И солнце потухнет за тёмными стёклами

      Конец рабочего дня неумолимо приближался, и напряжение, скрутившиеся на дне желудка тугим узлом, вызывало у Саши тошноту. Он незаметно поглядывал на Влада, и неозвученные слова застревали у него в горле осколками битого стекла.       «Прости, чёрт возьми, прости».       Он не мог сказать ему правду. А если бы и мог, как бы он объяснился? «Человек, державший меня на цепи пять лет и знающий все мои слабости, нашёл меня. Он пришёл за мной». Это было бы всё равно что вывалить перед Владом всю ту грязь, от которой он пытался отмыться, и признаться в том, что он, сам того не желая, принёс угрозу прямо к его порогу. Как бы Влад отреагировал? Если бы Саша увидел в его ясных глазах тень тревоги или отторжения, он бы не выдержал этого.       Ближе к семи вечера Саша стал всё чаще коситься на часы. Ему предстояло снова врать, и он больше не смотрел на Влада, боясь, что тот уличит исходивший от него смрад лжи и уловит фальшь.       — Голова раскалывается, — выдавил Саша наконец, когда большая стрелка часов предательски зависла на без пятнадцати. — Духота тут сегодня. Мне нужно пройтись и проветриться.       Влад тихо спросил:       — Надолго?       — Не знаю. Час. Может, два. Закроешь магазин один?       — Закрою, — ответил Влад. Он снова надел очки, и его лицо стало непроницаемым. — Иди, отдыхай.       В его тоне не было ни упрёка, ни подозрения, и это ранило сильнее, чем любое недоверие. Быть может, если бы в голосе Влада проскользнуло хоть малейшее сомнение, Саша тут же бы раскололся, но Влад, безоговорочно веря ему, не дал ни единого повода отступиться от задуманного. Саша кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Он натянул куртку и вышел, не оглядываясь.       Хлопок двери за его спиной прозвучал как щелчок затвора.       Морозный воздух снаружи ударил в лицо, но не освежил, а лишь усилил ощущение нереальности происходящего. Саша двигался на автомате, не разбирая направления, просто вперёд, подальше от магазина, от тёплого света, от Влада. Ноги сами несли его в сторону дома, куда он поклялся никогда не возвращаться.       С каждым шагом знакомые улицы искажались, словно заменяясь проекциями прошлого. Расчищенные тротуары сменялись сугробами грязного снега, примятого у обочин. Яркие витрины магазинов уступали место зарешёченным окнам продуктовых ларьков и заведениям с приглушённым неоном внутри. Воздух, наполненный специфической смесью запахов старого кирпича, подвальной сырости и кислого душка безнадёги, въевшегося в облезлые стены домов, резал лёгкие.       Саша шёл, и, чем ближе он подходил к ненавистному дому, тем ощутимее его накрывало волнами унизительных, почти физически осязаемых воспоминаний.       Вот здесь, у этого гаража, он сделал одну из своих первых закладок. Ему тогда было шестнадцать, и он трясся от холода и страха. В этом переулке его обыскали полицейские, и Рома потом неделю «воспитывал» его за неосторожность. А в этом подъезде с облупленными стенами и разбитыми лампочками он провёл свою первую ночь вне дома, когда драка с отцом стала последней каплей.       Тело помнило всё: сжатые кулаки в карманах, постоянное напряжение в спине, готовность к удару, вкус крови на губах после очередной неудачной вылазки. Он думал, ему удалось сбежать, а оказалось, он просто унёс этот кошмар с собой в мышцах и нервных окончаниях.       Он остановился у девятиэтажной хрущёвки, и поднял голову. На шестом этаже в окне горел свет.       Кухня. Рома всегда ждал его на кухне.       Саша почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная дрожь. Руки вспотели. Он хотел развернуться и убежать, но лаконичная фраза, брошенная Ромой, вгрызалась в его сознание и заставляла идти вперёд.       «У вас тут уютно. Надеюсь, так и останется».       Он должен был порвать с Ромой раз и навсегда. Для Влада. Для их тихого, хрупкого мира.       Саша сделал последний, самый тяжёлый шаг и вошёл в подъезд.       Он поднялся и постучался в неприметную коричневую дверь, внешне ничем не выделявшуюся среди сотни таких же и оттого особенно опасную.       Знал ли хоть кто-нибудь из жильцов, что творилось в соседской квартире, когда они мирно ужинали, втыкали в телевизор или собачились о чём-то бытовом? Саша в этом сомневался, потому что, когда он ещё жил здесь и время от времени сталкивался на лестничной клетке с соседями, никто из них не предложил ему помощь. Они либо предпочитали оставаться в неведении, либо же считали, что чужая жизнь их не касается, и просто избегали его.       Щёлкнули замки, и дверь открылась.       Рома в простой чёрной футболке стоял в проёме, скрестив руки на груди. Его выражение было бесстрастным, будто Саша отходил на пять минут в магазин, а не исчезал почти на полгода.       — Заходи, — сказал он и отступил, пропуская его внутрь.       Саша переступил порог. Квартира была такой же, как в памяти: неуютная, чистая с показной строгостью, без лишних вещей. На стенах — ничего. Из прихожей вело два прохода: в тёмную спальню и на кухню.       Рома прошёл на кухню, и Саша, не раздеваясь, последовал за ним.       В ноздри ударил мерзкий запах пережаренного кофе, разительно отличавшийся от приятного аромата напитков Влада. Рома сел на свой любимый стул у окна, жестом указав Саше на противоположный. Саша не сел. Он остался стоять, прислонившись к косяку и держа дистанцию.       — Что тебе нужно? — спросил он, неожиданно резко для себя самого.       Рома медленно поднял на него взгляд.       — Почему ты так напряжён? Я не могу пригласить тебя к себе и по старой дружбе узнать, как у тебя дела?       — У меня всё прекрасно, доволен?       — Вполне.       — Это всё, я могу идти?       — К Владу так торопишься?       Саша вздрогнул, словно его хлестнули по щеке. Кровь отхлынула от лица.       Откуда он знает его имя?       — Тебя это не касается. Мы с тобой договаривались, что я могу валить на все четыре стороны, если смогу выжить. И мне твоя помощь до сих пор не потребовалась.       Рома улыбнулся, но глаза остались холодными.       — Да просто интересуюсь. Ты, кстати, не задавался вопросом, к чему незнакомцу подбирать с улицы такое жалкое убожество? Я вот долго об этом думал, когда узнал, где ты обосновался. Всё-таки ты невероятно глуп, раз даже не смылся с района и остался у меня на виду.       Саша старался не вестись на провокации, но выходило плохо. Он сжал кулаки, подавляя дрожь.       — Не задавался, и тебя моя личная жизнь не касается. У нас был уговор. Как видишь, я не приполз умолять тебя на коленях, чтобы ты принял меня назад.       — Каково это? — Рома улыбнулся ещё шире, и Сашу передёрнуло.       — Что?       — Каково это — прыгнуть из одной койки в другую и делать вид, что стал независимым? Сменил хозяина и пытаешься выставить это за самостоятельность? Наш уговор был о том, что я даю тебе свободу, а ты, кажется, играешь нечестно, теперь продавая свою независимость другому.       — Я не твоя вещь, и не тебе решать, как мне собой распоряжаться!       Голос Саши сорвался на крик. Он терял контроль, позволяя затаённой ярости, вынашиваемой годами, подниматься из глубины.       Рома махнул рукой в успокаивающем жесте.       — Ладно, как скажешь. Я не собираюсь с тобой спорить. Только позволь рассказать тебе одну занятную историю.       Саша не ответил. Пусть несёт всё, что хочет. Он выслушает и смоется, поставив в их отношениях окончательную жирную точку.       — Когда я только начинал торговать и был примерно в том же возрасте, как ты, когда попал ко мне, всё было менее замысловато, — начал Рома, откинувшись на спинку стула. — Даркнет только развивался, и не было никаких чат-ботов или теневых однодневных сайтов, как сейчас. Дурь перетекала из рук в руки, и мелкие дилеры закрывали сделки с покупателями напрямую. Ты эти времена ещё не застал.       — И что? Поностальгировать с тобой о былом? — огрызнулся Саша.       Рома и бровью не повёл.       — Я сам отвечал за несколько точек, в том числе за пару школ, где клиентов среди тупоголовых подростков всегда было хоть отбавляй. Запросы у школоты всегда одинаковые, что тогда, что сейчас: чтобы подешевле и вставило побыстрее. Но однажды на меня через своих одноклассников вышел один парень. С виду — золото, сигарету лишнюю не выкурит, не то чтобы вмазываться. Он обратился ко мне с необычной просьбой, поэтому я хорошо его запомнил. Он просил достать таблетки, выдаваемые по рецепту. Причём таблетки ещё странные такие, я про них никогда раньше не слышал, хотя любителей фармы среди клиентуры водилось достаточно. Я навёл справки, и выяснилось, что ему был нужен противосудорожный препарат. Я по природе любопытный, ты знаешь, и, прежде чем браться за нестандарт, не мог не поинтересоваться, на какой чёрт ему сдались эти таблетки. Оказалось, что его лучший друг страдает эпилепсией, и он, такой лапочка, хочет достать ему лекарства. Мол, мать у друга бедная медсестра, и денег на лечение сыночка не всегда хватает. Таблетки-то я достал, да вот незадача, отдать не успел. Представляешь, в школе произошёл несчастный случай, и этот сердобольный паренёк погиб. А затем через пару лет я в кальянной познакомился с тобой. Удивительно порой складывается жизнь, правда? Я сначала почти помог твоему брату, а затем помог тебе, сбежавшему от скорбящих родителей. Кстати, вы с братом очень похожи. У вас одинаковый и очень редкий оттенок глаз, напоминающий золото. Если бы не глаза, я бы вряд ли заинтересовался тобой.       Сначала смысл сказанного не доходил. Саша застыл, стараясь связать сумбурный набор звуков, гулом в ушах накладывающийся поверх бешеного стука сердца.       Всё, что говорил Рома, просачивалось под кожу по капле, как яд.       Лучший друг. Противосудорожные таблетки. Эпилепсия. Не успел отдать. Несчастный случай. Каждое слово било в пульсирующую черепную коробку, раскалённым гвоздём вбивая в сознание невозможное.       — Ты лжёшь, — выдохнул Саша. — Очень интересно, конечно, узнать, какие фетиши заставили тебя ко мне прицепиться, но ты не мог знать Матвея. Он никогда бы не стал покупать ни наркоту, ни таблетки с рук, и тем более общаться с такими типами, как ты.       Рома с огорчённым видом покачал головой.       — Ну, зачем ты так. Разве ты сам не помнишь? Ты столько плакал и сокрушался о том, что Матвей проводил с тобой мало времени, предпочитая постоянно зависать с каким-то странным другом. Если они в самом деле были близкими друзьями, нет ничего удивительного в том, что Матвей хотел помочь ему. Честно признаюсь: я сам не мог сложить два плюс два до недавнего времени, пока не узнал, с кем ты живёшь. У Влада, однако, много знакомых, и некоторые из них очень болтливы. Я выяснил, что он учился в одном классе с Матвеем, и, шутка ли, у них в классе был мальчик, страдающий эпилепсией. Странное совпадение, не находишь? Влад случайно не эпилептик?       Стены кухни поплыли перед глазами. Саша схватился за косяк, чтобы не упасть. В голове всё смешалось: воспоминания о брате, его редкие, но такие светлые улыбки, когда он говорил о друге из школы, которого никто не понимает. Потом Влад. Его шрамы. Его таблетки в невзрачной баночке без этикетки. Его одинокое детство.       Матвей.       Влад никогда не произносил это имя. Никогда.       — Замолчи! — надорванный крик вырвался из самой глотки. — Это всё полный бред! Ты знаешь, что тема смерти брата для меня болезненна, и теперь несёшь всю эту хуйню, думая, что я тебе поверю?! Когда ты уже перестанешь рушить мою жизнь?! Влад в курсе, что мой старший брат умер, и он, чёрт возьми, сказал бы мне о том, что был его лучшим другом, если бы это было так!       Рома пожал плечами.       — Саш, я не хочу ничего рушить, а лишь пытаюсь тебя предостеречь. Я могу ошибаться, но, если я прав, на твоём месте я бы задумался, почему Влад умолчал, что знал его.       — Чушь!       — Возможно. Дело, конечно, твоё, но, быть может, поинтересоваться всё-таки стоит. Ты столько лет ломал голову над тем, что случилось с Матвеем. Вдруг Влад знает ответ.       Последняя фраза повисла в плавящемся воздухе, как приговор.       Саша не мог выдержать больше ни секунды в душной кухне. Он рванулся в коридор, к двери, снова чувствуя себя испуганным и жалким мальчишкой, который убегает от боли.       Его руки тряслись так, что он не мог открыть щеколду входной двери. Он дёргал её, скребя ногтями по металлу, судорожно кусая губы от бессилия.       Рома не спеша вышел за ним. Спокойно, будто провожая гостя, он отодвинул его руку и открыл дверь. В тот момент, когда Саша уже переступил порог, Рома невесомым движением провёл по его плечу и бросил что-то тяжёлое и плотное в карман, отчего пола расстёгнутой куртки оттянулась.       Саша отпрянул, как ошпаренный, споткнулся и едва не рухнул плашмя на грязный пол лестничной клетки. Инстинктивно он запустил руку в карман и вытащил свёрток в плотном чёрном пакете. Вес, размер, форма, — всё было до боли знакомым. Сверху к пакету был прикреплён небольшой акриловый значок с рисунком птицы, запертой в клетке.       — Я скучаю по тебе, — произнёс Рома не свойственным ему ласковым тоном. — Это мой тебе подарок — залог того, что я тебе доверяю. Я больше не злюсь и, если ты захочешь вернуться, возвращайся. Всё ещё может быть, как раньше.       — Да пошёл ты! Я не собираюсь снова продавать наркотики! — завопил Саша.       Надломленный вопль эхом разнёсся по пустому подъезду. Пакет в его кулаке словно превратился в раскалённую головню. Он занёс руку, чтобы швырнуть эту отраву в чёрную прорву между лестничными пролётами. Но Рома был быстрее. Он ловко поймал его запястье и сжал до хруста костей.       — Без глупостей, — его голос снова стал ледяным и ровным. — Я тебе доверяю, но, если обманешь моё доверие и решишь выкинуть товар вместо того, чтобы самому им воспользоваться или вернуть мне, ты встрянешь в большие проблемы. Большие. Понимаешь?       Саша вырвался и плюнул ему прямо в лицо. Сжав проклятый пакет, он сунул его за пазуху и, не разбирая дороги, ринулся вниз по лестнице, спотыкаясь и хватая ртом воздух.       — До встречи! — крикнул Рома ему вслед.       Его крик, многократно усиленный эхом бетонной коробки, преследовал Сашу, как наваждение, пока он не вылетел на улицу, распахнув дверь подъезда с такой силой, что стекло задребезжало.       Оказавшись снаружи, он прислонился к холодной стене дома, еле держась на ногах. Дыхание срывалось, и мир плыл перед глазами. Он сквозь куртку вцепился в свёрток во внутреннем кармане, и умопомрачительное желание избавиться от наложенного на него проклятия прошлого подкатило к горлу приступом тошноты.       Он бы выкинул наркотики, правда, выкинул, если бы не знал, что угрозы Ромы не были пустым звуком.       «Большие проблемы», — вот его подлинная реальность, которая настигла его, как бы он ни пытался скрыться.       Горячие и бессильные слёзы хлынули из него. Саша плакал беззвучно, оплакивая Матвея, свою нормальную жизнь и хрупкую вселенную, обретённую рядом с Владом и, возможно, построенную на лжи. Сквозь обрушившуюся на него боль проступала лишь одна ясная, неумолимая мысль, за которую он был готов ухватиться, как за единственную опору в ускользающей от него нормальности.       Он сегодня же поговорит с Владом и узнает правду, какой бы горькой она ни оказалась.

Конец второй части