боялся, что кто-то узнает его здесь. В голове крутился бесконечный поток мыслей, и все они сводились к одному: «Ты идиот, Шарль. Полный идиот». Он повторял это себе снова и снова, сжимая кулаки в карманах, но ноги продолжали нести его вперёд, словно подчиняясь не ему, а той навязчивой идее, которая засела в его голове, как паразит.              «Зачем я здесь? — думал он, его дыхание было неровным, а в груди росло напряжение. — Нет ни единой причины. Ни одной. Это бессмысленно». Он пытался убедить себя повернуть назад, к Рину, к их хрупкой, но такой драгоценной близости. Но мысль об Исаги, о том, чтобы увидеть его, понять его, была как магнит, который тянул его всё глубже в этот район. Он не хотел говорить с ним, не хотел конфронтации — это было бы слишком прямолинейно, слишком рискованно. Он просто хотел… посмотреть. Увидеть Исаги в его мире, в его реальности, как будто это могло дать ответы на вопросы, которые разрывали Шарля изнутри. «Что в нём такого? — спрашивал он себя, и этот вопрос был одновременно злым и отчаянным. — Что в нём есть, чего нет у меня?»              Он остановился у угла улицы, прислонившись к стволу старого клёна, и глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Его взгляд скользил по домам, пытаясь угадать, который из них принадлежит Исаги. Он знал только примерное описание: двухэтажный дом, белый забор, вишнёвое дерево у входа. Но всё это было слишком размыто, и Шарль чувствовал себя потерянным, как будто он искал что-то, чего не существует. Он уже собирался двинуться дальше, когда знакомый голос вырвал его из мыслей, резкий и ясный, как звонок будильника.              — Мам, я вернусь к вечеру! — раздался голос Исаги, полный привычной энергии.              Шарль замер, его тело инстинктивно прижалось к дереву, а сердце подпрыгнуло к горлу. Он осторожно выглянул из-за ствола, и его взгляд тут же нашёл Исаги. Тот стоял у крыльца одного из домов — двухэтажного, с белым забором и вишнёвым деревом, точно как в описании. Исаги был одет просто: чёрная футболка, спортивные штаны, кроссовки, а через плечо висела небольшая сумка. Его тёмные волосы были чуть взъерошены, а улыбка, такая открытая и искренняя, казалась почти ослепительной в утреннем свете. Он махал рукой женщине в дверях — вероятно, своей матери, — и его голос, тёплый и лёгкий, эхом отдавался в ушах Шарля.              Шарль быстро отступил назад, прячась за деревом, его дыхание стало прерывистым. Он чувствовал себя пойманным, хотя Исаги даже не смотрел в его сторону. Его пальцы сжали кору дерева, а в голове закружились мысли: «Он не должен меня увидеть. Не должен». Но любопытство, смешанное с болезненной потребностью, было сильнее страха. Шарль снова выглянул, его глаза внимательно изучали Исаги, как будто он мог найти ответы в каждом его движении, в каждом жесте.              Исаги был… обычным. И в то же время не был. Его походка была уверенной, но не надменной, его улыбка — тёплой, но не фальшивой. Он двигался с той лёгкостью, которая делала его центром внимания, даже когда он этого не хотел. Шарль смотрел на него и пытался понять, что в нём такого, что заставляет Рина возвращаться к нему снова и снова, даже во сне. Была ли это его энергия, его искренность, его способность вдохновлять? Или что-то глубже, что-то, чего Шарль не мог разглядеть? Он чувствовал, как в нём растёт смесь зависти и отчаяния, но в то же время он не мог отвести взгляд. Исаги был как загадка, которую Шарль одновременно хотел разгадать и уничтожить.              Исаги закончил прощаться, поправил сумку на плече и пошёл по улице, его шаги были лёгкими, почти пружинистыми. Шарль, не давая себе времени подумать, двинулся следом. Он держался на расстоянии, прячась за деревьями, заборами, припаркованными машинами, его движения были осторожными, почти кошачьими. Он знал, что это безумие, знал, что если Исаги его заметит, всё станет только хуже. Но он не мог остановиться. Каждый шаг Исаги, каждый его поворот головы, каждый случайный взгляд в сторону был для Шарля как кусочек пазла, который он пытался собрать. «Кто ты для него? — думал Шарль, его глаза сузились, а в груди росло жжение. — Почему он выбирает тебя, даже когда ты так далеко?»              Исаги свернул на соседнюю улицу, направляясь, судя по всему, к автобусной остановке. Шарль следовал за ним, его сердце билось так громко, что он боялся, что Исаги каким-то чудом его услышит. Он не знал, куда это приведёт, не знал, что он сделает, если Исаги вдруг обернётся. Но в этот момент он был пойман в ловушку собственных эмоций — любви к Рину, страха потерять его, ненависти к Исаги, которая была не совсем ненавистью, а чем-то более сложным, почти болезненным. Шарль чувствовал себя тенью, следующей за светом, который он никогда не сможет поймать, и эта мысль резала его глубже, чем он был готов признать.              

***

             Торговый центр был шумным лабиринтом света и звуков. Стеклянные витрины магазинов отражали яркие лампы, рекламы мигали неоновыми цветами, а в воздухе витал запах свежесваренного кофе, парфюма и фастфуда. Толпы людей сновали туда-сюда, их голоса сливались в гул, перемежаемый детским смехом и звоном кассовых аппаратов.              Исаги двигался сквозь этот хаос с привычной лёгкостью, его фигура выделялась не броскостью, а какой-то внутренней уверенностью, которая притягивала взгляды. Он был одет просто, но в его движениях была энергия, которая делала его заметным даже в толпе. Он шёл с лёгкой улыбкой, его глаза, яркие и внимательные, скользили по витринам, но без особой цели, как будто он просто наслаждался моментом.              Шарль следовал за ним, держась на безопасном расстоянии. Его тёмная толстовка с капюшоном помогала сливаться с толпой, а янтарные глаза, скрытые под козырьком, внимательно следили за каждым шагом Исаги. Он старался быть незаметным, прячась за группами людей, рекламными стойками и углами витрин. Его сердце билось неровно, а в голове крутился бесконечный поток мыслей, каждая из которых начиналась с вопроса: «Что я делаю?» Он знал, что если Исаги его заметит, он не сможет объяснить своё присутствие — ни ему, ни Рину, ни даже самому себе. Но остановиться он не мог. Навязчивая одержимость Исаги, потребность увидеть его, разгадать его, была сильнее страха быть пойманным.              Исаги заходил в магазины одежды, переходя от одного к другому без явной спешки. В первом магазине, он остановился у стойки с футболками, перебирая их пальцами, словно проверяя ткань на мягкость. Продавец, молодой парень в красной фирменной кепке, что-то сказал, и Исаги рассмеялся, его смех был лёгким, искренним, отчего Шарль, наблюдавший из-за стеклянной двери, почувствовал укол в груди. Затем Исаги перешёл в спортивный магазин, где полки были заставлены кроссовками всех цветов и размеров. Он взял одну пару и повертел в руках, разглядывая подошву, но потом поставил обратно, пожав плечами. Шарль, прячась за стойкой с солнцезащитными очками, пытался угадать, ищет ли Исаги что-то конкретное или просто убивает время. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее его мысли путались.       Исаги казался таким… обычным. Его движения были непринуждёнными, как будто он был в своей стихии, его улыбка, когда он отвечал продавцу, — тёплой, без малейшей фальши. Он остановился у зеркала, поправил волосы, слегка нахмурившись, и этот маленький жест, такой человеческий, только усилил смятение Шарля. И всё же в Исаги было что-то, что делало его особенным, что-то, что Шарль не мог уловить, но чувствовал, как жжение в груди. Была ли это его энергия, его способность быть в центре внимания, даже не стараясь? Или его искренность, которая казалась почти нереальной в мире, полном лжи? Шарль сжал кулаки, его ногти впились в ладони, пока он смотрел, как Исаги выходит из магазина и направляется к эскалатору.              Внезапно телефон Исаги зазвонил, и он, остановившись у витрины с джинсами, вытащил его из кармана. Экран телефона осветил его лицо, и Шарль, отступив за рекламный стенд с изображением улыбающейся модели, напряг слух, ловя каждое слово. Исаги ответил с лёгкой улыбкой, его голос был бодрым, как всегда, с той энергией, которая делала его таким живым:              — Баро, да, я тут… Ага, в торговом центре. Как и договорились? Круто, понял, через полчаса на парковке, я буду. — Он помолчал, слушая, и рассмеялся. — Да ладно, не начинай, я не опоздаю. Всё, до встречи.              Шарль замер, его глаза сузились. Баро. Конечно, это был Баро Шоэй, ещё один игрок из Синей Тюрьмы, чья тень всегда маячила где-то рядом с Исаги. Судя по обрывистым репликам, они собирались куда-то поехать, и Исаги должен был встретить его на парковке через полчаса. Шарль почувствовал, как его пальцы дрожат, а в груди растёт знакомое жжение — смесь зависти, раздражения и чего-то, что он не хотел называть страхом. Исаги сунул телефон обратно в карман, поправил сумку на плече и продолжил свой путь.              Шарль последовал за ним, его шаги были осторожными, но решительными. Он держался на расстоянии, прячась то за группой девушек, то за высоким мужчиной с тележкой, полной покупок. Его взгляд не отрывался от Исаги, и чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: Исаги был красив. Не в кричащем, модельном смысле, а в том, что делало его живым, настоящим. Его тёмные волосы, слегка растрепанные ветром, ловили свет ламп, его глаза блестели, когда он улыбался, а улыбка, такая открытая, такая притягательная, казалась почти магической. Шарль ненавидел себя за то, что замечал это, за то, что не мог просто отмахнуться. «Он обычный, — твердил он себе, но голос в голове звучал неубедительно. — Тогда почему Рин не может забыть его?»              Эта мысль, как заноза, снова вонзилась в его разум. «Если бы Исаги не было ещё пару месяцев, — подумал Шарль, его глаза сузились, пока он спускался по эскалатору, держа Исаги в поле зрения. — Если бы он просто ненадолго исчез, Рин бы забыл. Он бы смотрел на меня. Только на меня». Он знал, что это эгоистично, знал, что это неправильно, но мысль была как яд, медленно растекающийся по венам. Эти две недели каникул показали ему, что Рин может быть ближе, что он может быть с ним, если Йоичи не стоит между ними. И теперь, глядя на Исаги, который шёл впереди, Шарль почувствовал, как в нём зарождается идея — опасная, безумная, но такая заманчивая.              «А что, если и правда убрать его? — подумал он, и его сердце пропустило удар. — Не навсегда. Просто… на время. Чтобы он не мешал. Чтобы у меня было время». Он тут же одёрнул себя, его глаза расширились от ужаса собственной мысли. «Ты с ума сошёл, Шарль, — мысленно выругался он, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Это безумие. Ты не можешь». Но мысль не уходила, она цеплялась за него, как тень, нашептывая, что это могло бы сработать. Что, если Исаги просто исчезнет из их жизни на пару месяцев? Что, если он не вернётся в Синюю Тюрьму сразу после каникул? Шарль мог бы использовать это время, чтобы укрепить свою связь с Рином, чтобы доказать, что он лучше, что он достоин.              Он ругал себя, называл идиотом, психом, но идея продолжала крутиться в голове, как заезженная пластинка. Он знал, что это неправильно, знал, что это может разрушить всё, если Рин узнает. Но страх потерять Рина, страх увидеть, как он снова смотрит на Исаги, был сильнее морали. Шарль глубоко вдохнул, пытаясь прогнать эту мысль, но она уже пустила корни. «Только на время, — сказал он себе, его голос в голове звучал почти умоляюще. — Ничего страшного. Просто… задержать его».              Он не знал, что сделает, не знал, как далеко готов зайти. Но в этот момент он был пойман в ловушку собственных эмоций — любви к Рину, отчаяния, которое сжигало его изнутри, и этой опасной, ядовитой идеи, которая обещала ему шанс. Шарль смотрел на Исаги, стоящего в нескольких метрах от него, и чувствовал, как его мир сужается до одного вопроса: «Что я готов сделать, чтобы удержать Рина?»              

***

      Парковка торгового центра была залита ярким утренним солнцем, отражавшимся от капотов машин и асфальта. Ряды автомобилей поблёскивали, как зеркала, а лёгкий ветерок приносил запах бензина и нагретого металла. Шум голосов из торгового центра доносился приглушённо, смешиваясь с редкими гудками машин и скрипом шин. Узкий крытый проход, соединяющий торговый центр с парковкой, был выложен гладким кафелем, потёртым от тысяч ног, а по бокам тянулись металлические перила, покрытые мелкими царапинами.       Шарль Шевалье добрался до этого прохода быстрее, чем Исаги, его шаги были быстрыми, почти лихорадочными, а тёмная толстовка с капюшоном прилипала к спине от пота. Он знал, что Исаги ещё бродит по магазину кроссовок, разглядывая витрины, но времени было мало. Его план, родившийся из отчаянной, ядовитой мысли, требовал немедленных действий, и Шарль, несмотря на внутренний голос, кричавший, что он совершает ошибку, не мог остановиться. Его янтарные глаза, обычно такие внимательные, теперь горели лихорадочным блеском, а пальцы нервно теребили край капюшона. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его удары в горле, а в голове крутился бесконечный поток мыслей: «Ты идиот, Шарль. Это безумие. Остановись». Но ноги продолжали нести его вперёд, подчиняясь не разуму, а той навязчивой идее, которая засела в его сознании.              Он остановился в проходе, его взгляд метнулся по сторонам, изучая пространство. Пол был гладким, слегка блестящим от недавней уборки, стены — серыми, с потёртыми пятнами от сумок и плеч прохожих. Камеры видеонаблюдения, висевшие под потолком, смотрели на выход к парковке, но этот участок, как Шарль заметил ещё в торговом центре, был слепой зоной. Никто не увидит. Никто не узнает. Он сглотнул, его горло пересохло, а руки дрожали, как от холода. «Это не серьёзно, — повторял он себе, пытаясь заглушить панику. —Пару месяцев без футбола. Ради Рина». Но даже эти слова звучали как ложь, и где-то в глубине души он знал, что стоит на краю пропасти.              Его мысли прервал тихий вскрик. Пожилая женщина, проходившая мимо, поскользнулась на кафеле, её сумка качнулась, а тело накренилось. Шарль, не задумываясь, рванулся вперёд, его руки поймали её за локти, удерживая от падения. Её пальцы, тонкие и морщинистые, вцепились в его запястья, а глаза, полные испуга, встретились с его взглядом.       — Ох, спасибо, молодой человек, — выдохнула она, её голос дрожал, но в нём была искренняя благодарность. — Чуть не разбилась.              Шарль вымученно улыбнулся, его руки всё ещё поддерживали её, пока она не выпрямилась.              — Не за что, — пробормотал он, его голос был хриплым, а взгляд метнулся к полу, словно избегая её глаз.              Старушка поправила сумку, её лицо сморщилось в лёгкой жалобе, и она покачала головой:              — Полы тут такие скользкие, — сказала она, её тон был ворчливым, но добродушным. — Никто не следит, а я уже не девочка. Если бы упала, точно бы что-то сломала. Будьте осторожнее, ладно?              Она похлопала его по руке, её прикосновение было тёплым, почти материнским, и ушла, её шаги были медленными, но твёрдыми, а сумка покачивалась в такт. Шарль смотрел ей вслед, его дыхание стало неровным, а в голове вспыхнула идея, чёткая и пугающе реальная. Скользкий пол. Ушиб. Ничего серьёзного. Его взгляд метнулся к тележке уборщицы, к тому самому жёлтому ведру, от которого пахло мылом и химией. Он знал, что это его шанс. «Если Исаги поскользнётся, — подумал он, его пальцы сжались в кулаки, — он просто ушибёт ногу. Максимум — вывих. Он не сможет играть пару месяцев. И не вернётся в Тюрьму сразу».              Шарль ещё раз огляделся, его глаза пробежали по потолку, по углам, где могли быть камеры. Убедившись, что он в слепой зоне, он шагнул к тележке. Его руки дрожали, когда он взял ведро. Он вернулся к проходу, его движения были быстрыми, почти механическими. Убедившись, что вокруг никого, он наклонил ведро, и мыльный раствор, мутный и пенистый, вылился на кафель. Жидкость растеклась тонким слоем, почти незаметным, но Шарль проверил, проведя ногой — поверхность была скользкой, как лед. Он поставил ведро обратно, вытер руки о толстовку и отступил к большому мусорному баку в нескольких метрах от прохода, его тело напряглось, как струна.              Шарль ждал, прячась за баком, его дыхание было неровным, а по спине стекал холодный пот. Он повторял себе, что это не страшно, что это временно, что он делает это ради Рина, но паника росла, как тень, готовая поглотить его. «Ты перешёл черту, — шептал голос в голове, но Шарль заглушил его, вцепившись пальцами в край бака. — Нет. Это мелочь. Всё будет хорошо».              Через десять минут он услышал шаги. Его взгляд метнулся к проходу, и он увидел Исаги. Тот шёл, ничего не подозревая, его сумка слегка покачивалась на плече, а в руке был телефон — вероятно, он писал Баро. Его тёмные волосы были растрепаны, а на лице играла лёгкая улыбка, как будто он думал о чём-то приятном. Шарль затаил дыхание, его глаза расширились, а в груди всё сжалось. Исаги шагнул на скользкий участок, и, как в замедленной съёмке, его нога поехала. Он попытался удержать равновесие, его руки взметнулись, но не успел — его тело накренилось, и он упал, тяжело ударившись о кафель. Только вот он упал чуть дальше, чем рассчитывал Шарль, скользнув по мыльному пятну почти на проезжую часть, где проход соединялся с парковкой. Исаги поморщился, схватившись за ушибленную ногу, его лицо исказилось от боли, а сумка с глухим стуком упала рядом.              Шарль почувствовал, как его губы растягиваются в слабой, почти безумной улыбке. «Сработало, — подумал он, его сердце подпрыгнуло от облегчения. — Он ушибся. Всё по плану». Он уже представлял, как Исаги хромает, как говорит Баро, что не сможет вернуться к тренировкам сразу, как Рин, не видя Исаги, наконец-то смотрит только на него. Но эта мысль оборвалась в ту же секунду, когда из-за угла, с оглушительным скрипом шин, вылетела машина, чей водитель явно не ожидал увидеть человека на дороге. Шарль открыл рот, чтобы крикнуть, но голос застрял в горле. Машина не успела затормозить, и раздался глухой удар. Исаги, всё ещё сидящий на асфальте, отлетел в сторону, его тело безвольно рухнуло на землю, а сумка откатилась к бордюру.              Шарль замер, его глаза расширились от ужаса. Мир вокруг него замедлился, звуки стали глухими, как под водой. Он видел, как водитель, мужчина средних лет в мятой рубашке, в панике выскочил из машины. Его лицо побелело, руки дрожали, а голос срывался на крик:              — Парень, ты как?! Господи, ты в порядке?! — Он опустился на колени рядом с Исаги, его пальцы беспомощно зависли над ним, не зная, что делать.              Исаги лежал на асфальте, его лицо было искажено болью, а по щекам текли слёзы. Кровь медленно растекалась по асфальту из раны на виске, где он ударился при падении, а его дыхание было прерывистым, перемежаемым стонами. Он пытался что-то сказать, но слова тонули в плаче, а его руки судорожно сжимали асфальт, ища опору.              Шарль смотрел на это, не в силах пошевелиться. Его разум отказывался принимать происходящее. «Нет, — повторял он про себя, его губы дрожали, а глаза наполнялись слезами. — Нет, нет, нет. Это не должно было так быть». Его план, такой простой, такой «безопасный». Он хотел только ушиб, только временную паузу, а вместо этого… Он видел, как Исаги корчится от боли, слышал его плач, и каждый звук был как нож, вонзающийся в его собственное сердце. «Что я наделал?» — мысль билась в его голове, как птица в клетке, а по щеке потекла слеза, горячая и жгучая, оставляя солёный след.              Он хотел выбежать, хотел броситься к Исаги, поднять его, извиниться, но страх сковал его, как цепи. Его ноги были как ватные, а в голове крутился вихрь: «Если я выйду, они поймут. Они узнают. Рин узнает». Он мысленно кричал, умоляя Исаги простить его, умоляя, чтобы это оказалось сном. «Прости, прости, я не хотел, — повторял он, его пальцы вцепились в волосы, вырывая светлые пряди, а слёзы теперь текли без остановки. — Это должно было быть просто ушибом. Я не хотел». Он ненавидел себя, ненавидел свою слабость, свою глупость, свою любовь к Рину, которая довела его до этого. Его грудь разрывалась от вины, а в горле стоял ком, который не давал дышать.              В этот момент на парковку с рёвом подъехала чёрная машина, и из неё выскочил Баро. Его высокая фигура, обычно такая уверенная, теперь казалась напряжённой, а лицо, всегда холодное и высокомерное, было полно ужаса. Он подбежал к Исаги, его кроссовки скрипнули по асфальту, и опустился на колени рядом с ним, его голос был громким, почти истеричным:              — Исаги! Чёрт, что случилось?! — Баро наклонился ближе, его руки зависли над Исаги, словно боясь прикоснуться. — Держись, слышишь?! Не двигайся! — Он повернулся к водителю, его глаза сверкали яростью. — Что ты натворил?! Вызывай скорую! Быстро!              Водитель, всё ещё в панике, кивнул, его пальцы дрожали, пока он набирал номер на телефоне, бормоча что-то бессвязное. Баро вернулся к Исаги, его ладони осторожно коснулись его плеча, пытаясь успокоить, но Исаги только стонал, его лицо было бледным, а слёзы смешивались с кровью, стекающей по виску. Баро стянул свою куртку и подложил её под голову Исаги, его движения были быстрыми, но аккуратными, а голос, хоть и дрожал, пытался звучать твёрдо:              — Всё будет нормально, Исаги. Скорая едет. Просто держись.              Шарль не мог больше смотреть. Его грудь разрывалась от боли, от вины, от ужаса. Он развернулся и побежал, его шаги были неровными, почти спотыкающимися, толстовка цеплялась за углы. Он не знал, куда бежит, не знал, как жить с тем, что только что сделал. Слёзы текли по его лицу, он задыхался, но продолжал бежать, подальше от парковки, от Исаги, от правды, которую он не мог принять. Его ноги подкашивались, он споткнулся о бордюр, но заставил себя двигаться дальше, через ряды машин, через тень навеса, в сторону узкой аллеи за торговым центром. «Я монстр, — думал он, его голос в голове был полон отчаяния. — Я не хотел. Прости, Исаги. Прости». Но слова, которые он повторял, были пустыми, как эхо, и не могли ничего исправить.              Исаги лежал на асфальте, окружённый Баро и водителем, а вдалеке уже слышался вой сирены скорой. Шарль, убегая, уносил с собой вину, которая теперь будет преследовать его всю жизнь, как тень, от которой невозможно скрыться.