Огарки

Посмеивающаяся птица осклабилась разинутым клювом, оправляя перья куртки, глядя с ящиков сверху-вниз. Рыжие вихры топорщились, носок сапога упирался в дощатый край, готовый вот-вот оттолкнуть его от себя, стекляшки глаз лихорадочно поблескивали. Не клюнет — так укусит. Это точно. — И чего пришла? — спросил, скользя на пол, на удивление легко приземляясь, обходя боком, будто присматриваясь, оценивая, почем продать. — Притащила ноготков али как? — поднял руки, как тронуть собираясь, но только пугая. — Хлеба принесла. — Блекло отозвалась его гостья, протянув на раскрытой ладони пористый кусок, даже не оглядываясь и не смотря. — Мена? — Мена-то мена, вот только сдался мне твой хлеб. — Фыркнул Гриф незатейливо, но пищу прибрал, подкинув ее, убираясь назад, взбираясь на свой хлипкий бумажный трон. Не ровен час обвалится. — И что с ним отдаешь? Знаю я эти ваши обычаи… кладбищенские. — Степные. — Поправила смотрительница меланхолично. — Сам же вырос здесь, мне Игнатий об этом рассказал. — Игнатий, Игнатий… тот, что с неделю как помер, что ли? Ну-ну, набалакает тебе он, и с чего такой интерес к моей скромной персоне, кстати? — вопрос за вопросом — гвозди в крышку гроба, пока бесполезный хлеб исчезает где-то в закромах. — Так что отдаешь-то, а? — Горе отдаю — слишком много его на плечах. — Хоть таким делиться и не принято, неправильно отчасти — Имбирной Хозяйке правила не писаны, она оторвана от мира живых так же, как и от мира мертвых. — Не выношу. — А я тебе… дай-ка подумать… может, цацку какую хочешь? Бусы, сережки? Чего головой мотаешь? Нет? — даже не удивляется, только щерится лишний раз, почесывая затылок. Ладно б Спичка какой заглянул — тот и сам вор, все на отмычки меняет, или даже Лара, с ней-то на наперстки сторговаться дело правое, но тут… — Ну не огарок же тебе пожаловать? — Огарок дай. Пожалуйста. — Буркнула вдруг, встрепенувшись, что птица. — И нахрена, прости за мой французский, тебе огарок? — Григорий бросил «мену» Ласке в белесые ладони, но та не поймала, может и не попыталась даже, после наклонившись, руку протянув. — Что, Толстый Влад уже и свеч не дает? — Он и не давал. — Восковая палочка замерла около груди девочки, трепыхаясь от редких вдохов и выдохов. — А ты многословна. Возьми кусочек моего острого языка, что ли… ну не буквально, глаза-то не пучь. А то как к зверю пришла на выданье. — Щелкнул Гриф зубами, нарочито пугая, затем махнув рукой на выход: — Шуруй давай, пока ребятки не обобрали. И не посмотрят ведь, кто ты и откуда — последний платочек снимут. Если не шкуру, хах. Он не стал карабкаться выше, вместо этого подперев щеку кулаком, наблюдая за тем, как смотрительница пятится, нашаривая тыльной стороной ладони входную дверь, сглатывая, но упорно не уходя. Что у нее, слова стынут во рту? — Так ты только за этим пришла? — спрашивает вдруг, и чего сразу не догадался? — Или тебе еще свечек отсыпать? Раз горя много. — У меня больше ничего нет. — А у самой губы дрожат. — Ты Игнатию-то передай, что должок возвращаю, чтобы не серчал. Сунь нос на улицу… ладно, я сам. — Вновь оказавшись на земле, Гриф двинулся мимо, оттолкнув Ласку в сторону, прочь, высунувшись во двор. — Эй! Хлопцы! Подь сюды. — Подождав с пару секунд, уже и озадачил: — До кладбища ящичек надо дотащить. Эта, — подхватил тут же за плечо девочку, дернув к себе, что игрушку, — покажет, куда. И смотрите — не обижать! Блаженный ребенок, тьфу.