HMS Truth

Последние куцые облака растворяются в просторах голубого неба. Больше не скрываемое ими солнце пользуется шансом залить палящими лучами качающийся на волнах фрегат, на мгновение ослепив собравшуюся на палубе толпу. Генри лениво поднимает руку к глазам, якобы прикрываясь от света. На деле, он просто нашел удобный повод наконец отвлечься от развернувшегося под ногами действа. Чем-то провинившегося — Генри откровенно прослушал приговор — юнгу как раз закончили привязывать к зафиксированной по такому случаю пушке. Каптенармус, проверив гибкость тонкой трости, с размаху опускает её на туго обтянутый бриджами зад. — Один! Мальчик судорожно дергается, но не издаёт ни звука. На палубе — тишина. Ни шепотков в рядах, ни барабанной дроби — та обычно сопровождает бичевание взрослых. Только волны бьются о борт¹, да трепещет запутавшийся в парусах ветер. Генри с удовольствием подставляет его прохладному порыву лицо. Еще бы проклятое солнце скрылось... От второго удара юнга тихо, чуть плаксиво стонет. Стоящий на полшага впереди Генри капитан опирается на перила квартердека, чуть ли не вытягивая шею, чтобы рассмотреть получше. Генри отчетливо ощущает исходящую от него волнами ауру садистского удовольствия. Понаберут же всякую шваль в Королевский Флот… Не то чтобы Генри был противником телесных наказаний. Напротив, он, как и многие, считал, что не изобрели ещё более действенного способа держать в узде толпу необразованных мещан, большая часть из которых оказалась в море против своей воли. А уж вырастить ребёнка, особенно мальчика, ни разу не задав тому хорошую трёпку, представлялось и вовсе нереальным. В прочем, своих детей у Генри не было. Смущало его иное — желание капитана из каждой порки устраивать целое представление, прерывая всякую деятельность на корабле, чтобы каждый мог засвидетельствовать очередное наказание. Хотя бы юнг можно было бы с тем же успехом наказывать где-нибудь на нижних палубах, но нет же! Капитан никак не мог отказать себе в удовольствии насладиться мелодией жалобных криков, аккомпонимируемых свистом трости, и зычным голосом экзекутора, отсчитывающего удары. Впрочем, мальчик на пушке пока молчал, к вящему неудовольствию Страйда. Свист. Стон. — Три! Краем глаза Генри улавливает, как судорожно дергается тело подростка, напрягаясь и снова расслабляясь. Смотреть туда положительно невозможно, потому что солнечные лучи, отражающиеся от ткани бриджей наказуемого, превратили их в сплошное, режущее глаза белое пятно. Поэтому Генри снова фокусирует взгляд на спине капитана. Она хотя бы темно-синяя. — Четыре! Мальчишку наконец пробивает на крик. Одновременно с этим рядом раздается судорожный вздох. Генри невольно скашивает глаза. По правую руку от него, прямой как натянутая тетива, замер Уильям Янг, мичман. Замереть-то замер, только с каждым свистом трости его бьет все более крупная дрожь, словно это он сам лежит на пушке. Янгу нет еще даже девятнадцати, так что, наверное, ему простительна столь острая реакция. Прошло не так много времени с тех пор, как он сам был не более чем кадетом и на собственной шкуре чувствовал жестокие укусы трости. И, справедливости ради, кодекс все еще позволяет применять подобные дисциплинарные воздействия к мичманам, если таков будет приказ капитана. — Пять! Трость свистит, рассекая морской воздух, и с силой впивается в тонкую ткань белых бриджей. Зрелище нетривиальное, поэтому Генри полностью сосредотачивается на мичмане. Лицо того по цвету напоминает добротно выбеленный парус, зато уши горят так, как должны сейчас гореть тылы наказуемого. Губы сжаты в тонкую линию, в глазах — лихорадочный блеск. Не такой, как у капитана — тот назначает и лицезреет наказания с предвкушением и улыбкой. Нет, мистер Янг положительно напуган. В Генри мешается сочувствие пополам с — он ничего не может с этим поделать — презрением. Если тебя так трясет от порки, что же будет, если дело дойдет до боя? Главная задача Истины — разведка и сообщение, но в военное время любой корабль становится боевым, и пусть им приказано не инициировать прямую конфронтацию, никогда не знаешь, что принесет завтрашний день. Много ли пользы будет тогда от тихого изнеженного юнца вроде Янга? Пожалуй, примерно столько же, сколько и от изнуренных куда более суровыми телесными наказаниями матросов. Плавание едва началось, а половина команды уже ходит с разукрашенными спинами. А наказаниям находящихся в подчинении у Страйда мальчишек Генри и вовсе потерял счёт, но их хотя бы не полосовали до потери сознания. По большей части. Поддавшись порыву, Генри аккуратно кладет руку на плечо Янгу, слегка сжимая в знак поддержки. Уилл оборачивается, почувствовав прикосновение. Лицо его также бледно. Он порывается что-то сказать, но Генри кивком головы приказывает ему отвернуться и убирает руку. Все равно уже все закончилось. Каптенармус выкрикивает завершающее «Шесть!». Капитан выдерживает тягуче-долгую паузу, смакуя, и, наконец, отдает приказ отвязать мальчишку. Наказание окончено. В мирное время парню позволили бы отлежаться, но мирных времен эти воды не видели уже давно, да и ждать особого милосердия от Страйда не приходится. Юнгу отправляют куда-то на нижние палубы. Капитан, чье лицо сияет чуть ли не ярче полуденного солнца, поворачивается к Генри, и тому внезапно хочется срочно сделать что-то, что стерло бы с обветренного лица эту мерзкую улыбку. О репутации Эдварда Страйда Генри предупреждали еще в Лондоне, до того, как он впервые вступил на палубу Истины. Первый лейтенант только посмеивался на сплетни о «жестоком самодуре» и «дисциплине, граничащей с пытками», отвечая, что будет составлять свое мнение сам. Те, кто знали Генри и его непокорный нрав ближе всех, откровенно отговаривали его от службы на Истине. «Он доведёт тебя до трибунала», говорили ему. Но Генри отмахивался и от этого, мало понимая, что скрывается за тревожными советами друзей. А потом они вышли в море. Спустя месяц плавания у большинства офицеров и моряков начинал рефлекторно дергаться глаз, едва они улавливали очередное «Если позволите, мистер Страйд…» или «Мистер Эшворт, при всём моём уважении…», произнесенное то одним, то другим предельно вежливым голосом. Вещи, в которых капитан и Первый лейтенант сходились бы мнениями, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Все прочее — начиная от прокладывания маршрутов и заканчивая методами поддержания дисциплины на судне — разжигало споры, как искра разжигает сухой порох. Генри называл это «профессиональными дискуссиями». Моряки-же, становясь невольными слушателями очередной перепалки, прятали улыбки и шептались про «пилящую мужа жену». Кому конкретно отводилась роль «жены», оставалось открытым для интерпретации. — Прикажите всем возвращаться к работе, мистер Эшворт. Генри кивает, отдавая распоряжение с квартердека. Его подхватывают и передают дальше, и вскоре жизнь на корабле возобновляется, будто ничего и не было. Офицеры вокруг тоже рассасываются, оставляя капитана и Первого лейтенанта наедине. — Мистер Эшворт, я надеюсь, вы почтите своим присутствием вечернюю трапезу в моих покоях? — Не переставая улыбаться, спрашивает Страйд. Генри тоже натягивает на лицо вежливый оскал, отвечая согласием. Он не может отказать себе в удовольствии присутствовать за капитанским столом. Прекрасная еда, крепкий алкоголь, светские беседы, неизменно скатывающиеся в… Да, в те же «профессиональные дискуссии». Под действием джина разговор быстро переходил на повышенные тона, оставляя прочих офицеров уткнуться в свои тарелки и молча гадать, когда же это все кончится. Кончаться ничего не собиралось. Страйд цеплялся за свои идиотические — по мнению Генри — идеи, как утопающий за доску, и, к сожалению, последнее слово всегда оставалось за ним. Генри не имел легальной власти что-то изменить. Впрочем, он достаточно быстро и доступно объяснил капитану что и тот, в свою очередь, имеет поразительно мало рычагов давления на своего лейтенанта. На любые угрозы дисциплинарного взыскания Генри с неизменно-вежливой улыбкой напоминал о своём чине и титуле, по памяти зачитывал параграфы из кодекса, и любые претензии предлагал направлять в Адмиралтейство с первым же курьерским судном. Предлагал с чистым сердцем, прекрасно зная, что даже несоблюдение субординации ему можно предъявить лишь с большой натяжкой. Любой на Истине мог бы засвидетельствовать, что Генри Эшворт ни разу не оскорбил капитана… напрямую. Он прекрасно умел высказать все, что думает о человеке, не выходя за рамки ни этикета, ни служебной иерархии. Да и дойди дело до свидетельств… Страйда не любили. Ни на суше, ни на собственном корабле. В отличие от Генри, пусть тот и был заносчив и, местами, излишне прямолинеен. Помимо связей, на стороне Генри была безупречная репутация и военный гений. Эта война, будь она трижды проклята, имела одну положительную сторону — Эшворт знал, что заработает на ней чин капитана. Вопрос времени.