Небо рвалось на части.
Над городом, в высоком зареве, не было уже ни солнца, ни звёзд — только ослепительное пламя, догорающее на остатках надежды.
Пепел летел, как снег. Он ложился на плечи, на волосы, на лица тех, кто всё ещё стоял. Обугленные лепестки прошлого, осыпающиеся вниз.
Грохот стоял нескончаемый.
Гиганты вновь шагали по земле. Но не такие, как раньше. Эти были выше, чудовищнее, словно вылеплены не из плоти, а из самой ярости мира. Они жгли всё, к чему прикасались. И их было слишком много. Слишком быстро. Слишком поздно.
Рина почти не слышала приказов.
Голос Леви разносился где-то далеко, тонул в раскатах сражения, как камень в реке. В глазах плыло. Маневрирующее оборудование дрожало от перегрузки. В висках стучало, как молотом. Она не помнила, как разъединилась с отрядом. Только — бежать. Только — к нему.
К Эрену.
Он стоял среди них, как последняя линия, отделяющая жизнь от гибели. Высокий. Испепелённый. Его титан был другим — не прежним. Огромная, искажённая форма, будто сама земля взрастила её в последнем отчаянии. Кожа местами облупилась, как кора, из трещин сочился свет. Свет. Настоящий. Белый, мертвенно тихий.
Титаны не нападали.
Они замирали, приближаясь. Мгновение — и ломались, будто стекло под гулом вибраций. Их тела падали один за другим. Не от удара. Не от силы. От присутствия.
Эрен не сражался. Просто был.
И этого было достаточно, чтобы умирали они.
Рина почти не верила в то, что видит.
Это не Эрен. И в то же время — только он мог быть таким. Только он мог быть монстром — и чудом одновременно.
Рина едва справлялась с дыханием. Земля под ногами горела. Тела падали с небес, как звёзды. Удар. Крик. Пыль. И снова — к нему. Сквозь всё.
— Эрен! — голос вырвался рвущим криком. — Эрен!
Он не обернулся.
Рина влетела в эпицентр, в самое сердце ада. Глаза жгло от дыма. Маневрирующие тросы не держались в обугленных стенах. Она рухнула вниз — и только чудом удержалась, вцепившись в остатки колонны. Разодранные перчатки, кровь на пальцах. Но она поднималась. Ползла. Кричала.
— Пожалуйста… Посмотри на меня…
Его взгляд… Медленный, как затмение. Светлые, человеческие глаза на чудовищном лице.
Он узнал её. Время сжалось. Как во сне.
— Ты… — Рина с трудом сдерживала слёзы. — Ты знал, что так будет?
Эрен молчал. Но это молчание было громче слов. Он знал. С самого начала.
— Почему? — почти сорвалось с губ. — Почему один? Почему ты всё берёшь на себя?..
Он шагнул ближе. Его силуэт дрожал в огне. Чудовищное тело рассыпалось с каждым вдохом. Как будто сама форма уже не держалась. Эрен был здесь — и уже не здесь.
Смотрел на неё с тем же выражением, что когда-то — ночью, на дальней башне, когда впервые сказал, что боится потерять.
И теперь он уходил.
— Не смей, — прошептала она. — Не смей бросать меня.
Он коснулся её рукой. Не титан — Эрен. Его настоящая рука, что проступала сквозь дым, как отблеск.
Рина вздрогнула. Он был холодным. Как камень. Как звезда.
И тогда — Эрен заговорил. Голосом, который навсегда останется внутри неё.
— Это единственный способ.
— Нет…
— Я не боюсь умереть. Но боюсь, что ты останешься одна.
Слёзы. Рина не выдержала — обняла его. Сильнее, чем когда-либо. Словно этим могла удержать.
— Я тебя люблю, — выдохнула она. — Ты — всё. Всё, что у меня есть.
Он закрыл глаза. На одно короткое мгновение.
— И ты — моё небо.
Всё дрогнуло.
Взрыв начался не снаружи, а изнутри. Пошёл свет. Не взрывчатый, не огненный — бесконечно тихий. Он заливал всё вокруг, выжигая тьму. Рина успела отпрянуть. Кто-то схватил её — Армин. Или Микаса. Или Леви. Она не знала.
Последнее, что она видела — силуэт Эрена, растворяющийся в белом.
А потом был только свет. И тишина.
Мир не умер.
Титаны исчезли. Не в крови. Не в бою. Они просто — рассыпались. Как сон, что больше не нужен.
Солдаты вернулись. Город — выжил. Солнце — взошло.
Но Эрена не было.
***
Небо больше не горело — в нём не было ни пламени, ни грохота. Только утренний свет, холодный и мягкий, как дыхание на стекле. Он растекался по разрушенному городу, скользил по руинам, по телам, по искривлённой линии горизонта, где когда-то бушевали титаны.
А теперь — тишина.
Рина стояла на краю разрушенной башни, самой дальней, той, где они когда-то были вдвоём. Где он смотрел на неё, не в силах сказать, что уже знал. Где она касалась его ладони, не зная, что скоро её пальцы будут искать в воздухе только тени.
Ветер тронул край бумаги в её руках.
Письмо.
Найдено в его вещах. Завёрнуто в складку рубашки, как нечто запретное, личное, но оставленное — для неё. Почерк — резкий, неровный, будто писался в спешке, будто каждая буква — борьба.
Она читала медленно. Слово за словом.
Слово — резало. Оно же — обнимало.
«Если ты читаешь это письмо, значит, я не рядом. И, скорее всего, уже никогда не буду.
Я долго думал, писать тебе или нет. Наверное, мне хотелось верить, что всё можно будет изменить, что мы выберемся, сбежим куда-нибудь за океан, к деревьям, которые ты однажды описывала, с ветром в волосах и солнцем на щеках.
Но я знал. С самого начала.
Слишком много боли. Слишком много крови. Слишком многое я видел — и слишком многое не могу забыть. То, что живёт во мне, не отпускает. Оно сжимается, как кулак, когда я думаю о вас — о тебе, о Армине, о Микасе, о тех, кого мы потеряли.
Я не герой. Я просто… выбрал дорогу, по которой не сможет пройти никто другой. Потому что если я не сделаю этого — всё повторится. Снова. И снова. И снова.
Я не хочу этого для тебя. Не хочу, чтобы ты жила в страхе.
Ты заслуживаешь мира. Жизни. Тепла.
Ты заслуживаешь просыпаться не от крика, а от утреннего света.
И если для этого мне придётся исчезнуть — пусть так.
Иногда я думаю: если бы всё было иначе, кем бы мы стали? Может, я бы строил дом на склоне холма. Ты бы пила свой мятный чай на крыльце. И я бы смотрел на тебя — так, как всегда хотел.
Но даже если это не сбудется, я унесу этот образ с собой. Ты — самое светлое, что случилось со мной. Не просто рядом. Внутри. Навсегда.
Я люблю тебя, моя Рина Риттари. Не тем словом, что говорится легко. А тем, что остаётся, когда всё вокруг рушится. Если однажды ты поднимешь глаза к небу и увидишь, как оно снова горит — это не будет огонь. Это буду я.
Смотри на него — и знай: я всё ещё рядом. Всегда рядом.
Прощай.
И живи.
Эрен.»
Слёзы текли не сразу. Сначала — только дыхание, застывшее где-то в горле. Только руки, дрожащие так, как дрожат в предсмертной истине. Только сердце — сжимающееся, как ладонь, в которой больше нечего держать.
Она закрыла глаза.
Внутри всё словно раскололось: боль, нежность, ненависть к его выбору, и — безмерная, прожигающая любовь. Как можно любить того, кто ушёл? Как можно простить за то, что оставил?
Но она не могла иначе.
Письмо дрожало в её пальцах. Печаль не исчезала — но переставала быть разрушающей. Она стала частью её. Как след на коже. Как голос в сердце.
Подул ветер.
И вдруг — вспышка. Где-то далеко, на самом краю горизонта — будто золотая искра пронеслась в небе. Почти незаметная. Почти несуществующая.
Рина подняла голову.
Небо не горело. Но оно светилось. Мягко. Чисто. Так, как он обещал.
— Я тебя слышу, — прошептала она.
И шагнула прочь от края.
Письмо она спрятала под курткой, у самого сердца. А на груди — всё ещё висел кулон. Тот самый, что он однажды оставил ей. Как якорь. Как напоминание.
Они не победили, слишком многое потеряли, но жизнь всё ещё была.
Рина — жила, а небеса — больше не горели.
