В этом городе кружатся хулиганы по улицам

Больно. Очень. Но не из-за полыхающего огнем уха и ноющей скулы. Хотя из-за этого тоже. Хэнк хорошо его приложил, кажется, он даже умудрился язык прикусить. Киса сплевывает кровь на землю, небрежно вытирая рот рукавом джемпера. Слышит, как парни плетутся за ним, знает, что Хэнк шагает следом. Киса даже не думает оборачиваться, если оглянется еще не ясно, чем все это кончится. Болит все, при том не из-за чужих увесистых ударов. Обида прожигает все внутренности похлеще, чем кулаки Хэнка. Кисе так гадостно на душе не было давно, пожалуй, даже никогда. Противно от несостоявшейся дуэли, противно от друзей, противно от Хэнка и от самого себя. Но больше всего внутри злобы, которая клокочет где-то глубоко, готовая в любую секунду вырваться наружу.  Хэнк плетется за ним, словно верный побитый пес. Лучше бы ушел. Нашел бы себе занятие получше. Встретил бы кого-то другого. Потому что у Кисы от чужого присутствия свербит на душе. Но он не может его прогнать, потому что знает: у Хэнка на самом деле нет никого, так же как у Кисы. Все что у них есть - это они. Так всегда было, но вот будет ли так всегда, Киса не уверен. Теперь не уверен. Когда нужно достать ключи, Киса наконец замечает, как у него руки дрожат. Он сжимает кулаки, но тремор не пропадает. Хэнк перехватывает ключ и вставляет в замочную скважину, заставляя Кису чуть подвинуться. У Кисы от этого ускоряется сердцебиение, хочется впиться пальцами в светлые волосы и грубо потянуть на себя. Он не знает для чего: чтобы поцеловать или ударить.  В квартире, как всегда, темно - мама перед уходом по привычке зашторивает окна, чтоб жара не шла. Даже если никакой жары и в помине нет. Кису шатает, приходится схватиться за первое, что подворачивается под руку - плечо Хэнка. Тот молчит, даже руку скинуть не пытается. Киса хмыкает, пока пытается носком подцепить пятку ботинка. Торопливо скидывают обувь и бросаются друг к другу.  Никаких прости, извини, только голодные поцелуи и жаркие прикосновения.  “Как же ты заебал”, - думает Киса, впиваясь в чужие губы со всей силы, разливая привкус крови между ними. Хэнк бесит неимоверно: тем что не бросает, тем что не может выйти у Кисы из головы, тем что смотрит так. Весь день вчера в мастерской и все утро сегодня смотрел виновато. Кисе его хочется придушить за это, а в то же время хочется упасть перед ним на колени. Ему многого стоило не простить эту идиотскую жалостливую морду. Нельзя, нельзя, нельзя. Потому что это дело принципа. Правда хватило этого самого "принципа" ненадолго - до сегодняшнего дня.   Цепляется зубами за кожу - самому больно, но Хэнку больнее. У него губа рассечена так, что Киса удивляется, как он еще не оттолкнул его. Но нет, держит крепко, захочешь - не вырвешься. Хэнк всегда жадный до прикосновений, но сегодня особенно. Он толкает Кису прямо в сторону вешалок, и тот одним лишь чудом не падает на пол. Путаются в куртках, в висящих сумках и друг в друге.  - Блять, - выдыхает Киса, отстранившись в попытке выбраться из вороха вещей.  Хэнк молчит и смотрит тяжело - глаза как два черных омута, - аж коленки трясутся от этого взгляда. В горле становится сухо, а язык кажется наждачкой. Киса, шумно сглотнув вязкую слюну, крепко хватается за чужую куртку и тащит за собой в комнату.  - Ненавижу тебя блять, - шипит сквозь зубы, врет не краснея, так паршиво, что сам в эту ложь не верит. Хэнк тоже не верит. Лишь окидывает очередным молчаливым взглядом, после чего сбрасывает куртку на пол.  Киса следует его примеру, прежде чем вновь кинуться на чужую шею. Так, что сталкиваются носами, шипя от боли, но не расходятся. Кисе нужно это сейчас, чтобы было больно, чтобы сердце рвалось в груди, чтобы скручивало легкие без воздуха. Да и Хэнку явно это нужно. Он бесстыдно прижимает Кису к себе, трогая жадными руками везде - куда только может дотянуться. А тот послушно гнется, прижимается ближе, так чтобы и миллиметра свободного пространства не осталось. Кисе хочется остаться здесь, в этом моменте, и не важно, что тело начинает болеть так, будто по нему проехался камаз.  Диван оглушающе скрипит старыми пружинами, но Киса не слышит даже этого. Слишком он занят Хэнком - таким красивым, растрепанным, дорвавшимся. Выведенный из себя Хэнк - самый любимый у Кисы. Потому что перестает играть роль спокойного бугая, позволяет себе показать чувства и эмоции. У Кисы все внутри сжимается в нервном предвкушении.  Хэнк такой взвинченный, что даже не пытается вытереть кровь, сочащуюся из разбитой брови. Киса только и может завороженно смотреть на него. Знает, что ему больно, что внутри он кричит, что он не может простить себя. Им двоим больно. У обоих из-за этих дуэлей башни срывает окончательно, но остановиться уже не получается. Ровно как никогда не могли остановиться в своих жадных поцелуях.  Киса хрипло смеется глядя на чужие взлохмаченные волосы, и смех этот отдается болью в животе. Скрыть гримасу у него не получается, отчего Хэнк мягко кладет ладонь на щеку с ссадиной. Киса тихо шипит, хотя и старается держаться, но эмоции рвут грудь, переполняют его - еще чуть-чуть и лопнет. У Хэнка губы вздрагивают от непрошенной улыбки, когда он наклоняется, чтобы задрать чужой джемпер и начать выцеловывать впалый живот. Кисе хочется взвыть раненным зверем, потому что слишком много чувств, будто в очередной раз перебрал с дозой. Он шумно выдыхает, в тщетной попытке подавить стоны - Хэнк бережно проходится губами по побитым бокам, аж плакать хочется от возникшей нежности.  Киса берется за чужое плечо, потому что просто не выдерживает. На долю секунды встречается с Хэнком взглядами, прежде чем утянуть его в очередной голодный поцелуй. От металлического привкуса кружит голову, дыхание спирает, но расцепиться невозможно - не после произошедшего за последние дни. Мягко толкает в грудь, чтобы поменяться местами, и усаживается на чужие бедра. В поцелуе неуклюже сталкиваются зубами, но вместо того, чтобы оторваться, дать передышку обоим, еще крепче цепляются друг за дружку. Пальцы Хэнка тонут в примятых волнистых волосах Кисы, неловко скребут по коже и стряхивают забившийся в локоны песок. Киса забирается руками под худи, привычно грея замерзшие ладони. Он с удовольствием отмечает, как Хэнк вздрагивает и хрипло выдыхает в поцелуй.  Хочется больше, быстрее, скорее добраться до тела, так чтобы кожа к коже. Хэнк проводит руками по шее, цепляется за спину, чтобы притянуть еще ближе к себе. Киса не сопротивляется, послушно впечатывается в чужую грудь, вырывая хриплый полувздох полустон. Острой коленкой упирается прямо в бедро Хэнку, тут же чувствуя, как в отместку крепко сжимают ноющие бока. Не важно что больно, что неудобно, что неуклюже.  Киса елозит на чужих бедрах, отчего Хэнк тут же цепляется своими пальцами за них - то ли в попытке удержать, то ли наоборот. Выпрямляется, смотрит в потемневшие глаза напротив и щерится довольно - довел таки. У Хэнка ходит ходуном кадык, разлетаются ноздри, и выглядит он по-настоящему дико. Вот уж он точно на зверя похож, не то что Риткин очередной приятель. Хэнк лежит под ним почти яростный, заведенный до предела, кажется, еще чуть-чуть и не вытерпит, подомнет под себя. - Нравится, да, ментеныш? - Киса грубит лишь для того, чтобы еще сильнее разгорячить, и двигает бедрами. Мысли рассыпаются, не успевая собраться во что-то ясное, язык как всегда заплетается, и Киса просто не может заставить себя замолчать. Ему слышится, что Хэнк рычит, когда рывком садится, чтобы впечататься в губы очередным грубым поцелуем. Киса отвечает с таким же рвением, царапая чужую шею короткими ногтями.  - Вань, ты дома? - звук шагов и тихий вздох отрезвляет получше дула пистолета, приставленного к виску.  Киса мгновенно слетает с Хэнка, чудом не путаясь в ногах, и машинально трет губы. Будто этим он может стереть все поцелуи. Внутри разливается ледяное море из ужаса. Сердце, кажется, замирает лишь для того, чтобы тут же пуститься в бешеный неритмичный скач. Хочется взглянуть на Хэнка, но Киса может смотреть только на мать, застывшую в коридоре. Как они не услышали звона ключей и хлопка двери? Почему хотя бы не закрыли дверь в комнату? Киса обливается холодным потом и успевает умереть несколько раз за те мгновения, пока Лариса окидывает их обоих изумленным взглядом. Она даже сумки из рук не выпускает, хотя судя по виду они тяжеленые. Женщина молча моргает, после чего едва заметно хмурится и обеспокоенно спрашивает: - Ваня, что у тебя с лицом? - кажется, ее совершенно не заботит увиденное, все свое внимание она сосредотачивает на ссадине у Кисы на щеке. - Мам, я… - он пытается что-то сказать, хоть как-то объяснить матери происходящее, но совершенно не может подобрать нужные слова. - Так, - Лариса переводит дыхание, ставя сумки на пол, и торопливо скручивает волосы на затылке, - Давайте оба на кухню.   Она скрывается за поворотом, а Киса понимает, что от страха вдавил ногти в ладони до глубоких полумесяцев. Ладно, что хотя бы не до крови. Скрип старых пружин отрезвляет его, он оборачивается к Хэнку, который садится на диване и одаривает его испуганным взглядом. Не ясно, как начать разговор, как хоть что-то сказать. Смотрят друг на друга с молчаливым вопросом в глазах: “Что делать?”.  - Я, короче, первый пойду, сиди здесь, - нервно тараторит Киса, терзая рукава своего джемпера, и вылетает из комнаты.  Заходить на кухню страшно до дрожи - он не готов увидеть осуждающий взгляд матери. Так страшно ему было в последний раз, пожалуй, когда он убегал от полицейского патруля, срезая по незнакомым дворам. Да нет, даже тогда такого не было. Киса входит в кухню на подкашивающихся ногах, так что приходится прислониться к стенке, лишь бы не свалиться на пол. Лариса оборачивается, смотрит на сына секунду, а потом прикрывает рот ладонью, не в силах сдержаться. Кисе хочется провалиться сквозь землю от одного взгляда матери.  - Милый… - у нее дрожит голос, как и рука, которую она протягивает, чтобы отвести спутанные пряди волос от лица Кисы.  Синяки окончательно налились за это время, окрасившись в насыщенные багровые тона. Правда, это Кису совершенно не волнует - ну, подрался и подрался, сколько раз такое было. Одним фингалом меньше, одним больше, сейчас это не важно. - Послушай, м-мам, - Кису трясет, еще чуть-чуть и он действительно упадет.  Он чувствует, как тошнота подступает к горлу, а мир потихоньку плывет. Теперь он, кажется, понимает, что чувствовал Мел, стреляя в этого Спилберга. Кисе кажется, что его прямо сейчас вывернет. - Тише, все хорошо, - заботливые руки помогают сесть на табурет, мягко оглаживают щеки, а теплый поцелуй касается макушки, - Ничего страшного не случилось.  - Ага, да, как же, знаю я, - Киса не может поднять головы, не может посмотреть на мать, пока та ласково сжимает его пальцы в своих. Говорит отрывочно, потому что на большее сил нет. Да и что он может сказать матери? Извини, мамочка, сыночка у тебя вот таким оказался, ебаное разочарование сплошь и поперек.  - Ванюш, я сказала: все хорошо, ясно? - повторяет Лариса, ласково вороша волосы сына, - Я за аптечкой, не уходи никуда.  Киса в ответ молча хлопает глазами, не зная, как реагировать на слова матери. У него в ушах звенит, кажется, перед глазами вот-вот начнут плясать мушки, а сам он потеряет сознание. Чувство полнейшего ужаса постепенно затухает, и отходняки от этого сильнее, чем от самого забойного Генкиного стафа. Киса слышит шуршащие шаги и видит Хэнка, уныло плетущегося в его сторону. Он тут же подрывается с места, прожигая взглядом и молча спрашивая: “Почему не послушался?”. Хэнк коротко качает головой и тяжело падает на соседний стул. Он подпирает голову кулаком и смотрит на собственные сбитые костяшки на правой руке.  Лариса возвращается с аптечкой, быстро ставит ее на стол и принимается в ней копаться. Она достает вату, перекись и еще пару бутылочек со стертой этикеткой. Медитативные будничные действия успокаивают всех троих.  - Иди сюда, - говорит она сыну, прежде чем приложить ватку, смоченную вонючим раствором перекиси, к его скуле.  Киса охает и жмурится, но под строгим материнским взглядом выдерживает процедуру. Это в любом случае не так больно, как получать кулаком в лицо от Хэнка.  - Кто это вас так обоих? - спрашивает Лариса, поглядывая мельком на рассеченную бровь Хэнка. Киса не знает, как сказать - вся ситуация выбила весь воздух из легких. Да так сильно, что он впервые за долгое время совершенно не находит слов. - Да это мы сами… - хриплый голос Хэнка вспарывает тишину, заставляя Кису испуганно вытращиться на парня. Лариса тяжело вздыхает, клеит пластырь на одну из ссадин и отпускает сына. К его удивлению, она никак не комментирует слова Хэнка. - Боря, можно мне? - спрашивает Лариса ломко, совсем тихо, ясно, что ей все еще неловко за всю эту историю с отцом Хэнка. Хэнк неуверенно кивает, но так и не поднимает взгляд на женщину, только сжимает пальцы свободной руки в кулак. Киса знает, что так он сдерживает эмоции - всегда складывает все внутрь и хранит под тремя замками. Хэнк ведь однажды дождется - рванет так, что даже Киса не сможет его спасти. Каким бы он сильным не прикидывался, они оба знают, что он самый чуткий и ранимый из всей их компашки. Копит все это дерьмо в себе, складывает бережно на полочку и думает, что оно пропадет. По дрожащему вздоху Киса понимает, что мать в ужасе, но, что удивительно, она так и не произносит ни слова. Он запоздало думает, что стоило бы им самим заняться всем этим, чтоб поберечь мамины нервы. Но как всегда - Киса сначала делает, потом думает. Да и не до этой чепухи им было.  - Хоть зашивать не придется, - почти с облегчением произносит Лариса, когда заканчивает обрабатывать лицо Хэнка.  - Спасибо, - бурчит тот в ответ, с необычайной заинтересованностью разглядывая рисунок на кухонной скатерти.  На кухне воцаряется атмосфера неловкости. Киса все еще недоверчиво косится на мать, не ожидавший от нее такой спокойной реакции. Но никакой тирады, очевидно, не предвидится.  - Все, закончила, - Лариса собирает все пузырьки и закрывает аптечку.  - Мам, не говори ничего… Константину Анатоличу, пожалуйста, - тихо просит Киса, потупив взгляд в стол. Просить об этом совсем стыдно, даже мерзко, будто он пытается спрятать какой-то грязный постыдный секрет.  - Мальчики, пообещайте, пожалуйста, что такого не повторится? - от слов матери сердце пропускает болезненный удар. - Я не знаю, что вы не поделили, но очень не хочу, чтобы вы покалечили друг друга. На мгновение оба оторопело замирают, даже Хэнк перестает так сосредоточенно водить пальцем по цветочному орнаменту.  - Лариса Николаевна… - Все хорошо, Борь, - она так мягко улыбается, что обоих сразу отпускает, хоть толика неверия и остается где-то на глубине души, - Вань, отнеси пожалуйста аптечку на место. Киса на негнущихся ногах кое-как встает, послушно подхватывая чемоданчик, и выходит с кухни. На мгновение возникает желание подслушать их разговор, но не хочется подводить мать. В конце концов, она заслужила хоть немного доверия.  Лариса садится на табурет, мельком оборачиваясь, словно проверяет, чтобы сын ее точно не услышал. Она молчит, собираясь с силами, складывает руки на колени и выглядит невероятно хрупкой.  - Борь, я не могу тебя просить простить меня, - Хэнк наконец смотрит на нее, а у самого внутри все дребезжит, - Но мне искренне жаль. Вся эта ситуация с твоим отцом… Она прячет лицо в ладонях, шумно выдыхая, давая тем самым обоим время, чтоб собраться с силами. Хэнк не знает, что на все это говорить. Его качает на эмоциональных качелях, кружит и перекручивает. Обидно, что картинка хорошей, дружной семьи рушится прямо на глазах. Но на Ларису Николаевну злиться нет сил, да и не заслужила она этой злости.  Она переводит дыхание, взяв себя в руки, и вновь смотрит на Хэнка. Взгляд у нее теплый, ласковый, такой же как у матери Хэнка, только с какой-то надрывной тоской, а не веселыми искорками.  - Послушай, я хотела попросить, - Лариса неуверенно кладет ладонь поверх чужой, - Береги пожалуйста Ваню, я боюсь, без тебя он не справится. Хэнк недоуменно смотрит на нее, ожидавший чего угодно, но не этого. Забота Ларисы о собственном сыне трогает за душу, бередя остатки рваных чувств. Хэнку кажется, что он не сдержится и прямо сейчас тут и сломается, но все же кивает и тихо говорит: - Обещаю.