И солнце потухнет за тёмными стёклами

      Осень перешла в свою позднюю усталую фазу, когда в ней не остаётся ни яркости, ни обещаний. За окнами школы вились серые нити дождя, и листья, прибитые к асфальту, напоминали вымокшую бумагу. Они липли к подошвам, прятались в трещинах бетона, медленно и неотвратимо разлагались, как всё, что отжило своё. Воздух пах прелью и холодом, и этот запах вползал внутрь школы через форточки, смешиваясь с резкой вонью хлорки.       Школьный день тёк ровно и безлико. Голоса учителей, шум шагов, хлопанье дверей, крики и всплески смеха сливались в привычный фон, не требующий внимания. Влад спешил на математику и ловил себя на странном, не знакомом прежде ощущении. Его тело не сопротивлялось.       Не было ни металлического привкуса во рту, ни тянущей тяжести в затылке, ни тревожного напряжения под рёбрами. Мир не дрожал и не распадался, не предупреждал о грядущем ударе. Он был цельным и оттого неестественным.       Около месяца назад Влад начал принимать новый противосудорожный препарат.       Блистер с таблетками лежал под молнией в боковом кармане его рюкзака, как проклятый талисман. Каждый раз, когда Влад доставал его, он невольно вспоминал долгий взгляд матери на аптечный ценник и её сдавленную улыбку, когда она, будто извиняясь, сказала, что всё будет хорошо. Влад знал, что для её зарплаты новый курс лечения был непозволительно дорогим, но она планировала как-нибудь выкрутиться и вышла на вторую работу. Не желая, чтобы мама изводила себя переработками, Влад в душе надеялся на то, что новые таблетки не сработают. Однако, к его ужасу и радости, они, кажется, действовали.       Уже шёл последний урок, а у Влада до сих пор не случилось ни одного приступа. Он сидел, сложив руки на парте, и даже отчасти вникал в слова учительницы математики, объяснявшую новую теорему. Он толком не верил в то, что его тело решило дать ему передышку. Теперь он мог отвлечься на то, что происходит вокруг, вместо того чтобы прислушиваться к себе и отсчитывать время между припадками.       Дождь стекал по оконному стеклу медленными дорожками, прибивая листву к подоконнику. В спёртом воздухе класса кружились ленивые пылинки. Влад следил за ними, почти не моргая. Он чувствовал себя… хорошо. Так, как не чувствовал себя уже несколько лет. Его разум был чистым. В висках не стучал навязчивый молоточек, а сознание не пыталось опрокинуться, как плохо закреплённая картина. Новые таблетки — эти крошечные белоснежные капсулы, которые мать покупала, залезая в долги, — делали своё дело. Только вот до конца поверить в их волшебную силу Влад всё-таки не решался.       Мысль о том, что, возможно, он теперь будет нормальным, пока ещё слишком нерешительно и осторожно укладывалась где-то внутри.       Влад переписывал с доски положения теоремы, аккуратно выводя чертежи в тетради, и удивлялся тому, что математика может быть ему интересна. Учиться в целом стало намного проще, когда его голову престало занимать постоянное беспокойство о собственном состоянии и о том, как не потерять сознание посреди урока.       Когда Влад делал очередной чертёж, с правой стороны в его поле зрения влетел бумажный самолётик. Он приземлился прямо на свежевыведенный треугольник, зацепился за край тетради и остановился. Влад развернул сложенный лист и улыбнулся корявому почерку.       «Смотаемся? Скучно. Башня зовёт. М.».       Влад поднял взгляд. Матвей сидел через ряд, облокотившись на руку, и смотрел на него с притворной невинностью. Уголок его рта приподнялся в заговорщической ухмылке. Он кивнул в сторону двери еле заметным движением подбородка. Старый код. Их игра. Влад кивнул в ответ.       К чёрту математику. Он мог позволить себе сбежать, не боясь последствий. Он был почти здоров, и должен был ловить момент, пока тело вновь не подвело его.       Через пять минут под предлогом недомогания, которое Влад изобразил с неожиданным для себя актёрским мастерством, они выскользнули из класса. Дверь захлопнулась за ними, отрезав монотонный голос учительницы.       — Видал? Как легко, — Матвей толкнул Влада плечом, и они зашагали к лестнице. — Эти таблетки — просто магия. Мало того, что дёрганным перестал быть, так ещё и новые таланты открываются. Даже я так виртуозно не соврал бы.       — Да брось ты, — отмахнулся Влад, при этом ощущая как лёгкое чувство, похожее на гордость, расправило ему плечи.       Они двигались по коридору, и Влад шёл без своей обычной осторожности. Попробуй он уловить исходящие изнутри сигналы тревоги, он бы всё равно не услышал их. Остатки сомнений испарялись, стоило ему оказаться рядом с Матвеем.       Лестница в старом крыле была их знакомой тропой. Прохладный воздух пахнул сыростью и пылью. Они спускались, и Матвей что-то говорил про найденную на свалке новую деталь для гитары и про то, что сегодня после Башни надо зайти в магазин и купить слоек с вишней для Саши, которые тот обожал. Слова текли легко и бессвязно, как всегда. Влад слушал, улыбаясь. Он смотрел на взъерошенные волосы на затылке Матвея и знакомый изгиб белеющей в воротнике рубашки шеи.       Ему хотелось прикоснуться к нему, но тут его нога на очередной ступеньке вдруг стала ватной. Влад не оступился, только на мгновение перестал чувствовать опору, будто ступенька из плотного бетона превратилась в мягкую вату. Сердце ёкнуло, но не от знакомого страха ауры. Это было что-то иное. На него нахлынули туманная дурнота и слабость, словно кто-то выдернул пробку слива, и сила стала утекать через ноги.       Мир не потемнел и не распался, но стал чрезмерно отчётливым. Голос Матвея резанул слух, дневной свет вспышкой ударил в глаза, и пространство лестничной клетки показалось слишком узким. Влад вцепился в железный поручень, замерев на полпути между третьим и вторым этажом.       — Ты чего? — Матвей, спустившийся на пару ступенек ниже, обернулся. Его рука автоматически потянулась к Владу в привычном жесте, отработанном сотни раз. — Плохо?       — Нет, — выдавил Влад, отталкивая его ладонь. Он прочистил горло, надеясь, что Матвей не услышал сквозившую в его голосе досаду. Ему не хотелось, чтобы Матвей снова видел его слабым. Не сейчас. Не после того, как они оба поверили в то, что всё хорошо. — Я в норме. Пошли.       Матвей внимательно посмотрел на него. Очевидно, он не поверил, но промолчал, зная, что в подобных ситуациях к Владу напрасно навязываться с заботой.       Они продолжили спуск. Влад немного пропустил Матвея вперёд, переводя дух и отрываясь от перил. Он сделал шаг вниз — уверенно и чересчур резко, чтобы доказать себе, Матвею и всем невидимым преследовавшим его судьям, что с ним всё в порядке. И в этот момент реальность опрокинулась.       Не было предупреждения. Не было тридцати семи секунд. Был внезапный, всесокрушающий удар молота в темноту за глазами. Свет погас мгновенно, как если бы кто-то щёлкнул выключателем в самой глубине черепа. Его тело, потерявшее всякий контроль, под собственной тяжестью накренилось вперёд, и его бросило вниз.       Услышав за спиной грохот, Матвей инстинктивно развернулся и рванулся к Владу, чтобы подхватить его. Возможно, среагируй он секундой раньше, ему бы удалось предотвратить падение, но уже лишившийся опоры и летевший вниз Влад сбил его с ног, увлекая за собой.       Матвей успел заметить только стеклянный взгляд Влада, а затем одеревеневшее тело друга обрушилось на него. Тяжёлый удар вышиб из него воздух. Они сплелись в нелепый клубок и полетели кубарем по бетонным ступеням. Глухой стук ударов, хруст, короткий, обрывающийся выдох Матвея — всё смешалось в какофонии падения. Они катились, ударяясь о ступени, пока не рухнули на лестничную площадку между этажами.       Тишина вернулась первой — плотная, натянутая, почти звенящая, словно воздух сгустился и перестал пропускать звук. Она обволакивала и давила на череп, постепенно пропуская сквозь себя болезненные ощущения. Боль, лишённая очертаний, пульсировала во всём теле сразу, и долгое время Влад не решался пошевелиться, боясь, что снова отключится.       Он лежал на боку, прижавшись щекой к холодному бетону, и когда открыл глаза, перед ними поплыли наслаивающиеся друг на друга цветные круги. Влад попытался вдохнуть глубже, борясь с пульсацией в голове, но бок пронзило острой вспышкой, и он лишь стиснул зубы.       Когда головокружение отступило, Влад увидел чьи-то ноги. Чужие — и в то же время слишком знакомые — в поношенных кроссовках, они были широко раскинуты, и правая стопа была неестественно выкручена.       Влад с трудом приподнялся на локте, силясь понять, что произошло.       Матвей лежал рядом на спине. Одна его рука была закинута за голову, как будто он потягивался, другая — откинута в сторону ладонью вверх, как сломанное крыло. Свёрнутая набок голова ещё больше обнажила виднеющуюся в воротнике рубашке шею.       Математика. Они ведь были на уроке математики. Сегодня им рассказывали что-то про острые углы…       Шея Матвея была вывернута так, что подбородок почти касался ключицы. Этот угол был невозможным, ошибочным — таким, какой не может изобразить живое тело. Распахнутые глаза Матвея смотрели куда-то мимо потолка, в пространство лестничных пролётов. В его застывшем взгляде не было ни удивления, ни боли, а только отсутствие всякого выражения.       — Матвей… — выдохнул Влад.       Ответа не последовало.       — Вставай, — сказал он тише, почти просительно. — Хватит придуриваться.       Влад подполз ближе, чувствуя, как каждое движение треском отдаётся в рёбрах.       Он коснулся плеча Матвея. Его тело было тёплым, и Влад испытал облегчение. Он потряс Матвея сильнее, ожидая, что тот придёт в себя, но голова Матвея безвольно качнулась, лишь подчёркивая не совместимый с жизнью изгиб.       Влад оцепенел.       Он приложил ладонь к губам Матвея, ожидая хотя бы намёка на движение воздуха. Ничего. Тогда он нащупал пальцами шею под челюстью, там, где в драках, в дурацких объятиях и в многочисленных моментах, когда Матвей прижимал его к себе, обычно чувствовал пульс. Кожа оставалась мягкой и живой на ощупь, но сердце под ней не билось.       Влад прижался ухом к груди Матвея, вслушиваясь в тишину, которая тянулась слишком долго. Не сдаваясь, он продолжал искать пульс, проверил одно запястье, другое, путая собственное бешеное сердцебиение с пустотой.       Тишина.       Влад отшатнулся, будто обжёгся, и отполз назад, пока не упёрся спиной в ледяную стену. Он смотрел на изуродованное падением тело, и мозг отказывался видеть в нём близкого человека. Вместо этого сознание цеплялось за мелочи, в которых ещё теплилась жизнь. Шнурок кроссовка с махрящимся хвостиком, пятно компота на белом рукаве рубашки, растрёпанные тёмные пряди, разметавшиеся по щекам, оттопыренный мобильником карман брюк, — разве могло это иметь какое-то отношение к смерти? Разве Матвей мог умереть?       Осознание пришло мерзким ощущением, которое сжалось в желудке, как склизкая змея.       Это я. Это случилось из-за меня.       Он не закричал. Воздух застрял в горле, превратившись в беззвучный спазм.       Влад снова подполз к Матвею и притянул его к себе. Неловко, с силой отчаяния, которая не считалась с хрупкостью сломанных костей, он обвил его руками — одной вокруг плеч, другой вокруг талии, и прижал к своей груди, как делал Матвей с ним в подъездах и на лестничных пролётах, когда Влад сражался с приступами.       Чем туже было кольцо его рук, тем явственнее проступала внутренняя пропасть. Она росла, разливаясь желчью под рёбрами, вытесняя из него панику и даже боль.       Влад зажмурился, прижавшись лбом к его виску, пытаясь нащупать в себе хоть что-то — какое-нибудь человеческое и знакомое чувство, позволившее бы ему закричать или заплакать. Однако внутри развернулась выжженная равнина. В действительности существовал только голый и непреложный факт: он, его болезнь и его бесполезная жизнь привели сюда, к этим холодным ступеням и этому бездыханному грузу в его руках. Всё остальное, включая чувства Влада, не имело значения.       Объятие стало клеткой. Влад держал самое дорогое, что у него было, и с каждым вздохом понимал, что держит ничто. Раковину. Шелуху. Форму, из которой ушла суть. Пустота, которую он пытался заткнуть этим объятием, только росла, заполняя его, пока он сам не стал ею — несправедливо живым, дышащим сосудом для тишины и холода. Он лежал, покачиваясь, прижимая к себе то, что больше не было Матвеем, и мир вокруг застыл совсем как во время аур, но теперь уже навсегда. Краски поблёкли, звуки умерли, и реальность сжалась до облупленных стен лестничной клетки и распластанного на ней мёртвого тела.       Мысли путались, носясь по кругу, как листья в водостоке.       Если бы он не оттолкнул, если бы не поверил таблеткам, если бы не прикинулся, что всё нормально, если бы...       Он не хотел этого.       Он не предполагал, что всё может так обернуться.       Он ни за что не оттолкнул бы его снова, если бы Матвей протянул ему руку.       Но Матвей больше не дышал.       И где-то глубоко, ещё без слов и ясных формулировок, начала формироваться тень — знание, которое будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.       Он опасен и уничтожает всех, кого любит.