Самба белого мотылька

1

Жизнь его была хорошей. Сладкий — приторный почти — раф каждое утро. Приветливые улыбки однокурсников, направленные ему в спину; постоянные «привет» да «как дела», «сегодня тусуемся — приходи», «отлично выглядишь» и кучи-кучи-кучи бесполезной, но дружелюбной информации, на каждую из которых он кивал, улыбался в ответ и обещал, что если сможет поможет-придёт-напишет. И вслед — улыбки, вздохи, девушки и парни подмигивали, и он подмигивал им в ответ, отвечал на лёгкий флирт, но не соглашался на свидания, как бы не просили и не умоляли. «Хотя бы ради приличия» «Это не свидание, просто хочу подружиться, правда» «Да ладно, тебе жалко потратить на меня часик? Быть может, именно меня ты всё это время искал?» Днём преподаватели только и могли, что кивать, каждый раз стоило ему открыть рот, — дать ответ на элементарный, как ему казалось вопрос, — почти хлопать в ладоши и любить всем сердцем лучшего студента на курсе, ставя его в пример каждому, потому что со страниц сказок сошёл тот самый идеал, о котором можно было долго грезить. И с каждым пролетевшим днём каждый преподаватель ловил его, просил подумать о дальнейшей жизни, планах, — ведь лучшие конторы ждут лучших, и стоит учитывать все дающиеся привилегии — в надежде затащить его учиться у них дальше и пополнить ряды доблестных адвокатов или прокуроров, поднимая рейтинги. А вечером всегда были задушевные посиделки в кофейне-пабе-квартире с кофе-пивом-гитарой или отвязные тусовки, где алкоголя было больше чем еды или воды и кто-то постоянно запирался в спальне-ванной-кладовке, и постоянно звали собой, присоединиться, расслабиться больше, чем на один стакан безалкогольного пива — ему нельзя, он за рулём, а нарушать правила и законы некрасиво, — но встречали только покачивающую голову и пожелание хорошего веселья даже без него. А потом продолжал прерванный диалог или уходил танцевать, сбрасывая с себя лишнюю усталость и серьёзность, лишь бы грузом на плечах она не улеглась. Ночью — дом, мягкая постель, стакан воды у кровати и открытое окно, выпускающее свежий холодный воздух, и легкая темень. Будильник на утро, чтобы успеть на пробежку и за кофе. За сладким — почти приторным — рафом. Жизнь его была хорошей. А на экране белыми цифрами высветился незнакомый номер, а в трубке прозвучал знакомый голос. — Птичка, мне нужна твоя помощь. На той стороне отхаркиваются — и почему-то Кейго чувствует на языке металлический привкус — шипят, дышат тяжело, но всё равно, посмеиваются, растягивая — гадко и мерзко — слова, и уверенность, что чужое лицо озаряет ухмылка, с капающей кровью в уголке, лишь усиливается. А сердце предательски ударяется о грудную клетку, что ребра начинают звенеть, живот скручивает холодом внутри. В трубку продолжают дышать, сопеть, но молчат, позволяя обдумать — осознать, понять, принять — происходящее, и чувствуют как глаза расширились, а губы от неверия приоткрываются. Кейго задыхается точно, но продолжает молчать. Натягивает улыбку секундную, когда мимо проходят, кидая взволнованный взгляд, и кивает, мол, всё хорошо, не стоит беспокоиться. И только сжавшиеся на подлокотнике кресла пальцы выдают его с головой. Никто не всматривается. — Дыши, птичка, пожалуйста, — и снова на том конце провода растягивает гласные, хрипит, откашливается, но голос низкий, полный смешков, и всё ещё во рту чувствуется кровь фантомная в ответ; Кейго облизывает губы, и всё борется с желанием отплеваться. — Дыши, а то вместе радостно падём смертью храбрых. По хорошему бы сбросить звонок. И номер заблокировать. А может быть наорать перед этим, выяснить все отношения, дав надежду, что после нервотрёпки, спасительный лучик солнца окрасит бледнеющую с каждой секундой кожу. А может прошептать что-то типа «Чёртовы мошенники», чтобы на том конце задохнулись от такой наглости, — или от собственной наглости, и в голове что-то щёлкнет наконец. Но Кейго продолжает молчать, а рой мыслей, жужжащих осами в голове — гляди, ещё немного и жало воткнётся в кожу, острой болью по телу расползаясь; на глазах капли слёз, а в крови яд, на который аллергия, — не помогает к принятию решений. — Ответь уже, хоть чего, а, — на том конце почти хнычут, натурально обижаются. — Я щас сам сброшу. И это становится отправной точкой — или всё же сам хриплый голос? — и Кейго вскакивает с дивана слишком резко, пугает парочку сидящую рядом, на его резкость, на панику в глазах — и как бы сильно не хотелось её скрыть, всё равно всё тщетно — смотрят с ответной паникой в ответ. Никто его таким не видел ни разу за последние четыре года, и, боги, да, он умеет бояться, его можно задеть, можно напугать, потревожить так, что кровь от лица отлынивает, а глаза стекленеют. Да, представляете, он тоже человек. Как бы не хотелось казаться сказкой. Но Кейго не видит их, не слышит, не чувствует и не хочет — не до них сейчас вообще, — бросается к выходу из коттеджа, туда, где перед домом стоит машина, одолженная у Руми, просто она об этом пока что не знает, и радуется, что сегодня сам вызвался побыть ее личным водителем и не пил, и ключи от машины в кармане куртки покоятся. — Куда? Шепчет он в трубку, почти роняя ту, пока пытается всунуть ключ в зажигание. И даже не раздумывает, когда заводится машина, отъезжая по чуть ли не по буквам выговоренному адресу — чтобы точно не перепутал ничего, — забитому в навигатор в ту же секунду. А дальше только гудки в ответ и бесконечное ожидание. Руки начинают чесаться, в животе всё тот же холод, скрутившийся тремя узлами, и, если это всё окажется чей-то тупой шуткой, Кейго уверен — он без раздумий вонзит нож в шею этого шутника.

***

— Вау, что у нас тут за эмо-панк притесался? Руми усмехается, склоняет голову, тычет пальцем куда-то в рёбра, пытаясь обратить чужое внимание на чёрное пятно, так ярко выделяющегося среди зелёных, серых, бежевых цветов округи. На него оборачиваются все, когда проходят мимо, а тот только растягивает губы в оскале, подмигивает, и возвращает взгляд ко входу в корпус — пропадает и улыбка, и озорство, — пытаясь выцепить кого-то взглядом. Становится даже интересно, кто тот несчастный, которому хватает духу быть знакомым с этим. — Чего? — от Руми отмахиваются, отходя на шаг в сторону. Кейго вообще не до этого, он всё понять не может, где оставил тетрадь с конспектами, которую у него так самозабвенно выпрашивала девчонка со второго курса — и где только его номер умудрилась достать — вот уже последние полчаса. Сдаться было решено сразу же — то есть после двадцати непрерывных сообщений столбиком, где больше всего фигурировало «пожалуйста» большими буквами и куча смайликов, — а вот вспомнить куда он дел тетрадку не получалось. — Да вон стоит, у дороги, рядом с байком. Весь при параде, такой. В плаще в плюс-двадцать. Красавчик каких свет не видывал. Или… — она даже не пытается скрыть смешки в голосе, — каких видывал притон. Кейго закатывает глаза, усмехаясь над тоном Руми, выуживает злосчастную тетрадку из рюкзака, и поднимает взгляд. Только чудом тетрадь не падает на землю под ногами. Взгляд тут же ловят. Безразличие на лица напротив пропадает, и длинная улыбочка — от уха до уха — растягивается хищным оскалом. Кейго хочет сбежать. Прямо сейчас. — Птичка, что-то ты припозднилась, — окликает Даби и, подняв высоко руку вверх, машет ей, привлекая ещё большего к себе внимания. И к Кейго соответственно. Руми теряется, почти давится слюной — нет не показалось. Складка сама залегает между бровями, а руки сжимаются в кулаки — так и веет угрозой в подсознание — поворачивается к нему, точно ждёт объяснений, желательно во всех подробностях, и как жаль, что провалится под землю прямо сейчас невозможно. Но Кейго только сжимает зубы покрепче — и как бы не хотелось, взгляд отвести от него никогда не умел — хватает Руми за руку, да покрепче, будто это способно заземлить его хотя бы на секунду, и тянет её поскорее к машине. — Да ладно, — чужой смех режет лезвием по горлу, и Кейго почти чувствует, как его футболка окрашивается в едкий красный, — птичка, вздумал меня игнорировать? И он всё продолжает говорить громко, чтобы точно услышали. И Кейго чувствует чужие взгляды, устремлённые ему в спину, и как жаль, что сквозь лопатки не растут крылья, способные его закрыть собой и унести высоко в небо, позволяя потеряться меж облаками. Вместо этого он падает на пассажирское переднее, громко хлопая дверью. А хочется громко закричать — в бледное лицо ублюдка, посмевшего заявится к нему, — свести разговор к одним матам и, возможно — не возможно — пару раз зарядить в лицо, чтобы по кулакам проехались холодные бусины, торчащие из щёк, чтобы в ответ ему лишь харкались кровью и, возможно — не возможно, — захлебнулись этой кровью, и все мучения Кейго закончились бы наконец-то. Кейго сжимает руки в кулаки и молится на то, чтобы Руми поскорее завела машину и уехала далеко-далеко. Иначе он просто выпрыгнет из машины и… Даже не знает, какой расклад из всех возможных будет всё-таки хуже. Ударить? Поцеловать? Убить? Но лучше всего он понимает, что только игнорирование доставит максимальный дискомфорт — он ненавидит, когда его игнорируют, когда обращаются как с пустым местом, когда смотрят сквозь — и пытается Кейго думать только о том, что это выглядит именно как игнорирование — злостное, издевательское, так что от улыбки, тошнотворной, полной циничной ненависти, — а не позорный побег, потому что ноги почему-то дрожат, и если бы Кейго не сидел, точно бы упал. Но он продолжает сжимать кулаки, сжимать зубы, что, кажется, ещё чуть-чуть и те превратятся в белую крошку, и ей же он подавиться и — наконец-то — сдохнет. Усталость накатывает мгновенно. Голова гудит. Он даже не замечает, что они уже какое-то время в пути. Улицы сливаются в одну полосу, стекло холодит голову. А сердце стучит в груди так, что кажется, рёбрам остаётся только порадоваться, что они прожили не самую счастливую, но двадцатитрёхлетнюю жизнь. — Ты… — Руми неотрывно смотрит на дорогу, но Кейго знает, как сильно ей хочется сейчас заглянуть в его глаза. — Ты в порядке? Она ничего не понимает, совершенно. На подкорке всё ещё пульсом отбивает фантомную опасность — не за себя, и даже не перед тем странным парнем. Прикусывает щёку изнутри, пытаясь сбросить с рук напряжение — авария самый худший исход для них, по крайней мере по её мнению, — но воздух вокруг не разряжается, а на Кейго смотреть больно. Его хватает только на сдавленный вздох. — Не расскажешь, кто это? Шевелиться не хочется. Он не уверен, что в конечном итоге просто не откроет на ходу дверь — всегда было интересно, как это будет ощущаться — и не выпрыгнет, ломая себе шею и разбивая в щепки череп. — Это как-то связано с тем, что ты три недели назад свалил на моей машине? — Руми умная. Ей не трудно сопоставить два-и-два, и Кейго даже не думал её обманывать в чём-то. Просто всё это так сложно, что объяснять придётся таблицами, графиками и чертежами, а это так утомительно. Вспоминать не хочется. Спустя двухсекундную паузу Руми добавляет, — Тут была кровь. Молчание оказывается самым громким ответом.

***

— Это уже ненормально, — Фуюми прижимает руки к груди, голос её дрожит. За спиной дикий крик почти оглушает — не был бы он заглушён подушкой, — и она вздрагивает. Хочет посмотреть, но лишь косит взгляд на дверь, убивая в себе порыв ворваться внутрь. На глазах предательские слёзы, и они блестят на щеках — громче любых слов. Всё равно тех найти более не удаётся: таких правильных, точных, чтобы наконец-то всем стало понятно, что происходящее разрушает. И только бы их семью… Жмурится, когда крик повторяется. Энджи только и может хмурится в ответ. Сказал бы хоть что-то наконец-то. Но даже на дверь не смотрит. На дочь не смотрит. Куда-то мимо, будто оказывается не здесь. Чувствует ли он свою вину? Фуюми хотела бы, чтобы чувствовал. Хотя бы сейчас, наконец-то понял, какую ошибку допустил. Хотя бы сейчас постарался её, если не исправить, то не усугублять. Не дать заразе развиться — тогда и руку отсекать не нужно. — Отец, пожалуйста, — молила Фуюми. Она не была виновата. Никто из них виноватым не был, но на каждом лежала ответственность грехом, давила со всех сторон, и если ничего не сделать, отсекать придётся не только руку. Как же она устала чувствовать страх. — Он руки на себя наложит, если ему не помочь. Он ведь… тоже наша семья. Говорит она. Только говорить хочется не о семье. Говорить хочется о собственной глупости. Энджи только и мог, что вздыхать. Сжимать пальцами переносицу, надеясь, что головная боль исчезнет, а вместе с ней и крики за стеной. Тогда быть может и свет переставал бы казаться столь тусклым, и воздух не казался таким кислым. Фуюми всё же бросается к двери, приоткрывает осторожно, заглядывает. Нацуо что-то говорит, но разобрать у Энджи не получается. Снова крик. Фуюми дёргается, но войти всё не может — кидает на отца взгляд, ждёт ответа. Брови её изломлены, глаза мокры, и дышит она так, словно бежала без остановки несколько часов. Как могло бы быть всё просто, если из головы можно было выжечь всю ту дрянь, которую в ней врастили. Недосмотрел, недоглядел, а должен был — это была его ответственность, его просчёт, — заметить ещё в самом начале и всё это прекратить, когда только-только зарождались гнилые корни. Сколько времени уйдёт на то, чтобы вернуть всё в норму? Драгоценное время. — Я найду специалиста. Посмотрим, что он скажет, — Энджи кивает сам себе, и уходит. За Фуюми наконец-то закрывается дверь. Вина расползается по венам словно яд. Но ведь он тоже устал.

***

Как он и думал. Всюду кровь. Этот кислый железный запах оседает в носу, переходя в глотку, и хочется закашляться, лишь бы сплюнуть, схаркнуть мерзотную вязь с языка. Кейго остаётся лишь кривить губы и прикладывать все силы, чтобы не спрятать нос в складках свитера — чужие комментарии по этому поводу он не вытерпит. — О-о-о, птичка прилетела, — улыбается Даби. Только улыбка выходит кривоватой, а глаза жмурятся, от боли, разливающейся по телу. С губ его слетает дрожащий вздох, догоняемый, едва различимым за шумом ветра, шелестенья мусора и проезжающих в далеке редких машин, стоном. В животе Даби торчит нож. Кейго задерживает дыхание, чувствуя как деревенеют руки. Паника накатывает волнами, и одновременно на губах застывают крик и смех. Ладно, хоть, придурок, додумался не вытаскивать. Кейго ничего не говорит. Просто опускается на колени в дряхлом переулке — где-то воняет чем-то гнилым, и кажется, что плоть перед глазами разлагается в такт секундам — и, подхватив Даби под локоть, тянет не очень-то нежно на себя. Заслужил, — грохочет биением сердца в голове. С хрипом, чуть не падая, тот опирается плечом к плечу, пока Кейго перекидывает через шею его руку и тянет к машине. Руми его убьёт. Сначала накричит, что кинул, потом, что весь салон испачкан в крови. Но он усаживает Даби на заднее пассажирское сидение, проверяет, что нож не выпал, всё ещё торчит из раны — на вид неглубокой, отчего вздыхает — и больше крови не испортит сидения случайными телодвижениями. Даби белый как полотно, белее, чем помнил его Кейго, и хочется молиться, что это из-за затворнической жизни, а не испускающей дух. Оставшуюся часть ночи придётся заниматься чисткой, как бы не хотелось просто отвезти машину на мойку, но вопросы… Будут только вопросы. Такие же, как сейчас кружащиеся в голове. А ответов у Кейго с каждой утекающей минутой всё меньше и меньше. Кейго заводит мотор и старается не представлять, как именно Даби получил нож в печень, не смотреть даже в его сторону, желательно вообще забыть о его присутствии, но тяжёлое дыхание и хрипы за спиной то и дело возвращают к реальности. Прямо сейчас на заднем сидении, истекая кровью лежит то ли бывший, то ли мудак, сваливший пять лет назад в закат, не оставив ни слова по этому поводу, и вздумавший отрывать Кейго от нормальной жизни в два часа ночи, потому что вдруг вздумал помереть. Да и почему именно ему? Почему спустя пять лет? Почему его номер вообще помнят? Зачем забили заново в телефонную книжку? Кейго писал Даби. Кейго звонил Даби, когда тот бесследно вздумал исчезнуть. Но в ответ получал лишь механический голос, оповещающий, что номера не существует. Губы сжимаются до побеления, а скорость только увеличивается. Совершенно по-глупому Кейго везёт его на свою квартиру, потому что открыть рот и спросить, куда везти — не в больницу же, — равносильно наорать и самолично мудака прирезать. Этим же ножом, торчащим из живота. Чтобы неповадно было. В свете ночных фонарей отпечатки крови на руле блестят, и тошнота подкрадывается к горлу. …Кейго даже не удивляется, когда открыв глаза от бьющего солнца из огромного окна, не обнаруживает в квартире никого кроме себя. Хочется кричать.

2

— Ты как в итоге? — Руми с лёгким стуком по открытой двери оказывается в комнате. — Тусуем сегодня? Кейго открывается от бесполезного пролистывания ленты соцсетей, поворачивая голову в её сторону. Развалившись на кровати, как и был в одежде, он почти задремал, монотонно просматривая цветные картинки и разной длины тексты, больше предложений которых не осилился прочесть. Долго фокусирует на её фигуре взгляд, медленно моргая, прежде чем перевести его обратно на дисплей, где в правом углу подсвечиваются цифры. С громкими матами Кейго подлетает с кровати к шкафу, осматривая всю одежду висящую на полках и не особо раздумывая, сдирает джинсы с топом — практически первое, что попадается на глаза. До времени сбора остаётся час, а им ещё доехать нужно. — Значит тусуем, — усмехается Руми, облокачиваясь на дверной косяк. — Ничто и никогда не убьёт твоё желание напиться. Складывает руки на груди, с нежностью наблюдая за чужими попытками сделать всё быстрее — получается не то, чтобы удачно. Кейго путается в штанинах, почти падая. Руми становится легче дышать. Невозможный, неуклюжий, чуть сонный Кейго ощущается таким родным, что хочет сгрести его в объятиях и выжечь из памяти то затравленное лицо, что было у него в машине несколько часов назад. — Напиться, накуриться, возможно, в зюзю, возможно, слегка, — хрипит он, натягивая джинсы на задницу. — Удивительно, что за все четыре года в этот список ни разу не попало такое простое человеческое — «потрахаться». Серьёзно, цып, лучший способ расслабиться. Чужой плохо скрытый смешок вызывает улыбку в ответ. — Коне-ечно, — тянет Кейго, подбегая к зеркалу, по пути вытащив из косметички подводку. — Но не буду же я твой хлеб забирать. Быстро поджатые губы и лёгкая темень во взгляде, отражённом в зеркале почти иллюзорна. Но прежде, чем получается вглядеться, Кейго уже зачёсывает руками волосы назад, убирая подальше от лица — смотрит на самого себя, прищурив взгляд, надувая губы, как ребёнок. Щёлкает открытый колпачок. И, прежде чем сделать первый мазок, Кейго замирает, поворачиваясь к Руми лицом. — А куда уж мы идём? — В какой-то захудалый бар на окраине города, — Руми тянется, обнажая полоску смуглой кожи на подтянутом животе, напрягает пару раз руки. — Не хватает нам в последнее время острых ощущений. Какие-то парни с факультета позвали, — бровь взлетает вверх. — И соглашался на данное мероприятие, кстати, именно ты. Кейго пропускает последнюю часть, — только глаза закатывает, — и наносит первый мазок кисточкой рядом с уголком глаза. Руми понятия не имеет, почему именно «птичьи» метки стали его вечным талисманом, но не удивиться чужой сноровке всё ещё не может. — То есть палёного сакэ и дешёвого пива. Желательно в одном стакане, — подводка подает за его спиной, куда-то на кровать. — Бинго, — Руми щёлкает пальцами, сразу после доставая телефон, чтобы вызвать такси. Кейго подхватывает скомканный пиджак с кресла, засовывает в задний карман джинс телефон, и, приобняв Руми за талию, направляется на выход. Бар и правда оказывается захудалым, дряблым, и сто процентов кроме мерзотно-горького пойла тут толкают что-то более гадкое. Но компашка — большую часть людей Кейго не вспоминает — встречает их у входа, посвистывает, покрикивает, улыбается, обнимается и заходит наконец-то внутрь. Во тьме и постоянно меняющейся цветомузыке разглядеть что-то сложно, но хватает лишь понимания, где импровизированный танцпол — везде, — а где их столик, за который они падают, пока один валит к бару с заказанными напитками. …Спустя час Кейго растворяется в музыке. Куда-то теряются ребятки с параллельного курса, которые их и пригласили, и, впрочем, не то, чтобы это имело какое-то значение. Где-то в углу на диванчиках с коктейлями устроились Руми и Цунагу, о чём-то оживлённо начав спорить, на улицу, кажется, отлучилась Каина — единственная, кто оставалась отрешённо, но рядом последние минут десять, — да и… Какая разница вообще, кого куда раскидало? Важно лишь то, что Кейго весело, в нём бурлит алкоголь — противный, как он и думал, но, именно такой распаляет внутри огонь лучше, чем всё, что он когда-либо пробовал, — от блюющих девушек и парней в углу ему только смешно, и в очередной раз за вечер, кто-то пытается пощупать его за талию. Не то чтобы Кейго против, он ластится к рукам, усмехается самому себе. Эта игра ему всегда нравилась: немножко безрассудства, ощущение чужого желания — и всё забавно, пока чужие горячие ладони не проводят по открытой коже вниз, решая сжать его бёдра — и по выверенной схеме, тело резко разворачивается, а хитрый прищур, так и сквозящий острым презрением, появляется на лице. Дальше должны идти красивые матерные выражения, парочка угроз, — на крайний случай кулак в солнечное сплетение, — после которых неудавшийся герой-любовник обычно сваливает в закат, и Кейго продолжает танцевать, предчувствуя, как завтра будут болеть ноги. Но сейчас он сталкивается в пронзительными синими глазами горящими в ярком жёлтом свете. Свет сменяется на красный, а огненный отпечаток выжигается на коже. Руки Даби сжимают ягодицы крепче, притягивая к себе. Кейго задушено стонет. — Ты меня преследуешь? Не то чтобы Даби его слышит. Музыка орёт так, что во всём теле отдаётся басами, и даже в ухо перекричать не всегда получается. Но Кейго и говорить ничего не нужно — всё на лице написано, а каждую его эмоцию Даби спустя столько лет всё ещё умеет преобразовывать в речь. И притягивает к себе ближе, утаскивая с танцпола, почти на руках несёт — и Кейго сам понять не может, почему ноги не двигаются в ответ: не хочет или не может? — в сторону туалета и буквально заталкивает внутрь, положив на спину руки. Он грязный, у кабинок валяется туалетная бумага — где использованная, где просто лишние куски, — раковина вся в воде, перемешанной с чей-то блевотиной, а зеркала перемазаны в чём-то белом, и Кейго понимает, что его начинает тошнить. Но тут по крайней мере тихо. Даби разворачивает его к себе лицом, и, скосив взгляд на тёмную плитку, раздумывает пару секунд, но просто сжимает руками плечи. — Ты хотел меня прижать к стене, да? Не только Даби помнит как читать чужие эмоции. — Решил, что нечего марать такую красивую птичку, — улыбка расплывается на чужом лице. Как же хочется по ней вмазать. Но Кейго не вырывается, позволяет прижиматься рукам к своим плечам и смотрит, задрав вверх подбородок, в леденящие душу глаза. — Что ты здесь делаешь? — повторяет свой вопрос, кривит губы, и не позволяет себе отвести взгляда. — Тебе не хватило дневного выступления? Решил продолжить? — Хей-хей-хей, пташка, я пришёл сюда напиться и потанцевать, — Даби качает головой, руки спускаются к предплечьям. — Кто же знал, что золотой мальчик, имеющий в распоряжении деньги семьи Тодороки будет ошиваться не в элитных клубах, а на помойках. — У меня нет денег Тодороки, — шипит Кейго, когда Даби, проведя пальцами ниже сковывает его запястья. — Отпусти меня! В голову ударяет камнем боль — алкоголь бурлит в крови, смешиваясь с растекающейся злостью — а запястья обжигают тупые ногти, проходящие по коже. Кейго дёргает руками, но вяло — сам понимает, что всё лишь показуха, — и быть здесь, рядом с Даби хочется так же сильно, как быть от него… далеко, просто далеко. С губ срывается горький смешок, и Кейго сам тянется назад, встречаясь лопатками с холодным кафелем. — Если я тебя отпущу, — на лице Даби всё так же раздражающая улыбка, но веселья в голосе не остаётся и капли, — боюсь, что больше не поймаю. А я хочу поговорить. — О чём? — устало шепчет в ответ, прикрывая глаза. — О том, что свалил и пять лет — ни слуху, ни духу? О том, что вспомнил обо мне только с ножом в животе? О том, что вытворил днём? О том, что… что ты мудак, Тодороки Тойя? — О том, что в этих джинсах ты выглядишь шикарно. — Да хватит уже! Кейго взмахивает руками — и хватка теряется, — Даби делает осторожный шаг назад, но не уходит. Внимательно следит за подрагивающей верхней губой, за алым цветом, расплывшимся по щекам, за изломанными бровями, за чуть потёкшей подводкой на глазах — Даби готов ловить его, если решит сбежать. Но сбегать никто не собирается. Им нужно быть сейчас друг с другом — хотя бы ради собственного душевного равновесия, иначе многочисленные «если» и сдавливающая сердце тоска сожрёт их изнутри. Кейго открывает глаза. Но взгляд ни на чём так и не фокусируется. — Что дальше? Даби, скажи, что дальше? Что ты мне скажешь? Что ты сделаешь? — голос сбивается: то вскакивает нотами вверх, то падает до шёпота. — Я буду выслушивать слезливую историю о том, как ты заебался и свинтил? Или о том, насколько я тебе просто наскучил? Или стал противен? А может быть вновь затянешь песню, что я шпионю для твоего отца? Ни на один вопрос ответа он знать не хочет. Или только врёт самому себе, чтобы… что? Не разочароваться? Не возненавидеть сильнее, чем есть на самом деле? Чтобы похороненное когда-то что-то, кажущееся любовью не восстало из могилы, заросшей сорняками в памяти? — Я столько раз прокручивал в голове, что могло стать причиной твоего ухода… — Кейго кривит верхнюю губу, выставляя вперёд челюсть, и, кажется, прямо сейчас просто харкнёт в лицо Даби. — Ты хочешь поговорить? Правда? Я тоже, поверь, я очень хочу этот разговор. Желательно, чтобы между твоим лицом и моим кулаком. — Так врежь мне, пташка. И этот шёпот лучше сигнальной ракеты — костяшки саднит, а из носа Даби течёт кровь. — Да уж, — шипит он, согнувшись пополам, — удар что надо. Встряхнув головой, Даби разгибается, но плечи всё ещё не распрямляет, — будто готовиться к ещё одному кулаку, — морщит глаза пару раз, двигает челюстью, прижимая пальцы к разбитому носу. Убирает. Смотрит на кровь. Встряхивает рукой. Снова прижимает, снова убирает, стерев излишки, но это не помогает, и течь не перестанет ещё долго. Кейго не чувствует себя довольным. Не чувствует себя удовлетворённым. Он так устал. Даби отходит на пару шагов к раковине, морщится от содержимого, но всё равно открывает кран. Вода шелестит, заглушая собой звуки, раздающиеся из зала. Стирает кровавые полосы, ледяными пальцами прижимается к носу, надеясь утихомирить кровь хоть так. Кейго продолжает прижиматься лопатками к кафелю, откидывает голову, и так больно ударяется затылком, что перед глазами на секунду плывут круги. — Бля, да когда она остановится-то, — Даби смеётся. Он смеётся. И Кейго кривится, растягивая в усмешке губы в ответ. Вот только не должно быть смешно. Не должно. Но на ха-ха всё равно пробирает: такое саркастическое, желчное «ха-ха». — Ты придурок. — Я знаю. — Мудак. — И это тоже. — Тварь. — Ага, что-то ещё? — Ублюдок. — Первоклассный. — Мудак. — Повторяешься. — Ты вдвойне мудак. — Согласен. — Втройне даже. — Не отрицаю. — Я тебе врезал, — вздыхает Кейго, пальцами массируя переносицу. — Боже, блять. — Можно просто Даби, не обязательно так… высокопарно. «Бо-оже». — Ой, да заткнись ты. Открывается от стены, подходя к раковине. Даби зажимает свой нос, разглядывая себя в зеркале. Кейго ловит его взгляд в мутном отражении. — Признай, птиц, ты ахуительно рад, что я вернулся. — Я ахуительно рад, что сдержался и не придушил тебя тут.

***

— Это для тебя же, — Энджи сидит на краю кровати, мягко шепчет. — Тебе плохо. Тебе нужна помощь. Не просто таблетки. Тебе нужны врачи, лечение. Там помогут. — Не хочу. Голос хриплый, сорванный, сил ни на что нет. Даже слушать, как Энджи перед ним распинается сложно. Хочется спать. Или продолжать смотреть в потолок. Ничего не хочется. Как же он устал. Он устал спать, он устал кричать, он устал слушать чужие голоса, устал обрабатывать речь, устал смотреть, устал закрывать глаза, устал дышать, устал жить. — Ты не можешь больше здесь оставаться. Тебе нужно лечение, — голос Энджи непоколебим. — Завтра тебя отвезут. И ты будешь там столько, сколько потребуется. Ни «да», ни «нет» — кому вообще нужен его ответ, его мнение? Всё уже решили за него. Впрочем, как и всегда.

3

— Потрахаемся в туалете? Кейго даже понять не успел, когда он уселся на более-менее чистую сторону рядом с раковиной. Виском упирался всё в тот же злосчастный кафель. Кровь у Даби уже остановилась, пусть нос и продолжал пульсировать болью, наливаясь красным цветом. Быстрым взглядом — всё же не сломан. Даже немного жаль. — Фу. Как тебе самому не противно просто вслух такое произносить? Даби пожал плечами. На воротнике его белой майки засохли пятна крови. И почему-то — думалось Кейго, — его образу это так шло, будто сделано было нарочно. Каким-то таким, кажется, Кейго и встретил его в первый раз. Воспоминания кружат где-то рядом, но зацепиться за них — всё равно, что самому вспороть надувной круг и потонуть в бушующем море. В таком же чистом голубом как глаза, отражённые в зеркале. — Я не буду трахаться с тобой в туалете, — повторяет он. Но так медленно, растягивая неосознанно гласные. О чём вообще шла речь?.. Взгляда от Даби оторвать не может, и есть что-то… что-то необычно правильное: и в крови, и в распухшем носе, и в заляпанной блевотиной и спермой раковиной, и в этом отвратительном толчке, и в приглушённой музыке, которая, стоит вернуться на танцпол, уничтожит душу на мелкие кусочки, что собрать себя следующим утром будет таким отвратительным занятием, и придётся провести в душе несколько часов, — пока Руми не начнёт стучать в дверь истерично-иронически спрашивая, не утопился ли он, — чтобы оттереть мерзкий кислый запах с кожи, чтобы фантомная грязь кусками отскабливалась, стекая в слив, и вместе с ней из разума и души смылись и все те противоречивые чувства, из-за которых каждое утро преследуется сбитым, сдавленным дыханием, глыбой придавившей усталостью и… И всё это так отвратительно правильно, что дышать не хочется совсем, только бы продолжать задыхаться и… И Даби падает перед ним на колени. На грязный пол, упираясь чёрными рваными джинсами. Закатывает на руках толстовку до локтей, и тянется к бёдрам Кейго. Он даже обработать мысль, зародившуюся в голове — что-то между «какого чёрта?» и «блядь?» — не успевает, как эти невозможные, длинные пальцы лезут к молнии на его джинсах, растёгивая. Кейго успевает только панически вскинуть коленку, неосознанно проезжаясь тканью по щеке Даби, почти задевая припухший нос. Кейго шипит. Даби ухмыляется. И держит крепко за лодыжку. — Моё лицо и так уже настрадалось, пташка, — нога в захвате дёргается, а хватка усиливается, и всё тщетно. Всё-таки джинсы расстёгивают. Приспускают, насколько это возможно вместе с бельём, и Кейго теряется. — Мы не будем трахаться в туалете, — вторит его словам Даби, и хочется вновь дёрнуть ногой, что кроме носа разбить и эту самодовольную ухмылку на его лице. — Я просто тебе отсосу. И дёргает Кейго к себе ближе, что тот почти упирается пятками в пол, но продолжает полусидеть на раковине. И пока слух его не облачили громоздкие маты, а в лицо опять не прилетело тяжёлым кулаком, берёт член в рот. С Даби всегда так было. На грани одурманивающего безумия, которому невозможно противиться. Или просто не хочется. Кейго дёргается, но вырваться не пытается — просто всё так хорошо, что зубы в мелкую крошку, челюсть сводит, а на глаза сами подступают слёзы — потому что ненавидит? потому что мерзко? потому что нравится? потому что восхитительно? или потому что… что? Он так устал себя анализировать, так устал думать, так устал. Хочется просто чувствовать, всем телом, всей душой — чувствовать приятное тепло рта, чувствовать чужой язык и линии им оставляемые. Хочется чувствовать узость глотки и ничего не чувствовать одновременно. Отдаться просто сладостной — недолговечной — дымке возбуждения, и забыть о том, что тело его существует. И хочется кричать. Даби ведёт головой ввёрх — и Кейго распадается на миллиарды кусочков; Даби ведёт головой вниз — и Кейго плавится от ощущений. Шарик на языке холодит и обжигает. Цепляется за чёрные, жёсткие от постоянной покраски, торчащие во все стороны волосы, и так привычно они ощущаются в руке — как не должны. Лучше Кейго сейчас его оттолкнуть, наорать, послать куда подальше, прописать ещё раз в нос и свалить самому. И забыть. Но ноги дёргаются сами по себе — и Даби убирает руки, на секунду всего, — Кейго поднимает их чуть выше — и Даби заглатывает глубже, стонет, глотка сжимается, — и кладёт на чужие плечи. И Даби обнимает его руками за бёдра, сильнее к себе прижимая. И Кейго думает, что будет смешно, если он сейчас его задушит. И специально давит ногами на шею сильнее. И стонет. Потому что… потому что. Этого достаточно. Просто Даби. И его рот. И язык. И… Джинсы неприятно прилипают к коже, сдавливают, и кажется, ткань под руками Даби просто расплавиться и вместо неё останется только два отпечатка больших ладоней, ожога. Кейго чувствует, как обугливается кожа — и стонет. Даби вторит, поднимается выше. Языком проходит по всей длине. И снова насаживается. И снова ноги напрягаются, захватывают шею. И Кейго клянётся ещё немного и он её свернёт. Слёза катится с уголка глаза. Попадает в нос. И это всё ещё не должно быть так хорошо, так… правильно. Внизу живота становится лишь горячее, и Кейго кажется, что он падает в бездну. Даби поднимает голову. Смотрит в глаза и выпускает член изо рта. На лице нет улыбки, на лице его нет озорства, в глазах не пляшут чёрти и не горит огонь — весь он, Даби, как холодная глыба льда, и Кейго обжигается об этот холод. А в льдинах что-то странное, непонятное, и анализировать не получается — Кейго снова стонет, закидывает голову. Ударяется затылком о зеркало. Слеза катиться с уголка глаза. Попадает в нос, и хочется чихнуть. Чтобы по-глупому, чтобы по-тупому. Ноги Кейго всё ещё на чужих плечах. Всё ещё сжимают шею. И в голове возбуждением разливается желание надеть на Даби ошейник. Как на беспризорную, бешеную псину. Чтобы на цепь и к будке. Чтобы не кидался на прохожих. Чтобы не сбежал. Чтобы послушно сидел на промёрзлой жёсткой земле и выл от безысходности. Кейго напрягает ноги — и каждую мышцу сводит судорогой. Даби опускает голову. И Кейго в немом крике раскрывает рот. Стрелки смывает слезами, и перед глазами становится темно. На белках расплывается чёрным и вязким — пару раз моргнуть и подводка скатывается в шарик внутри уголка. Хочется пальцами потянутся и выскоблить черноту, но пальцы дрожат, и Кейго быстрее себе глаза выколет. Губы болят, и только сейчас он понимает, что всё это время пытался сам себя сожрать, разгрызая оболочку зубами, собственную кровь испивая. В ушах белый шум. Даби на него смотрит. Натягивает бельё, джинсы, шуршит пуговицей, тянет молнию наверх. Внутри неприятно холодит от чужой слюны и собственной смазки. Кейго пытается вспомнить каково это — дышать размеренно. И понимает, что вспоминать не хочется совсем. Даби скидывает с плеч ноги; поднимается. И его лицо всё ещё до боли… холодное. Он тянет руку к Кейго, проводит большим пальцем по щеке, перемещается к носу, вытирая солёную дорожку. Тянется к губам. Ниже. Подцепляет пальцами челюсть, заставляя открыть рот, и наклоняется ближе. Кейго вторит, цепляется за пальцы, тянется к ним, как единственному источнику тепла, но они правда до ужаса холодные, и контраст оглушает. Размыкает губы, отводит челюсть, подчиняясь указке. Даби сплёвывает ему в рот. И Кейго послушно глотает собственную сперму. Тошнит. Это мерзко. Солёный вкус смешивается с остатками железа, и кажется, его сейчас просто вырвет. — Что ты со мной делаешь? — Тоже, что и ты со мной, — шепчет Кейго. В глазах всё ещё противное чёрное нечто. Подводка оказывается совершенно не водостойкой — деньги на ветер. Даби молчит. Но открывает кран, и звук льющейся воды заполняет пространство, окончательно отрезая их от реальности — музыки нет, людей нет. Только вонь, сперма, блевотина и моча. А ещё грязный кафель и пол, усыпанный туалетной бумагой. — У меня пять лет не было секса, — признаётся Кейго, и сам не понимает, зачем вообще открыл рот. — В какой-то момент мне показалось, что просто гормоналка ёбнулась и вместе с ним либидо и… Оказалось, что я просто ждал тебя. — Пиздец, — смеётся Даби и прижимается лбом к его плечу. Вот только это ни капли не смешно. И Даби тоже не смешно ни капли. Кейго думает — ещё бы. Кейго думает — отвратительно. Кейго думает — валить. Кейго согласен. Пиздец.

***

Ему только стукнуло семь лет, когда мама говорит, что отец мёртв. Кейго чувствует спокойствие. Он никому и никогда в этом бы не признался, но он почти рад случившемуся. Почти. Смерть отца далее принесёт столько проблем, и Кейго это прекрасно понимает. Но теперь ему же можно выйти из дома?.. Мама истерит. Кейго давит в себе яркую улыбку. В дом приходят полицейские, рассказывают о произошедшем: о неудачном ограблении, о том, что отец не шёл на контакт, не хотел сдаваться, о том, что он взял заложника и единственный выход из ситуации был только пристрелить его. И винить не за что — да и не хочется, — полицейский, высокий, широкоплечий, с густой рыжей бородой говорит в подробностях маме все дела, связанные с отцом, поясняет, как произошёл выстрел, объясняет, что действовал по всем инструкциям, которые были выданы ещё в академии — выстрел точный, специально убивать никого не планировалось, просто так получилось, что сопротивлением отец потерял больше крови, чем следовало бы; что умер он в кабине «скорой», — говорит о последствиях, и затрагивает тему возможных выплат. Выплаты, понимает Кейго, им нужны. Пособия, пособие — хотя бы одно. Хоть одну йену… Мама не умеет работать. Кейго и это понимает. Она умеет только пялится в телевизор с утра до ночи, обнимать себя за плечи, вздрагивать от малейшего шороха и плакать. Много плакать. Внутри Кейго тянет сердце каждый раз, когда он находит её перед телевизором, где больше помех, чем голосов, уткнувшейся лицом в пол и тихо скулящей в грязную древесину. Отец терпеть не мог её слёз. И она плакала только, когда была одна. Кейго не мог сказать, что не любил свою маму — отца он не любил точно, в этом признаваться себе не было стыдно, — но с ней было сложно. Особенно, когда она осталась одна. Ему приходилось — на него легла булыжником обязанность — содержать в дом хоть какую-то чистоту: он таскал набитые пивными бутылками и картонными коробками мешки на мусорку, он мыл посуду, еле дотягивая до раковины, и чаще разбивал тарелки, чем притрагивался к ним полотенцем. Отец всегда орал на него за это. А после криков всегда шла боль. Когда же он перестал сопротивляться? Закрывать руками лицо, сжиматься в комок на полу, лишь бы не чувствовать, как живот разрывается болью, а спину сводит и разогнуться не получается ещё несколько минут… часов? К боли так или иначе, но привыкаешь. Только Кейго до сих пор чувствует фантомные иглы на щеках, когда случайно роняет что-нибудь — даже если оно не разбилось; даже если оно разбилось. Маме было плевать. Она продолжала пялить в телевизор и получать выплаты от государства. Все они уходили на пиво, пиццу и оплату электричества. И только. Кейго никогда не забудет, как таскал канистры с водой из колонки, находившейся в получасе ходьбы на своих двоих. Маме на это было плевать. А Кейго хотел хотя бы помыться. И он тащил, шёл, еле перебирая ногами. Старался игнорировать взгляды, полные сожаления, насмешки или отвращения, устремлённые ему вслед. Конечно, все знали, кто он такой — кто его родители, — все знали, какая ему досталась жизнь. Но только смотрели. Молчали. И, когда эмоции, рождённые из секундного любопытства, затухали, просто отворачивались. Зато на улице было прохладно. И дышалось легче. Воздух не давил на него, как стены с обшарпанными обоями, а солнце мягко грело кончик носа. Всё вокруг было серым, но всё равно неправильно ярким. А потом — зелёным. Всего два тонких дерева, растущих рядом со школой, но какими же огромными и могущественными они казались ему тогда. По настоянию соцработника Кейго отправляют в первый класс. И это ещё одна маленькая свобода. Стены в школе светлые. И окна большие, незанавешенные газетами и страницами бесплатных журналов, которые им постоянно подкидывали ко входу. Оказывается мир намного ярче, чем показалось в первый раз, когда он переступил порог. Теперь ведь можно. И Кейго улыбался. Но маме не нравилось, что его долго не было дома. Приходилось всегда бежать, после уроков к ней, оставаться рядом. Хотя бы в одном доме, не обязательно в одной комнате. Несмотря на то, что мама всегда молчала — когда говорила голос был сиплый и всегда сопровождался ругательствами, — тихо не было никогда: телевизор, шипение пива, треск банок и шуршание коробок. И постоянные принеси-подай-посиди-рядом. Кейго сидел рядом, смотрел в экран, от которого резало в глазах из-за контраста с темнотой — мама ненавидела включать свет: всегда шипела, кричала, и, вскакивая, бежала к выключателю, чтобы с силой треснуть по нему. Кейго никогда не забудет, как сидел в ночи, только под светом телевизора из угла и фонарика — маленького, на таких круглых батарейках, которые он понятия не имеет откуда брать, — что вручил ему однажды учитель и читал учебники. Читал и захлёбывался текстом, потому что… так было правильно. Так было нужно. Так было хорошо. Там была свобода. Матери были безразличны его оценки, безразлично, как прошёл его день. Она не слушала, когда он рассказывал о темах, что зацепили его разум — как на самом деле весело складывать числа именно так, а не вот так; как оказывается важно это, но и про то забывать нельзя, и… Она не слушала, когда он говорил, что ему стало тяжело в классе: над ним смеялись, постоянно упоминали отца — неудачник, — заводили известную всем песню про мать. Кейго считали странным. Когда-то он пытался отвечать. Пытался хохлится и сердиться — но откуда в сердце гнев, если там пустота? — ругать одноклассников в ответ и кидать в спину ответную песню про мать. Кейго называли «отбросом». Он не знал до того дня значения этого слова. Пришлось искать в книжки в библиотеке. Подумалось, когда по пожелтевшим страницам прошлись шершавые подушечки пальцев, — лучше бы не знал. Спустя десять минут — хорошо, что узнал. С тех пор рта он не открывал. Молчал и кивал, когда к нему обращались. Падал, когда его толкали. Опускал глаза, когда его окружали. Подставлял лицо, когда его били. Мать не спрашивала. Она всё ещё продолжала не слушать. Не хотела и не могла. Кейго начал её понимать — она устала; он тоже. Но легче от этого не становилось. Через два месяца одноклассники отстали. Кейго забыл, как улыбаться.

***

Кейго почти падает на диван, а чужая рука всё продолжает сжимать его предплечье, будто прямо сейчас он завалиться и разобьёт губу об пол. Тут тише, чем на танцполе, но громче, чем в туалете. На столике перед глазами — алкоголь и остаётся за этот вечер только утопиться в нём, чтобы совсем всё стало плохо — а куда же хуже? — и облегчение мягкими перьями подхватило. — Ну всё, птичка, вернул тебя в родное гнездо, — Даби качает головой, слишком длинную линию проводит по плечу. — Развлекайся. В глазах Руми — да и всех остальных тоже — слишком много вопросов, закручивающихся в ураган. Они переводят взгляд с одного на другого, точно помечают припухший нос Даби, замечают скативнуюся, что остались только маленькие чёрные точки, подводку на глазах Кейго и слегка красные глаза. Кейго замечает, как выпрямляет спину Цунагу, видит, как в Руми напрягает руки. И чувствует, как смеётся одними глазами Даби позади него. От такого давление Кейго начинает мутить. Наверное, нужно было что-то сказать, но у него во рту слишком сухо и вязко — и где-то отголоском соль на языке, — а в голове не меньше вопросов. Но так мало ответов. Даби хмыкает где-то наверху, кидает последний взгляд на его макушку, и точно собирается уходить. Хлопает по плечу на прощание — и Кейго ненавидит себя за то, как кожей сам тянется к горячей его руке. Пусть он уйдёт. Пусть он останется?.. Хочется, что-то сказать, и Кейго даже рот открывает, но звука так и не слышит. Не это ли судьба?.. Даби делает шаги в сторону, и ещё немного — секунда — пропадёт в цветных лучах прожекторов. Почему голос не слушается, куда он пропал, почему Кейго не может просто закричать? — теперь, когда он может его, наконец-то услышать. — Даби! Звонкий голос справа, и все на диване оборачиваются на него голову. Даби застывает — с поднятой ногой, с руками в карманах толстовки — дёргает головой, но не смотрит на ураган к нему несущийся. Девчонка пробегает мимо диванчика. Ударяется об него бедром — прямо костяшкой, скрытой за короткой юбкой, шипит тихо — и прыгает Даби на спину. Обвивает, как обезьянка, ногами и руками, цепляется замком вокруг него. У Кейго больно ударяется сердце о грудь. — Слезь с меня, придурошная, — рычит Даби, дёргается в руках. Хватает голые коленки, разводя в сторону — он сильнее, и девчонка пищит, вцепляясь в шею жестче, проезжая ноготками по темной от чернил коже. Они оба заваливаются назад. Она смеётся ярко, звонко, пока переваливается через спинку дивана, задирая ноги вверх. Юбка собирается складками, обнажая больше чем нужно, но её не заботит. Даби ведёт плечами и руки его отпускают. По спинка съезжает дрожащее от смеха тело, головой упираясь в обивку рядом с бедром Кейго, что он может чувствовать чужие волосы, выбившиеся из причёски. — Дура, блять, укуренная, — ворчит Даби, стряхивая невидимую пыль — или конкретную грязь от ботинок — с толстовки. И даже развернуться не успевает к ней лицом, как девчонка пронзительно кричит, что уши закладывает, а с соседних столиков на них оборачиваются, хмурясь. Кейго кажется, что сегодня он точно сдохнет. Или Вселенная, — Бог или бог, Судьба, без разницы, — та ещё припадочная безумица. — Ястреб! — Т-тога? — Бля-я-я, — тянет Даби, ударяя лицо об ладонь. У Кейго сжимается что-то внутри, дрожью проходя по телу. Весёлый высокий крик раздаётся вновь. — Ястреб-ястреб-ястребястреб! Она не унимается. Возится, пока не оказывается наконец-то на заднице — и прыгает на Кейго, с новым воплем. Тот только успевает подхватить Химико за спину, чтобы она не грохнулась ненароком, затягивая на свои колени. Недоумения в глазах друзей становиться больше, и, слава всему сущему, что они продолжают молчать, пребывая в потоке неунимающихся вопросов. Химико хватается за его плечи, прижимается близко-близко, готовая в объятиях своих просто раздавить — и Кейго хрипит, чувствуя, как шею не слишком дружелюбно сдавливает. — О, Даби, вот ты где, а мы тебя потеряли, — и спустя секунду. — Пошёл нахуй, придурок, где шлялся?! Они смотрят друг на друга пару секунду. Кейго давится слюной. — Да быть, блять, не может, — и на лице улыбка, такая длинная и яркая, что кажется уголки рвутся от натуги. — Чува-а-ак! Рядом с Даби стоит Джин. На его коленях сидит Химико. — А босса где потеряли? — сам себе усмехается Кейго. — Я тебе не «босс», — и, конечно, по другую сторону от Даби, сгорбившись появляется и Томура, — курица общипанная. Кейго хочет запищать. Вместо него это делает Химико — прямо в ухо, что приходится отодвинуть её голову подальше от себя. Это не мешается её продолжать прижиматься к нему всем телом, как бы он не пытался, усадить её на диван рядом с собой. — Если я отпущу тебя, то, я уверена, ты просто растворяешься и больше никогда не вернёшься! — хнычет Химико, не поддаваясь. — Ястреб! — Пусть так и будет, — Томура закатывает глаза, и разворачивается, уже начиная уходить, но Даби хватает его за капюшон и тянет назад. — Исчезни. — Я больше не переживу наше расставание! — Химико не унимается, и по плечам Кейго, заставляя сдавленно зашипеть, проводит нечаянно ногтями. — Блять. Кейго даже не понимает, вздыхает только Томура или все? — Я никуда не уйду, — шепчет он, обхватывая за щёки лицо напротив себя. — Обещаю. Химико надувает губы. — Точно? — Точно, — вздыхает Кейго, и на её лице расползается зубастая улыбка. — А теперь слезай с меня, пока Даби не испепелил тебя взглядом. — Испепели их двоих, — молит Томура. И падает рядом с Химико, на подлокотник, утыкаясь лбом в колени. — Как я рад! — вскидывает руки Джин. — Как я вас ненавижу. — Как я вас ненавижу, — вторит ему Томура. У Кейго кружится голова. — Что происходит? — Руми нервно улыбается, сильнее сжимая в руке бокал с ярко-красным коктейлем. Кейго не знает, как всё это можно объяснить. Можно ли? — Э-э-э, — тянет он, переводя взгляд с Даби на Руми. — Это мои… друзья? Первое и единственное, что приходит ему на ум. Томура ожидаемо делает вид, что его тошнит. — Ты мне не друг, курица. — А мне друг! Лучший! — пищит Химико. — Я так скучала! Кейго улыбается — так широко, что скулы сводит — и душит в себе порыв броситься к ней в объятия, потому что знает: она-то его точно задушит. На голову приземляется чья-то рука, окончательно убивая то, что когда-то было укладкой, и на щеке Кейго чувствует горячее дыхание. Он дёргает головой, встречаясь носом с носом Даби. — Называешь меня просто «другом» после того, как я отсосал тебе в туалете? — и этот шёпот… по спине прокатывает кубик льда. — Фу. — Ты отсосал ему в туалете?! Химико кричит одновременно с Томурой, сгорбившемся только сильнее. — Да, детка, да! — она не успокаивается, почти прыгая на диване. — Так и надо! А то бегаете тут друг от друга, а надо просто схватить и крепко-крепко держать! Это любовь! — Тога обхватывает себя саму и начинает раскачиваться. Кейго уже готов её поймать, когда она начинает заваливаться вбок, но Джин подлетает к ней быстрее, осторожно кладя руки на плечи. — Осторожно, красавица, не упади. — Твайси-и-и! — щёки Тоги краснеют. — Скажи-скажи! Ведь Даби и Ястреб лучшая парочка! Скажи ведь! — Как вы меня заебали, — шипит где-то вдалеке Томура. — Да, птичка, скажи, мы ведь лучшая парочка? — Даби растягивает губы в улыбке, щуря глаза. — Да что происходит-то?! Голоса-голоса-голоса. Все вокруг, и такие шумные. Теряется, Кейго просто теряется в потоке сносящей его волны. Не понимает, на что ему реагировать первым, кому отвечать — где-то сзади усиливают громкость музыки, — Даби продолжает дышать в губы, и прожигать глазами, пока Джин, глупо подражая Тоге повторяет «парочка-парочка-парочка», Шигараки не прекращая шепчет маты, грозясь зарезать каждого тут находящегося и… — Да заткнитесь вы все! Руми не выдерживает. Кейго её прекрасно понимает.

4

Все затыкаются моментально. Кейго откидывает голову назад, затылком ударяясь о мягкую обивку, и глубоко вдыхает. На них косятся — последние пять минут за их столиком громче, чем от музыки на танцполе, — но ничего не говорят и не вклиниваются: пьяные и пьяные, что поделать. Губы сами изгибаются и не понятно, то ли он злится, то ли ему слишком смешно с происходящего. Словно параллельные прямые наконец-то сумели пересечься. Где-то там, за горизонтом, когда глаз сам себе создаёт иллюзию, руша устанавливаемые таким трудом законы мироздания, что так долго человек пытался понять и объяснить. В которые так долго верил, что даже в пресловутом «а если бы…» не позволял себе думать о другом исходе, о той вселенной, где называемое аксиомами и законами — бред безумного учёного на закате собственной жизни. — Какие вы шумные… Вздох слетает с губ сам собой. Кейго на них всё ещё не смотрит, затылок продолжает упираться в мягкую обивкук дивана, а глаза всё пытаются что-то выцепить на покрытом цветными пятнами потолке — и вот он снова тёмный, а вот снова красный, а вот… — и думает, что всё происходит как-то слишком быстро. Даби всё ещё рядом-рядом, почти щекой к щеке прижимается, но молчит, взглядом кожу прожигает — но молчит — и ждёт, когда в чужой головушке мысли встанут на место и смогут выдать что-то более разумное, чем отчаянный крик, полный то ли страха, то ли радости, то ли банального схождения с ума. Смотреть на Даби отчего-то прямо сейчас нет никакого желания, и, кажется, смотреть на него и вовсе не нужно было. Не нужно было ему поддаваться, выдернуть руку из захвата, оттолкнуть ещё на танцполе, сделать вид, что никакой «птички» не знает и впервые об этом слышит, а звонок с незнакомого номера проигнорировать или сухо кинуть «Простите, вы ошиблись номером» и заблокировать — вдруг мошенники, кто знает, на что они способны, — а не быть… тут. Почему он вообще в очередной раз позволяет этому происходить?.. — Шоты. Знакомство. Платят богатенькие детишки, — отчеканивает Дабы, переводя взгляд с Кейго на диван напротив. Ему ни разу это знакомство не упёрлось — осознаётся сразу же, и Кейго только растягивает губы в слабой улыбке, потому что желание Даби напиться не перебьёт ничего. Особенно напиться за бесплатно. — С чего ты взял, что мы «богатенькие»? — Руми вся подбирается, выпрямляет спину, напрягая плечи. — А про «детишек» ни слова, — усмехается Томура куда-то себе под нос, даже головы на поднимает, но острый взгляд Руми рассекает всё равно. — Потому что вы тусуете с птичкой. А птичка учится в крутом универе и ежемесячно получает нехилые выплаты от господина Тодороки, — усмехается Даби, обнажая клыки. — И вы учитесь вместе с ним. А, если судить потому, что вы не зубрите в эту ночь, потому что, насколько мне известно, у вас вот-вот начнётся аттестационная неделя, — вам нечего боятся нападок от вышестоящего руководства из-за кругленькой суммы, которую вы закидываете им. — У меня так много вопросов… — На которые ответа я не дам, — отрезает Даби. И прежде чем успевает рыкнуть на скрюченную мордашку Руми, Кейго плавно поднимает руку, ладонью обнимая его за шею. Тянет не себя, оставляя мягкий сухой поцелуй на губах — прикосновение не более, но Даби в руках дёргается, всё внимание обращая на него. — Остынь, красавчик, — шепчет Кейго, мягко подув на его нос. — Я ещё даже не закипал, — хмыкает Даби отстраняясь. И, оттолкнувшись от спинки дивана, уходит к бару.

***

— Ты последний кого я ожидал увидеть, — Кейго прячет глупую улыбочку в складках халата на руке. — Я… я пришёл к маме, и решил, что вежливо было бы к тебе зайти. Шото такой доверчиво-честный, что в груди что-то болезненно сжимается. Там, кажется должно быть сердце, и оно, по всеобщему закону должно чувствовать чувства. Это так утомляет на самом деле, что глаза у Кейго сами прикрываются. Тишина только способствует надвигающейся сонливости. А что он сделал-то? Проснулся же только-только, пару слов сказал, чужую речь обработал и сил снова нет. Таблетки ли это, просто состояние организма или проблема именно поломанной — так, слегка из строя вышла всё нормально — психики, разницы нет, просто… Так хочется перестать уставать. — Это даже… ха-а, — Кейго вздыхает, не понимая как складывать звуки в слова, а слова в речь. Последние пару месяцев его единственное общение сходило на «да-нет-да-нет» с санитарами и разговоры с психологами-психиатарами-психотерапевтами-или-кто-там-ещё. — Странно? Шото кивает. В его руках яблоки — зелёные, очевидно кислые, но столь яркие, что всё равно хочется кусочек положить в рот. Они лежат в коричневом бумажном пакете — и да, Кейго думает о том, что это бумажный пакет, а не о том, почему он бумажный, — чуть выглядывая и, конечно же, ничем не пахнут, скрытые этой зелёной кожуркой, но Кейго чудится, что его затапливает этим сладко-кисло-кислым запахом. Кейго терпеть не может зелёные яблоки. Но семья Тодороки их обожает. — Я должен тебе их предложить, — Шото кивает на пакет, — потому что это вежливо. Но я знаю, что ты их не любишь и… — Оставляй, — роняет Кейго, натягивая самую дружелюбную для его состояния улыбку. — Буду рад хоть чем-то разбавить скудный выбор блюд. Пакет шуршит. Оказывается на тумбе. Молчание разливается рекой, благо что не затапливает. Пока что. Или пока что? Кейго думает о том, как он устал. О чём думает Шото, он не знает: наверное, — проскальзывает мысль — о том, что всё это просто вежливость и воспитанность. Золотце, а не мальчик. Ребёнок, которым точно можно гордиться. Господин Тодороки гордится так точно. — Тебе… Эм, не знаю, ты просто потому что вежливо? Или хотел бы о чём-то поговорить? Кейго не хочет его выгонять. Но и сидеть в тишине, чувствуя как в щёку упирается чужой взгляд — и ведь не прожигает ненавистью, не разливается жалость, так чего же не так-то? — не хотелось. Лучше бы он просто поспал. Опять. Лучше бы заснул и уже никогда не просыпался, честно. Как же он устал. Шото дёргает плечами, чуть ёрзает на стуле рядом, и явно жалеет, что положил пакет с яблоками на тумбочку — сжимать больше нечего в руках, — и пальцами цепляет ногти, осторожно перебирая. — Я тебя не выгоняю, — шёпотом добавляет Кейго. — Просто… мы не были близки, и тебе не нужно резко делать вид, что я неотъемлемая часть вашей семьи, я просто… Просто дружок твоего брата. Был, — шёпотом повторяет он, не находя в себе уверенности, — дружком твоего брата. Не более. — Фуюми считает тебя семьёй. Шото отвечает сразу же. Внутри Кейго что-то болезненно сжимается и что ответить он не понимает, не знает, — что хотел бы услышать сам Шото; во что хотел бы верить сам Кейго. — Нацуо считает, что Тойя очень плохо поступил. А Шото продолжает. И Кейго хочется накрыть голову подушкой, чтобы не видеть и не слышать ничего более — и может быть чуть-чуть придушить себя, но это так, для профилактики; никаких суицидальных мотивов у него всё равно нет, господин доктор, правда: солнце светит, жизнь прекрасна просто хочется немножко закрыть глаза и не открывать — не навсегда, на время, пока он наконец-то не отдохнёт. Он уверен — ему просто нужен отдых, хороший такой, полноценный. Чуть больше времени и всё будет в абсолютном порядке. Жить ведь так прекрасно. — Отец злится. — Тодороки-сан всегда злится, если дело касается Даби. Кейго видит, как мелко Шото поджимает губы, неосознанно, рефлекторно, когда слышит прозвище брата. Никто в семье его так не называл, как бы он не старался вбить новое имя в их головы. Кроме Кейго. Потому что только так можно было добиться минимального доверия, а потом… а потом всё стало слишком сложно. Чувствовать чувства очень утомительно. — А ты? — Кейго сам не понимает, зачем продолжает этот разговор: с одной стороны приятно увидеть кого-то из старой жизни, с другой — ещё одна бесполезная обременительная процедура. — Что ко мне чувствуешь ты? Шото молчит. Ему, наверное, хуже всех — он любил Даби больше всего, а тот его всю жизнь ненавидел. А тот и не понимал этого. Да, и, наверное, всё ещё не понимает. Чужую ненависть, смешанную с презрением, что выливается каждый раз потоком ядрёной ядовитой реки, а тот только глотает их как холодную влагу в жаркий день. И не понимает, что на самом деле травится и с каждым новым днём лишь приближает себя к неминуемой гибели. Даби никогда открыто не говорил о своей ненависти к брату, но не заметить… Кейго ен понимал, как этого не замечали остальные — чувствовали что-то точно, но верить не хотели. Так ведь прекрасно обманывать себя и играть в счастливую, нормальную семью. Кейго хотел бы уметь также. Наверное, Шото прекрасно понимал, что его брат — отвратительный человек, нарушающий правила и законы ради просто удовлетворения собственного эго. Так же, как понимали и Нацуо, и Фуюми, и господин Тодороки. Но никто не хотел мириться с Даби. Наверное, Шото прекрасно понимал, что почти всё, что тот делал собой и с окружающими — лишь потеха, рождённая из желания вывести из себя отца. Но никто не хотел принимать причины Даби. Наверное, Шото понимал, что Кейго во всей этой цепочке лишнее звено — пылинка, случайно попавшая в глаз, — и теперь им приходится расхлёбывать всю ту кашу, что решил заварить Даби. Опять же на потеху. Лишь бы побесить отца. — Я, — начинает осторожно Шото, — я не уверен. Даби терпеть не мог Шото. Потому что отец говорил только про него. Потому что только с четвёртой попытки у него получилось из глыбы льда высечь блестящий на жаре солнца алмаз, которым наконец-то можно было гордиться; который можно было на семейном застолье вытащить с верхней полки, на которую смотрят так много, что пыль, улёгшаяся вокруг, приростает к поверхности, и давать любоваться, — но ни в коем случае не в руки, вдруг испачкают, помнут, разобьют. Как бы ребёнком Даби — Тойя — не старался, почти волосы на себе рвал, в попытке что-то доказать. Не хотел ведь даже, и сейчас не хочет. Просто продолжает — продолжал — пытаться привлечь внимание во зло себе. Даби был отвратителен в математике. Фуюми не вышла идеальным личиком и фигурой. Нацуо выше среднего никогда и не старался прыгать. С одной стороны Кейго рад, что от той отвратительной созависимости в отношениях с отцом Даби нашёл способ избавиться. Если это ещё был он. С другой стороны — как же отвратительно быть расходным материалом. — Я многого не понимаю, — продолжает Шото. В уголке ногтя блестит красным. — И ни в чём не могу быть уверен… — Ты любишь собу, — хмыкает Кейго, не в силах заставить себя выслушивать чужие стенания. Шото делал идеально всё. И сам по себе и потому что выдрессировали. Кейго видит в нём себя, но так, слегка. По крайней мере от его дрессировки не зависела собственная жизнь. По крайней мере его учили и направляли, а не… Это отвратительно, думает Кейго. Так думать нельзя, ругает себя Кейго. Как же он устал. — Ч-что?.. — Ты любишь собу, — повторяет. — Ты всегда её ешь, если есть возможность. Причём холодную, и… Ты же сам мне это говорил. Не помню даже когда именно, но… Шото выглядит таким удивлённо-напуганным, что улыбка сама лезет на лицо. — Ты знал, что Даби тоже любит холодную собу? Конечно не знал. Даби отрёкся от брата в тот же момент, как он родился — по крайней мере так казалось Кейго; быть может были ещё дни-часы-минуты, когда ненависть не смешалась с завистью в один клубок презрения, — и дальше только упрёки, крики и та самая ядовитая речка. Иногда становилось Шото даже жалко, особенно, когда тот по-настоящему искренне желал разделить с братом хотя бы мгновение, потому что… Потому что Даби любит холодную собу. Потому что Даби прямым текстом шлёт отца. Потому что у Даби проколоты и уши, и нос, и точно что-то ещё, но Шото не видит. Потому что у Даби не тело — не прекращающиеся линии и завитки чёрных чернил. Потому что Даби курит сигареты и пьёт каждый день пиво, сидя на заднем дворе и выглядит невероятно круто в глазах тринадцатилетнего парнишки, которому дальше учебников смотреть запрещается. Потому что Даби приводит паренька в их дом, не спрашивая разрешения отца, а засосы на шее говорят лучше любых слов. — Ты завидовал Даби? Я бы завидовал. Он и завидовал. Завидовал, что стены никогда более не сомкнуться вокруг него, а мир не станет более серым. Завидовал ли Шото? Конечно, завидовал, усмехается в голове Кейго. Не нужно быть гением, не нужно быть психологом, одной лишь диванной аналитики и собственного опыта можно дать ответ на такой простой вопрос. Потому что Шото очень сильно хочет быть таким же как его брат. Чтобы ни отец, ни правила, ни законы помехой не были — чтобы ничего не давило на грудь, на черепушку, в дробь кроша кости. И чтобы дышать стало хоть чуть-чуть легче. Только Шото это не осознаёт, понимает — там, где-то внутри, глубоко-глубоко внутри себя, но как от огня дёргается стоит мысли всплыть на поверхность. Не хочется его за это винить, но Кейго всё равно сжимает пальцами одеяло, отворачивается, лишь бы на лице его не прочли всей той мерзкой гадости, что в голове танцует на чужих костях. — Знаешь, Даби, как бы ни хотел обратного, но от господина Тодороки отличается не так и сильно, — Кейго зажмурился до цветных пятен перед глазами. Шото продолжал молчать. Только сжатые в тонкую полоску губы и — какая-то странная тень, залёгшая во взгляде — выдавала его напряжённость. — Один засунул в психушку жену, другой — любовника. Это отвратительно. Кейго не имеет никакого права лезть в драмы и трагедии семьи Тодороки, — но его уже силой запихнули в этот ворох праха семейной жизни, — и каждый раз, когда реальность переставала быть такой расплывчато-дымчатой, когда перед глазами чёткой картинкой оказывались белые стены, одинокая койка и таблетки, такие же белые, в маленьких стаканчиках на тумбочке рядом с кроватью, он вспоминал, как один единственный раз Даби привёл его на знакомство с матерью. Сюда же, в эту же больницу. Только крыло, кажется другое… Или просто коридор?.. Эту тему не поднимал никто до этого — Кейго просто знал, что что-то случилось; Даби просто знал, что не един в своём семейном несчастье, — и лезть в это совершенно не хотелось. Как предчувствовал надвигающийся ураган. И лучше бы он просто сбил всё на своём пути, разрушая вихрем всё так долго строившееся, а потом улетел, оставляя после себя горечь потери и странной злости. На природу глупо злиться. Ни от кого она не зависит. Но вместо того ураган оказался лёгким ветерком, обласкавшим кожу щёк и пропавшим сразу — не успеешь и моргнуть. А потом — только духота, невыносимая, и молишься об облачке, о секундной прохладе. Рей Тодороки оказалась тихой, скромной и вежливой женщиной. Она улыбалась, распрашивала Даби об учёбе — и это единственный человек, при котором он не кривился, когда с губ ласково слетало «Тойя», — щурила глаза и морщинки ставились лишь явнее, с губ её слетали тихие смешки, прикрываемые ладонью, когда звучала история первого знакомства. Кейго смущался, пряча ладонями красные щёки, жмурил глаза и всё порывался прикрыть Даби рот — тот цеплял его запястье, отводя от своего лица дальше, а потом переплетал их пальцы вместе, заставляя Кейго задыхаться, глупо уставившись в пол, — и видел, как нежность в серых, совершенно противоположных яркому пламени, глазах напротив посекундно сменяется чем-то вязким, тёмным и липким. Кейго видел этот взгляд не раз. С самого рождения — он его преследовал до сих пор — в глазах собственной матери. Она смотрела также: грязью поливалась кожа и хотелось тут же вылить на себя ведро ледяной воды и тереть-тереть-тереть-тереть ногтями тело, чтобы избавиться от ощущения, что кожу стягивает, готовую лопнуть от давления, и жжение, разгорающееся под, успокаивало больше, чем привычные, но такие лживые слов о том, что всё будет хорошо… Когда Даби сжимает его руку и просит выйти, Кейго готов сбежать.

***

— «Я никогда не»! Химико смеётся, прихлопывая в ладоши, когда перед ней на столик приземляется две доски с шотами на ней. Даже думать не хочется, какое отвратное пойло туда налили. — Тема же заезженная, — фыркает Даби. — Как будто я не знаю, кто из вас что употреблял, а кто трахался на балконе с открытыми окнами. Кейго вздрагивает, а перед глазами тупая картинка где-то шестилетней давности — кажется они тогда знакомы-то были только-только неделю, — руки сами тянутся к предплечью, больно сжимая ногтями кожу. Руми глупо косится то на шоты, то на Тогу, и на лице написано всё — большими буквами так и горит «Дома поговорим», когда она кидает быстрый взгляд на Кейго, а тот его только и ловит, мелко кивая. Дёргаются пальцы. Цунагу что-то бурчит себе под нос, но склоняется, расставляя локти на коленях — взглядом прожигает шоты перед собой, но не встаёт и не уходит. Руми дёргает плечом, но откидывается на спинку дивана, вскидывая брови вверх. Даби хватает его за руку слишком резко. Даже Шигараки дёргается, от неожиданности. Кейго дёргает рукой, но сразу понимает, что тщетно — Даби держит крепко, как и всегда, — а потом пальцы переплетаются. Дыхание сбивается, и Кейго почти давится слюной, взгляд отводя в сторону — только не смотреть на Даби, только бы не посмотреть, иначе точно умрёт. — Тогда, — клыкастая улыбка и синий взор горит огнём. — Я никогда не…

***

— Эй, Таками, — его аккуратно толкают в плечо, пытаясь разбудить. — Эй… Не то чтобы Нацуо правда хотел его разбудить. Но на тумбочке стояла тарелка с супом, от которой всё ещё вверх устремлялся пар — простой бульон, который Фуюми готовила для него последние дни, всегда заново, всегда только-только из кастрюли и плиты, — но Кейго не осиливал и половины, всегд аобратно падая на кровать, зарываясь носом в мягкость подушки. А иногда, как сейчас, продолжал просто лежать, последними силам стараясь ухватиться за спасительную тьму сна. Пока Нацуо продолжал ненастойчиво, но пытаться добиться хоть чуть-чуть осмысленного взгляда и сунуть под нос тарелку. Обычно Кейго открывал глаза, поднимался на кровати выше, брал тарелку слабыми руками — и приходилось держаться за обжигающие края вместе с ним — и ел, под чужим надзором, чувствуя, как что-то склизкое расползается змеё внутри и всё шипит в голове о том, как всем надел своим поведением, как они его терпят изо дня в день и в какой-то момент просто бросят. Так же, как это сделала мать. И приходилось с силой держать в руках ложку, чтобы не уронить и поднести ко рту, через силу впихивая в себя. Ни вкуса, ни аромата, ни насыщения, ни голода — механическое действие, потому что иначе страшно. Потому что сколько уже можно валяться на кровати. Пора вставать, Кейго, нужно начать что-то делать, нельзя так долго пользоваться нагло чужим терпением и добродетелью. Нужно… кому что нужно? Точно не ему. — Не хочу, — голос хриплый, сорванный ещё вчера непрекращающимися криками. Кейго даже не помнит почему кричал. Просто было больно. Где-то внутри. Где-то снаружи. Взгляд цепляется за собственные запястья, положенные на подушку перед лицом — кожа красная, мелкие линии, набухшие, и их так много, что становиться на секунду страшно: кажется, что кожа вспорота, а полосы ни что иное как его собственные вены. — Ты опять расцарапал себе руки? В голосе Нацуо слышится упрёк — а его нет, Кейго понимает, но всё равно жмуриться, вжимает голову сильнее в плечи и старается утонуть в подушке, — он тянется ладонью к нему, осторожно отодвигает ткань вязаного свитера, подаренного на прошлый день рождения — праздник был, кажется, месяц назад? нет, три, точно три, — над которым так долго старалась Фуюми, чтобы разглядеть степень повреждений. Чтобы убедиться, что всё не так плохо, как могло бы быть. И правда, это всего лишь царапины, поверхностные, даже до крови дело не дошло — и Нацуо не знает радоваться ему или страшиться ещё больше, — и как бы он не пытался хоть раз обработать их, Кейго никогда не давался. Дёргал руками, пряча ладони в объёмных рукавах, до боли стискивая кулаки, так, что ногти оставляли ещё долго после себя полумесяцы на коже, и подтягивал к себе ноги, стараясь раствориться в одеяле и тьме комнаты — от света он смешно жмурился, и пару раз Нацуо специально щёлкал по выключателю, нарочито громко топая по полу. А потом заметил на щеках отблески слёз, которые Кейго, быстро-быстро водя краями рукавов старался стереть их, что кожа краснела после пары движений. Больше Нацуо свет не включал, беспокоясь, как бы хуже не стало. — Блин, — вздыхает он, потирая пальцами веки. — Не могу уже больше… И сам пугается того, как дергается рядом Кейго. — Нет, нет, нет, — улыбка сама появляется на лице, но всё из-за страха, из-за неверия, из-за глупой жалости, — я не с тобой устал возиться… Бля, нет, я не «вожусь», я помогаю, я пытаюсь, я… Кейго не реагирует. Точно слышит — но слушает ли, — продолжает поджимать под себя ноги, носом утыкаясь в подушку и мелко-мелко дрожит, пытаясь сдержать слёзы. Внутри Нацуо начинает что-то сжиматься, а в горле обжигает кислотой. Как же становится тошно от происходящего. Сколько это уже длиться? Неделю? Две? Месяц? Кейго сейчас должен готовиться к экзаменам, начинающимся уже через неделю, зубрить сидя с книжкой за столом и делать множество пометок на полях. Он должен просматривать сайты универов, выбирая куда же лучше ему поступить, и искать районы, где легче и дешевле снять жильё. Он должен думать над тем, что ему надеть на вечеринку выпускников и размышлять о том, сколько выпить и стоит ли вообще уходить в отрыв, будто завтрашнего дня не настанет. Он должен… — Тойя такой ублюдок, — вздыхает Нацуо. Ничего Кейго никому никогда не был должен. — Если увижу — лично прибью. И за тебя, и за Шото. Всем, блин, поднасрал и свалил в закат. — Он не мог здесь оставаться. И Нацуо почти с кровати падает. За последние дни это первое, что Кейго сказал, кроме «не хочу» и «уйди, пожалуйста», и хочется почти расплакаться, потому огонёк надежды, что прямо сейчас что-то да случиться — о чудо, взываю к тебе, приди уже, наконец-то, — быть может Кейго вытрет одним резким движением глаза от слёз, поднимется на кровати, зачешет своим любимым движением волосы назад и послав Тойю куда подальше вернётся в эту жизнь, и всё будет у него хорошо: и экзамены на отлично сдаст, и поступит в лучший университет, и перестанет терзать самого себя из-за печальной влюблённости в придурка, переставшего видеть грань и подпитывающего собственное эго за чужой счёт. — Потому что вы его заебали. Все вы. Ему нужно было уйти. Без вас жизнь Даби станет спокойней. Или же Кейго просто вскроет собственную грудную клетку, сожмёт в ладонях сердце — и кровь будет течь сквозь пальцы, пачка и белое одеяло, и такую же белую подушку, — чтобы раздавить его и прекратить все страдания и мучения. А вместе с ними и жизнь, изнурившую его до такого состояния, что дышать кажется чем-то нереальным, сложным, невыносимым. — И ты видимо тоже, — Нацуо понятия не имеет зачем вообще открыл рот тогда, — заебал его. Кейго кричит в пустоту комнаты, срывает горло, и на секунду кажется, что комната трясётся в такт. За стеной Фуюми кричит на отца. Нацуо кричит где-то внутри себя.

***

Всё оказывается не таким плохим, как представлялось. Под боком Даби, пальцами греет чужую руку, не переставая сжимать и на секунду. Ноги на его коленях — сам схватил и закинул, а Кейго только и рад. С другой стороны сидит Химико и каждый раз, как ей в голову взбредёт, тыкает своими пальчиками и с аккуратными красными ноготками в бок Кейго, заставляя вздрагивать — только и смеётся, и тот смеётся ей в ответ, позволяя издеваться и дальше. Томуре позвонили — вот уже минут десять? двадцать? назад — и он, воспользовавшись моментом, быстрым шагом ушёл от них подальше, только с Даби взглядами пересёкся. Кейго проводил его взглядом, кинув на прощение очередную шутку про «босса», смеясь со скривившегося лица и среднего пальца в ответ. Джин сидел на подлокотнике — и как бы Руми с Цунагу не предлагали присесть к ним, тот лишь мотал головой, чуть ближе придвигаясь к Тоге — и всё взгляда не мог от неё оторвать, откровенно забыв про игру, и Кейго только и мог прятать улыбочку в плече Даби, всё равно кося взгляд на этих двоих. Что-то между ними было однозначно, ещё в те времена, когда он только присоединился к их компашке — они были неразлей вода, всюду вместе, постоянно и никогда не нуждались в другом одиночестве; Джин почти на руках таскал Тогу, а она только и радовалась, цепляясь за него конечностями, постоянно что-то показывала в телефоне и перешёптывалась, первой бежала именно к нему случись чего и улыбалась клыкасто только для него. А Джин… от того, как он на неё смотрел, сердце больно ударялось о грудь и почему-то краснели щёки. В первый раз, когда Кейго почувствовал ту странную сладостную, почти приторную дымку между ними, прикрыл ладонью рот, не веря собственным мыслям в голове. А Даби только посмеялся над его реакцией, притянув к себе ближе за шею и прошептал в ухо, мелко посмеиваясь: — Красивая картинка, да? Стрёмный мужик под тридцать окучивает пятнадцатилетнюю дурочку… Кейго тогда так дёрнулся, что казалось шею свернёт в чужой хватке. Но Даби не отпускал, а только разнёсся лающим смехом, что обернулись на него все. В маленьком пространстве подвальчика на краю города, куда стянули парочку диванов — и скорее всего с помоек, но вдаваться в подробности Кейго никогда не хотелось — и на последние гроши купили небольшой холодильник, куда так удобно было скидывать бутылки с пивом, спрятаться от пронзительных взглядом было невозможно. Даби уже успокаивался, но продолжал посмеиваться, продолжал держать за шею, заставляя смотреть на Химико и Джина, которые сидели слишком близко друг другу. Что-то едкое забурлило в горле, и Кейго показалось, что его сейчас стошнит. А потом Даби просто сказал: — Успокойся, птичка. Твайс любит Тогу. Но не хочет. Иногда Кейго казалось, что Даби хочет его, но не любит. Только мысли эти прятались в дальний шкафчик разума, чтобы пылились забытые и сгнили побыстрее, не оставляя после себя ничего явного — только тухлый запах и мерзкий холодок по коже бегущий; но это потом, когда вспомниться, не сейчас. Потом, по мнению Кейго, наступило слишком рано: действительно не любил, действительно просто хотел. И сейчас просто «хочет» — не то, чтобы Кейго был какой-то смысл на это обижаться: сам хотел, сам поддавался, сам не выговаривал каменное «нет», после которого Даби бы без вопросов отступил, потому что интересней ведь измываться, чем издеваться. А спустя пять лет всё казалось просто смешным. — Кейго! Приём, земля вызывает Кейго! — он быстро оторвал голову от чужого плеча, встречаясь взглядом с усмехающейся Руми. — Пей, — кивнула она в сторону шотов. — Что? Он быстро проморгался, фокусируя взгляд сначала на ней, потом — на столике, где большая часть рюмок уже была пуста. Прозрачные пятна поблёскивали на свету, завораживая секундно. Капля тихо упала на пол. — «Я никогда не скрывала от своей лучшей подруги, что у меня были отношения с парнем, выглядящим как худшая ошибка человечества», — Кейго вернул на Руми взгляд. — И снова «ай», — Даби театрально закатил глаза, прикладывая руку к сердцу. Кейго перевёл на него взгляд, моргнул пару раз, тупо уставившись на Руми. Голова казалось слишком тяжёлой, а чужая речь — слишком невнятной. Приходилось напрягаться, чтобы разобрать слова и звуки, а так хотелось просто закрыть глаза и не переставать чувствовать тепло тела рядом. — Пе-е-ей, — сладко протянула она и, наклонившись, пододвинула шот к нему ближе. — Я не скрывал, — буркнул он, но стекло подхватил. — Ты не спрашивала, а я не говорил. И всё. Движения казались слишком плавными и медленными. Шот в руке почти не чувствовался, как если бы Кейго подхватил пальцами воздух. Горло обожгло, а голова, казалось потяжелела на пару килограмм. — Ой, Ястреба разнесло, — Химико улыбнулась, хлопнув в ладоши. — Ты никогда не умел пить. — Мне больше интересно, почему ты в свои пятнадцать умела пить. Химико было уже двадцать. Какой кошмар. До этой секунды Кейго и не понимал этого, а сейчас туман перед глазами развеялся и вместо милой девочки с чудными хвостиками, скрученными в растрепанный рогалик, перед ним сидела девушка — всё ещё любящая длинные рукава и вязанные вещи, — но уже не ребёнок, который странным образом затесался в компашку плохишей, которые курили, пили и избивали придурков, стоило тем только взглянуть не так. — Вы с Твайсом начали встречаться? Химико на секунду округлила глаза, приоткрыв рот — улыбка её растаяла на лице, — а зрачки будто бы увеличились. Или это всего лишь игра света?.. Кейго тихо простонал, утыкаясь лбом Даби в плечо. Начинало, кажется, мутить — алкоголь здесь отвратительный. — Зачем? Нет, улыбка на лице Химико всё такая же — клыкастая, острая, но со всем возможным ей дружелюбием, — а глаза совершенно обычные. Совершенно… — Любить можно по-разному, птах, — Даби провёл рукой по его голени, поглаживая массирующими движениями. — Они всё ещё любят друг друга, а не хотят. — Да! — Джин вскинул руки в потолку. — Я люблю свою красоточку! Всем своим сердцем! В груди что-то странно потянуло после его слов. — Типа, — вмешалась Руми, — как брат с сестрой? — Не-е. Мой братишка это Даби! — практически пропела Химико. Кейго улыбнулся в чужое плечо, когда тот фыркнул. — А с Твайсом у нас просто — любовь! Руми нахмурилась, явно споря с самой собой, задавать вопрос или нет. Цунагу даже не пытался вникать, кажется. Кейго продолжал улыбаться, и горячее восхищение заполонило собой тело — они не понимали; для них всё это, как слова на мёртвом языке — зачем они вообще нужны? — которым все восхищаются, используют, но никогда и желания не рождается заглянуть глубже, чем в пафосные строчки, звенящие из каждого угла. — Так, ладно! Не ладно, придурки! — Джин оглушил своим настроем. — Моя очередь! Дайте-ка подумать… — он приложил к подбородку пальцы, оглядываясь по сторонам, стараясь зацепиться хоть за что-то, лишь бы шестерёнки в голове закрутились посильнее, рождая гениальную мысль. Даби тихо над ним ржал. Химико с восхищением следила за ним, только взглядом забираясь в черепушку и воочию наблюдая за мыслительным процессом. Они встретились взглядом. Казалось, что глаза Химико заблестели. — Я никогда не лежал в психушке! Громко изрёк Джин, стукая кулаком по коленке. Рядом с ним запищали — Химико тут же схватила шот, опрокидывая в себя. — Ты помнишь! Кейго вот, кстати, о таком не помнил. Он знал, что с головой у неё не всё в порядке, но никогда в разговорах тема лечебниц или настоящих диагнозов не всплывала — все просто принимали заскоки друг друга, иногда помогали справиться с обострениями, но чаще, привыкшие всегда быть одинокими, справлялись сами, никого к себе близко не подпуская. Прошлое Химико в воспоминаниях не всплывало вообще — интересно, каково было ей. Руми явно открыла рот вставить какой-нибудь дерзкий комментарий, полный иронии на гране с сарказмом и откровенной грубостью, но так и зависла, когда к шоту потянулся и Кейго. Он подхватил его, буквально выливая в глотку, и, не выдержав, уронил — в океане музыки так и не расслышал звук удара стекла об бетон. — Надеюсь, не разбил, — прошептал Кейго, возвращаясь к плечу Даби. Но лоб так и не прикоснулся к потёртой ткани, шею сдавили, фиксируя. Что в его глазах пытались рассмотреть, Кейго не понимал, и понимать, если честно вообще не хотел — дёрнулся, и руки пропали. Вместо толстовки под головой оказалась обивка дивана. Чуть-чуть промахнулся. — Ты не рассказывал… Цунагу, казалось, впервые подал голос с момента, как Даби с компашкой оказались у стола. Нет, он точно что-то говорил, отвечал на вопросы, да? Но как-то тихо, со свистом меж зубов, будто его всё раздражало — или Кейго только так кажется? — и находился он тут только потому что имел уважение к Руми и хоть какое-то к самому Кейго. — Год до моего поступления, — произнёс он. — Из-за всего этого, — покрутил кистью, будто мог наглядно показать из-за чего «этого», — проебал все экзамены, пришлось откладывать. Ха… — воспоминания затопили, — я тогда даже с кровати встать не мог. Только кричал и плакал… Господин Тодороки заплатил мне за койку-место в лечебнице и оставил на год. Я вернулся как раз перед экзаменами, а потом… всё нормально: поступил, квартирку нашёл, — Кейго подмигнул Руми, и она улыбнулась в ответ, но как-то натянуто… Захотелось выпить ещё. — И кричать перестал. В общем — веселье, а не жизнь. И почему-то на последних словах не удалось сдержать нервный вздох. — Тебя привязывали к койке? — Химико больше улыбалась. Между бровей залегла складка, а взгляд упёрся в пол. С ноготка слетала красная корочка лака, оставаясь где-то между зубов — Джин мягко отодвинул её руку от лица, пока она самой себе палец не отгрызла. — Неа, — пожал плечами Кейго. — Всё не было… ладно, — прикрыл глаза, — плохо было, но я просто был постоянно уставшем — прикиньте, даже разговаривать было сложно… слушать! Это было тем ещё испытанием. А так — приходили санитары, спрашивали, как дела, приносили таблетки. Потом приходил то ли психолог, то ли кто… Всё равно почти не разговаривали. Не знаю, — встряхнул головой. — Это было отвратительно, на самом деле, но ничего… ничего просто не происходило. — Мне жаль, — выдавила из себя Химико. — Это ужасно, правда, я знаю. — Сколько было тебе? Но Химико не ответила. Её волосы дёрнулись, когда она покачала головой, но ни взгляд не подняла, ни звука не издала. Джин потянул её на себя позволяя уткнуться в плечо, мягко поглаживая по волосам. Кейго повернулся к Даби, но тот смотрел куда-то перед собой. Интересно, когда он успел отпустить его руку? — А знаешь, что было самым отвратительным? Кейго взглядом перетекал с одной полосы на чужом лице к другой. В свете так красиво поблёскивали шарики на носу и щеках. Даби даже не шелохнулся. На лице сама расплылась улыбка — изломанная улыбка, губы дрожали. Что-то горячее скатилось по щеке. — Что буквально в другом конце коридора была палата твоей матери, — прошипел он, скидывая собственные ноги с чужих колен. — Я боялся её встретить там. Очень сильно. Я сидел в этой сраной белой клетке, чтобы случайно не пересечься… Чтобы не видеть её взгляда. Это ведь она?.. Даби сжал кулаки, и этого было достаточно. Кейго поднялся с дивана. Ноги казались одновременно ватными и деревянными. Что-то зазвенело — кажется он ударился о столик коленями, — перед глазами плыло, и цвет, бьющий в глаза, только слепил. Пальцами он нашарил последний шот с всё ещё непонятным пойлом, и опрокинул в себя не думая. — Хочу домой.

...Только сложится нелегко Дружба пламени с мотыльком