Плоть, кровь и слёзы

      Единственное, чего мне хотелось больше всего в данный момент — уйти с поля ни с кем не пересекаясь. Я облажался. Я проиграл ебучему японскому выскочке. Я отказался от всего привычного и знакомого для того, чтобы улучшить собственные навыки и всё равно проебался. Я проиграл Исаги Йоичи. Осознание такая неизбежная отвратительная штука.       Но, конечно, он снова здесь, тенью плетётся за мной. Спокойно, молча, будто нихуя страшного не произошло, будто я только что не доказал свою ущербность на поле у него же блядь на глазах. Идеальная картина порвана, так какого чёрта он продолжает следовать за мной? Тошно. Душно. Раздражает.       Алексис непрошибаемый. Лопочет свою привычную ерунду, с той лишь разницей, что в этот раз он звучит до омерзения уверенным, будто никаких истерик на поле с его стороны за всю игру и вовсе не наблюдалось. Какая ирония, что под конец матча отчаянная ярость накрыла именно меня.       “ — Я всегда буду рядом с тобой.”       И как это понимать? Почему от этой фразы меня затошнило ещё сильнее. Что за жалостливый бред. Я никогда не был и близко тем, кем пытался казаться, а этот идиот до сих пор хранит верность этому кривому образу. Но сегодня всё переменилось. Ничего от прошлого “меня” не осталось, даже ебучих осколков, а этот блядский Несс продолжает требовательно отнекиваться на все мои аргументы, продолжает утверждать, что не оставит меня. Псина.       Смешно, нахуй, до слёз. Это глупо, это нелепо, это бессмысленный разговор. Почему ты цепляешься за меня? Алексис, ты хотя бы приблизительно осознаешь, за кого именно так упрямо хватаешься? Ты хотя бы, блядь, понимаешь, что такому калеке, как я не место на поле? Сегодняшняя игра — прямое подтверждение того, что сам из себя я нихуя не представляю. Отказался от привычного стиля игры и был переигран ебучим Йоичи, потому что недооценил его. Потому что недооценил и тебя в том числе.       В его действиях ни капли отчаяния. Он в чём-то убеждён и на мои слова отвечает так, будто готовился сказать эту хуйню всю жизнь, репетируя вечерами перед зеркалом для большего эффекта внушения:       “ — Нет, я больше не буду делать то, что мне говорят. Ты не кусок дерьма. Ты — человек из плоти и крови. Вместе с моим эго я хочу наложить заклинание на твою сломанную душу.”       Я не понимаю. Я не хочу его понимать. Я не хочу задумываться о том, что он возится сейчас со мной не только потому, что восхищается мной, как сильным игроком. Надо быть слепым кретином, чтобы не заметить очевидное, но я, блядь, не могу думать об этом сейчас. От этого блевать тянет ещё сильнее. Это не просто жалость и привязанность. Это — нечто большее. Нечто большее, чем недавно проснувшееся эго. Это чувство — последнее, на что я ставил, когда слушал весь его монолог о моей “человечности”.       Блядство. Я нужен ему. Всё ещё. Истина на поверхности, правильно? Настолько сильно, что он снова не чурается унижаться и идёт за мной. Самоуверенное унижение перед неудачником. Без вариантов будет играть в “спасателя”, он, блядь, говорит об этом прямым текстом. Меня выворачивает от его искренности. Меня выворачивает от его нежности и заботливого голоса. Но ещё сильнее меня выворачивает от того, что я ничего не могу противопоставить его словам в данный момент.

Какого чёрта ты творишь со мной, Алексис?