Его новое увлечение

Лебяжьим пухом его поцелуи скользят по коже; ласково, чувственно, почти невесомо – словно в нём вовсе не осталось грубости, презрения, недоумения. Словно он влюблён. Словно он это ощущает впервые. Стид изгибается под его губами, поддаётся навстречу; желание пульсирует так горячо и остро, и кровь вскипает в венах. Яйца сводит от немыслимой жажды кончить, и в этой жажде нет ни любви, ни признания – Стид просто в очередной раз поддался страстям и быстротечным желаниям. Не руки Эда касаются его разгорячённой плоти, не губы Эда обжигают его палящем, как полуденное солнце, дыханием, не стоны Эда заставляют его дрожать и отзываться восторгом, и Стид даже не думает об этом, он просто хочет ласки и разрядки – здесь и сейчас. Эд... Ещё одна частичка его жизни, оставшаяся в прошлом. Стиду казалось, что он любит Эда так безоглядно и отчаянно, что никогда не уйдёт, – в итоге уходил без оглядки так, будто никогда не любил. Быть может он не способен на преданные чувства, быть может он не умеет чему-то принадлежать всецело и долго: ни любви, ни мечте, ни страсти. Как мотылёк, летящий на свет огня, он живёт в моменте и летит к тому, что хочет здесь и сейчас, а позже порыв проходит, и Стид гаснет, как гаснет солнце на закате. Так прошла тяга к морю и пиратству, так прошла и любовь к Эду, перестала тревожить его сердце и разум... Слишком быстро Стид начал уставать, слишком часто ему снова становилось скучно, и он хотел другого, хотел по-другому, не всегда даже понимая, чего именно. Кажется, что подобного можно было ожидать от Эда, и, вероятно, они с Эдом оказались слишком похожи? Вовсе не противоположностями, которые должны притягиваться. В любом случае из всех ярких чувств в результате оставалось лишь одно доминирующее: огромное чувство вины. Он чувствовал вину перед Мэри и детьми за то, что он не смог стать опорой для них. Он чувствовал вину перед Эдом за то, что не выполнил обещанного и не смог сохранить их общую с ним любовь. Он чувствовал вину перед командой за то, что ушёл от Эда вовсе не потому, что он их замучил и превратил их жизни в кошмар. Он чувствовал вину перед всеми за то, что сбежал – и за то, что потом вернулся. Он переболел Эдом, выгорел с ним, словно и не горел никогда. Эти бешеные качели настроений Эдварда Тича стали не лучше рутины с Мэри и ничего не приносили, кроме ощущения ненадёжности и безвыходности. Они загнали себя в замкнутый круг, из которого нужно было выбираться. Возможно, зря они сошли на берег, возможно, зря поторопились уединиться; возможно, напрасно верили в общее счастье, не зная друг друга по-настоящему, видя лишь придуманные образы, следуя лишь порывам... А может, Стиду была нужна золотая середина между рутиной и приключениями (чтобы не мучиться ни от недостатка безумия, ни от его переизбытка). Или новая мечта. Или новое сердце. Или ему просто не стоило быть Стидом Боннетом. — Знаешь, Иззи, — сонно бормочет Стид после того, как пот остывает на его коже, а Иззи укрывает их одеялом. — Мне кажется, я не способен любить. — Ничего, Боннет, — сквозь зевок отвечает Иззи, совершенно не удивлённый этими словами (неужели он знал?). — Ты непостоянный. А я не привык, чтобы меня любили. Стид не знает, почему Иззи вдруг так сильно проникся к нему симпатией, но видел, как тот стал тянуться к нему и искать его расположения. Весь этот неуклюжий флирт, все эти разные подарки под соусом: «Просто нашёл и некуда было деть, а тебе могло понравиться». Однажды Иззи с подобным оправданием подарил ему красивый бархатный костюм кремового цвета, это был наряд ничем не уступающий по изысканности и стилю тому насыщенно красному, который команда посчитала проклятым. — Думаю, эта вульгарщина должна тебе прийтись по вкусу, — небрежно фыркнул Иззи, пряча покрасневшие щёки. — Твоё лицо сейчас под цвет того красного камзола, — поддел Стид, тем не менее польщённый таким вниманием. — Попизди мне ещё тут, и ты сам приобретёшь такой цвет, когда я тебя выпотрошу, — огрызнулся Иззи в ответ с ленивой, ненастоящей угрозой. Это было очень романтично, по крайней мере так показалось Стиду. Он тогда впервые улыбался Иззи так искренне и кокетливо. И вспоминал его без рубашки и с мечом в уверенной руке, и как внутри что-то сладко дрожало от этого зрелища, – от этих воспоминаний накрывало сильнее и ощутимее, чем в тот раз. Стид в какой-то момент и сам откровенно загорелся, а дальше любопытство сделало своё дело. Иззи Хэндс в его постели – это что-то необычное, но Стиду нравится. Пока он хочет, пока окрылён и взволнован этой страстью, этой привязанностью Иззи, но сколько это всё продлится он не может сказать. Возможно, ещё час, возможно, ещё день, возможно, ещё месяц. Его новое увлечение. Стид прижимается к тёплому боку Иззи и закрывает глаза, погружаясь в сон. Теперь он чувствует вину и перед Иззи и ничего не может с этим поделать.