Frechheit

Иван даже не стучит. Приоткрывает и так приоткрытую дверь, просовывает голову и вглядывается в пространство новоявленной детской. До него доходили слухи, которые подтверждали факт того, что Гилберт сорвался в город Петра не просто так, по велению тараканов в голове, а с конкретной целью. Настолько конкретной, что у России возникали вопросы и лёгкие подозрения в наипрямейшей участности Пруссии, но это были его, Ивана, собственные тараканы в голове. Гил делал так уже девять раз, и каждый раз с одним итогом, так что ни Брагинский, ни Людвиг особо не переживали. Только слушали слухи и смеялись от некоторых особо абсурдных теорий. И всё же, никакие слова не могли встать выше лицезрения последней — по крайней мере на данный момент — цели, десятой и самой младшей. Правда, Брагинский не ожидал, что настолько младшей. Гилберт вперивается в него ответным злым взглядом, прижимая свёрток с младенцем ближе к груди, и выглядит так, будто готов убить Ивана на месте, если тот вздумает шуметь. Тихо скребущиеся за спиной дети с любопытством поглядывают на отца, но быстро теряют интерес — назнакомились уже с младшим братом и наверняка познали радость моментов, когда младенца что-то будит против его воли. — Я могу войти? — одними губами произносит Россия, и озлобленная мать-кошка в лице недовольной прусской морды медленно кивает. Ступать приходится осторожно, глядя под ноги и одновременно осматривая всю комнату. С два десятка игрушек, но в то же время их минимум в люльке, только тонкий матрац и такое же тонкое одеяло в окружении лакированного дерева. Кресло, несуразно крупное в окружении всей мелочи, и стоящий посреди упорядоченного хаоса Пруссия, прикрывающий своей фигурой свет из окна и мягко качающий тихо сопящий свёрток. Младенец. Откуда, как и почему, не то чтобы ясно, но это Гил — и Гилу плевать на вопросы, когда дело касается действий. Очередной ребёнок, которого вложенная в Байльшмидта чуйка обнаружила и чуть ли не в руки выдала. Только до этого она выдавала детей уже разумных, первенца так и вовсе нашла когда тот был юношей, а тут... — Подойдёшь ближе, и я сломаю тебе челюсть, — едва слышно шипит Гилберт. И всё же, несмотря на ощутимую ненависть, он выглядит донельзя счастливым, особенно когда смотрит на спрятанного в одеяле сына. Именно из-за этого Иван игнорирует угрозу — потасовка в любом случае будет шумной, а шум наверняка разбудит младенца, и это очевидно не то, чего хочет Пруссия. И Брагинский наглеет, подходит ближе, обходя напрягшегося Гила по кругу, и заглядывает ему за плечо. На вид ребёнку едва ли месяц, и выглядит он крошечным и ненормально лёгким даже в руках Страны. И пусть он бледен, но вполне упитан. Пруссия сдвигается в сторону, с некоторой благосклонностью позволяя России взглянуть на ребёнка получше. От движения солнечный луч из окна падает прямо на спящее лицо младенца — тот заметно хмурит нос и сжимает веки, приоткрыв беззубый рот, но плакать не начинает. Удивительное терпение для новорождённого петербуржца, который солнце увидит ещё несколько десятков раз за всю жизнь. На протянутую к младенцу ладонь Гил шикает, угрожая прижать свёрток ближе. Брагинский это игнорирует — наглеет до невозможности из-за вседозволенности — и осторожно касается одеяла. Младенец издаёт недовольный звук, крутится в коконе и открывает глаза. Гилберт сразу отвлекается от России, пихая того локтем и отходя в сторону. Плач не начинается, только счастливый и довольный писк. Заплачь ребёнок, и пруссак точно бы привёл свою угрозу в действие. — Вот надо было тебе руки распускать, да? — негодует Пруссия под радостное угуканье. — А что, нельзя? — Если тебе нужны твои блядские пальцы, то нельзя, — Гил прикусывает язык. — На ребёнка посмотрел? Вали давай. — Как названная мать, я имею право посмотреть на того, кого ты мне притащил, ещё какое-то время, — в дверной проём просовываются несколько любопытных голов, наверняка делающих ставки на то, что произойдёт дальше. — Как названная мать ты имеешь полное право пойти на хер и там покрутиться, — Гилберту хвоста не хватает для полноценной картины разозлённой пумы. Вместо него у пруссака неровные шаги по кругу и чёткий взгляд с жаждой выкинуть Брагинского в окно. Иван делает шаг вперёд, получая в ответ зеркальный шаг назад и злобное: — На руки я тебе его не дам, — шебурщащий комочек одеяла пищит, когда его прижимают чуть ближе. — Уронишь, и тогда я честно смогу сказать, в кого ребёнок такой пришибленный вышел. — Вообще-то у меня есть опыт держания младенцев. Мне Нату на руки давали. И я ни разу её не уронил. Гилберт в это если и верит, то всё равно мысленно и ощутимо посылает Россию вновь. — Спорно. — Ладно, я понял, — сдаётся Брагинский. — Хотя бы имя скажешь? — Питер. — Байльшмидт? — А может быть иначе? — количеству едкости позавидует самая ядовитая дрянь на земле, но Иван кивает. Ожидаемо. И, предугадывая следующий вопрос, Пруссия добавляет: — Нашёл в какой-то убогой дыре среди мусора и не самых приличных людей, — Гил тянет палец к младенцу, и тот с улыбкой хватает его маленькой ладонью. — Все находят детей в капусте, а я тебя нашёл в переулке на газете, да? — тон у него совершенно несерьёзный, но Питера это только сильнее радует. — Его настоящих родителей, ты— Взгляд у Пруссии становится по-настоящему убийственный. — Мне плевать на них, как и будет плевать ему. Если настоящие родители выкидывают ребёнка на улицу, то я — король Великобритании. Если эти ублюдки мне попадутся, то я с них живьём шкуру сдеру. Питер непонимающе хлопает глазами. — Ребёнка пугаешь, — напоминает Иван. — Я тебя пугаю? — активная мимика и елейный голос на ребёнка влияют положительно. — Да как я могу пугать такое солнышко? — Господи, — выдыхает Брагинский. Видеть Гилберта таким — совершенно невозможно и до боли непривычно, да и не понятно, игра ли это. Точнее, понятно, что игра, но в её истоках самые что ни на есть настоящие эмоции, подкреплённые искренней любовью. Только лицезреть это всё равно странно. — Радуйся, что вокруг дети, иначе бы тебя уже не стало и Людвигу никто бы не рассказал, что здесь происходит. Он и так это знает, только умеет держать язык за зубами, а тебе бы я его с радостью вырвал бы. — Да-да, мать-кошка, я тебя понял. Россия фыркает. — Питера всё равно не дашь подержать? Гилберт осторожно укладывает младенца в люльку. Разношёрстная гурьба за дверью с топотом убегает, легко улавливая отцовский настрой и не желая лицезреть родительскую грызню. — Я тебе сейчас руки вырву. Врёт да и только.