Без названия

Т/и изменилась. Она знала это, чувствовала в себе. Её шаги стали мягче, движения — увереннее. Одежда сидела чуть плотнее, чем раньше, рубашка на один пуговицу ниже. Взгляды — в коридорах, за столами, в классе — прилипали к ней, и она это чувствовала. Ученики — особенно старшие — останавливались, когда она проходила мимо. Но не он. Том Реддл был всё таким же: холодным, отстранённым, властным. И всё же... когда он думал, что никто не видит, его взгляд скользил по ней дольше, чем нужно. Он не позволял себе быть обычным. Он не позволял себе слабость. Но в ней была угроза — не из-за магии, не из-за ума. А потому что он чувствовал к ней влечение. И это злило его. Особенно — когда другие парни говорили о ней. Шептались. Один гриффиндорец даже попытался приобнять т/и после библиотеки. Том слышал это. Увидел. И не сказал ни слова. Но на следующей неделе того парня перевели в больничное крыло с множественными травмами. Несчастный случай, сказали. А она? Она всё чувствовала. Знала. Видела, как он сжимал челюсть, как глаза его темнели, когда она смеялась не с ним. И это будоражило её. В один из вечеров она вошла в Общую комнату Слизерина. Сама. Без страха. Он сидел у камина. Один. — Ты следишь за мной, Том? — спросила она, подходя ближе. — Я слежу за всем, — ответил он без выражения. Она наклонилась. Её волосы — золотистые, тёплые — коснулись его плеча. Глаза его дрогнули. Лишь на миг. — Или тебе просто нравится смотреть, как меня хотят другие? — прошептала она, провоцируя. Он резко поднялся. Стоял слишком близко. Их разделяло дыхание. — Ты не понимаешь, с чем играешь, — выдохнул он, почти срываясь. — А ты не понимаешь, как сильно ты хочешь проиграть. Молния между ними — напряжение, натянутое, как струна. Но Том, как всегда, отступил. Только на шаг. Только на миг. И она уже знала — он начинает трещать изнутри.