Persona non grata

– какого хрена вообще мы должны ехать на эти похороны?! – рука настойчиво не хочет пролезать через рукав, и парень дёргает ей ещё пару раз на пробу, пытаясь пропихнуть поглубже. – мы им кто, мальчики на побегушках?! ан сухо – младший офицер полиции, вот уже второй год гнущий спину во благо родины, честный и справедливый, лучший, самый лучший в своём деле – исключительно по собственному непреклонному мнению и вере в будущее. офицер, который прямо сейчас пытается влететь в форму за сорок пять с половиной секунд, поскольку проспал всë и вся, но и при этом ещё и успевает обругивать систему, в которой ему приходится служить, ведь их, столь занятых патрулированием улиц в этот чудесный день, привлекли быть охраной на похоронах некого депутата, откинувшего коньки несколькими днями ранее. – они грёбаные богатеи, которые могли нанять частную охрану и не потерпеть от этого ни капли убытка! – ремень, как на зло, заедает, не пытаясь даже попасть в нужную дырку. – ты же прекрасно знаешь, что комиссар дружил с его семьёй. – сослуживец звучит довольно лениво, уже поправляя ворот рубашки у крохотного зеркала в их дежурной. ко хентак, он же чертов котак, служит уже третий год, давно закончив свой «пробный период», но о повышении, кажется, даже уже не мечтает, оно и к лучшему – в одиночку сухо бы уже свихнулся в этой богадельне, а так хоть немного веселее. но не сейчас, когда он, хентак, уже готов, а сухо на грани психа. – да ебал я в рот и его, и всю его семью! – сухо будто злится лишь сильнее в попытке пригладить стоящие торчком после сна волосы, едва ли замечая, что происходит вокруг. шаги, точно у крупного хищника, слышимы едва-едва. по затылку проносятся мурашки сами по себе, и даже котак съедает язвительный комментарий, мечтая провалиться сейчас сквозь землю. – кого ты там ебал, ан?! – командир рявкает коротко и громогласно, останановившись в паре метров от нерадивого подчинённого. молодой офицер тут же прикусывает кончик языка и шею втягивает в плечи в попытке вспомнить хоть единую молитву, способную спасти его от небесной кары. – но ведь это же несправедливо... – скулёж щенячий почти натуральный, держащийся на одной скупой надежде, что это вызовет жалость у сурового начальника и о его ругательствах забудут. – с каких пор мы обсуждаем приказы, а? – мужчина и вправду смягчается на несколько секунд и качает головой, осознавая, сколько проблем в будущем ему принесёт этот мальчишка. – чтоб через пять минут вы были уже в автобусе!.. сухо расслабляется едва заметно, вновь выпрямляясь и принимая самый невозмутимый вид, пока по затылку не прилетает щелбан тяжёлой рукой начальства и шипящее «сопляк» со звонким цыканьем. юноша успевает схватиться за голову, принять самый несчастный вид в мире, будто избитая собака, а затем коротко поклониться в спину. – ещё раз напоминаю ваши позиции... сухо подавляет зевок с трудом, прячась за креслом перед собой, но всё же слушает и внимает, пытаясь визуализировать в голове схему помещения, которую им показывали вчерашним вечером. котак на соседнем сидении изображает вид бурной деятельности, пялясь невыспавшимся стеклянным взглядом на старшего. – хентак, на входе. сухо, банкетный зал... – командир пробегается взглядом по макушкам, находя нужных людей. – но, товарищ капитан, я же должен был быть на входе тоже. – сухо заметно оскорблён изменениями в списке, даже выпрямляется и выглядывает из-за кресла. – а вас с ко нельзя ставить вместе, это я понял уже. всё, помолчи, ан, не до тебя! хентак даже заметно прыскает в кулак, осознавая тяжесть наказания, которую повесили на сухо – на выходе можно вести себя свободно, как только все гости прибудут, а вот в банкетном зале расслабить лишний мускул будет оскорблением всех вышестоящих чинов. и, судя по обреченному лицу, сухо это осознаёт в полной мере. – ты влип. – котак всего лишь констатирует факт, но взгляд в ответ получает такой, будто от него сейчас должна остаться лишь горстка пепла. – зато туда переставили меня. я всегда говорил, что я красивее. – придурок. сказать то, что сухо начинает скучать уже на первых пяти минутах в зале, – не сказать ничего. командир приносит соболезнования женщине в черном ханбоке – судя по едва проглядывающемуся сквозь слой пластики возрасту, это жена почившего. сухо поклоняется издалека и фотографию покойного с чёрной на ней лентой разглядывает довольно пристально, точно уже когда-то его видел – по телевизору, наверное. – извини, мам, мы задержались. – в зал, держась ровной осанкой, входит молодой человек, на взгляд ровесник полицейского, отирающегося у стен. новенький, выглаженный деловой костюм точно по идеальной фигуре, которой позавидует любой в возрасте от шестнадцати до сорока пяти. уложенные волосы, в которых не торчит ни единый волосок, дорогущие часы и флер парфюма. настолько великолепен, что траурная повязка на рукаве, прикрепленная булавкой с чёрным жемчугом, кажется совершенно лишней, просто шуткой. – что случилось? – женщина выглядит ни то взволнованной, ни то раздраженной, делая пару шагов к сыну. – бомсока чуть не стошнило в машине, пришлось тормозить. – юноша складывает руки в карманы и говорит в пол голоса, не намереваясь посвящать в их дела посторонних. – этот мелкий подонок... – женщина несдержанно ругается, шипит себе под нос, точно гремучая змея. – где он? – курит. сейчас придёт. никотиновая горечь обжигает лёгкие, оседает пеплом в лёгких. кашель дерет глотку похлеще американских, кажется вот-вот печень покинет организм через рот. приступ тошноты подавляется еле-еле – слюна скапливается во рту будто на зло. бомсок сглатывает с трудом и затягивается вновь, лишь бы не переступать порог. нет, всё же курить он не любит – удушающий запах и вкус такой, будто лизнул чей-то прах, очередная мерзость. и всё равно сжимает сигарету дрожащими пальцами, только бы не видеть давно родных лиц – мать все эти годы с ним связаться даже не пыталась, а братец уже по дороге вытрахал мозг, чтобы он, бомсок, был аккуратнее с его белоснежным салоном, будто ещё двумя днями ранее он, братец, не возил в нём шлюх. будто сейчас везёт не одну из них, а грязное животное. впрочем, ничего нового. впрочем, надоело. в корее бомсок не был со школьных времён – ни праздники, ни семейные встречи не заставили его вернуться в страну. поначалу филиппины, затем америка – отец действовал по тактике «чем дальше от дома, тем лучше» с того самого инцидента. чтобы не опозорил, чтобы не высовывался. чистейшее прожигание жизни и денег всё это гребаное время. блять, да бомсок бы и сейчас не сдвинулся с места, если бы его телефон не обрывали сутки, а затем на прислали за ним господина пака. бомсок, откровенно, плохо помнит тот день – болела голова и тело, хотелось спать. потом был ледяной душ – насильно, само собой, – а затем долгая дорога до аэропорта в изматывающем молчании. в дорогу с собой только ручная кладь, куда господин пак побросал лишь самое необходимое. в корею бомсок прибыл вчерашним вечером и сразу же упал в отключку до сегодняшнего утра, а затем сборы, вопли брата из-за отсутствия костюма и новая головная боль. ром обжигает глотку, горит внутри. фляжки едва хватит на весь этот цирк, но нужно держаться, прийти в себя хоть ненадолго. бомсок морщится, кашляет в кулак, прячет ром во внутреннем кармане. запах спирта мешается с куревом и дорогущим одеколоном, который ему едва ли подходит – всю жизнь любил сладкие ароматы, а не эту резкую, вяжущую дрянь. – боже мой, ты вообще видел себя в зеркале? – у матери, кажется, вот-вот случится сердечный приступ, и лежать в гробу ей вместе с дорогим во всех смыслах муженьком. – как ты выглядишь?! как от тебя пахнет?! – это лучшее, что мы смогли найти за утро, мам. – братец придерживает женщину за руку и выдыхает так, будто ему здесь тяжелее всех. раздражает. – у бомсока нестандартный размер, нужен индивидуальный пошив, мы не успели. – плевать. просто будь позади и не выделяйся. – женщина отмахивается от обоих сыновей, истерично прикрывая лицо дрожащими руками, имитирует подступающие слезы и тем самым будто делает жест идти за ней. вся процессия выбивает почву из-под ног, душит. бомсок хочет уйти и нажраться. и всё равно продолжает стоять, чувствуя дрожь в ногах и какой-то омерзительный, инстинктивный страх перед тем, кто смотрит в зал с фотографии за чёрной лентой. слушает наигранные, слезливые речи тех, кому было плевать даже при жизни, не то, что сейчас, и едва держится, чтобы не всадить себе палочки куда глубже, прямо в мозг, щекоча извилины. отлучается в туалет всего раз. всего за раз глушит остатки рома – мозги плавятся вместе с совестью. – твоя речь будет следующей. – голос брата звучит совсем рядом, заставляет поморщиться. – пожалуйста, просто прочитай с бумажки, этого будет достаточно. бомсок лишь дёргает плечом, шмыгает носом, как тогда, на порошке, и глаза, как на зло, слезятся, и линзы будто вот-вот выскользнут из глаз – всё, блять, не слава богу. делает шаг и второй, трибуна кажется бесконечно далекой и все равно оказывается под ногами чудовищно быстро. текст на бумажке нервирует и плывет, совсем не складывается в буквы. кажется, написано что-то из разряда благодарностей – за подаренную жизнь, шанс, за любовь и принятие. тошнота подступает сама собой. – извините, я не мастер речей и мне сложно говорить в такой момент. отец, ты был моей опорой всё эти годы, моей поддержкой... – бомсок прикрывает рукой рот, переводит дыхание. мысли копошатся и жужжат, будто рой ос. жалят воспаленные нервы. – черт, тут ведь ни слова правды... – бомсока, кажется, трясёт. – блять, ты был моим кошмаром. я ненавижу и презираю тебя каждой клеточкой своего тела так же, как ты презирал меня. – в голосе прорывается привычный американский акцент, выдроченный годами вне дома, и это злит лишь сильнее, ведь его не было бы, если бы папаша не выбросил его, как надоевшую куклу. – ты отвратительный, гадкий человек, который срывал приступы гнева на ребёнке, на мальчике, которому когда-то и вправду подарил надежду. ты пользовался мной, будто последней шлюхой, которую можно засунуть куда-то на обложку из-за красивого личика. – бомсок не открывает глаз, не смотрит ни на единого человека в этой комнате. – я ненавижу тебя и надеюсь, что ты горишь в аду, конченный ублюдок. голос предательски дрожит, когда братец спихивает его с трибуны, вручая обмякшее тело в руки молоденького полицейского, что всё это время отирался где-то у стен – бомсок даже не смотрел на его лицо, настолько раздражал каждый, здесь присутствующий. за спиной слышатся печальные извинения за его поведение, якобы горе действует на всех по-разному, якобы он сейчас не в себе от печали – снова остаётся козлом отпущения для толпы. стоит дверям за спиной закрыться, бомсок вырывается с крепких рук. идёт, нет, едва не бежит прочь от этого ебаного зала, петляя в коридорах, только бы скрыться от глаз и камер. и коп успевает за ним, не отставая ни на шаг – ебаная полицейская шавка. хватает за руку, будто старый знакомый, пытается остановить, будто ему то больше всех надо. – блять, пусти! да ты знаешь кто мой дядя?! наверняка, знаешь! – вырвать запястье уже не выходит. более жалко бомсок себя не чувствовал уже давно. – пусти, сука! пощёчина обжигает – сильнее, чем сигарета, чем иссякший ром во фляге. сильнее, чем адский котёл, который светит ему совсем скоро. бомсок кусает язык, задыхается. дрожь в коленях становятся лишь отчётливее. и взгляда поднимать не хочется. и пощёчина заслужена, и истерика сходит на нет, оставляя место чистой панике, смыкающейся на глотке металлическим обручем – ошейником из прошлого. вторая, как напоминание – ещё живой, ещё дышит. и плоть тёплая. и колени слабые совсем, удаляющиеся о твердую реальность – мраморный пол в сравнении кажется убаюкивающей периной. – сухо?.. – тихо, жалко, скуляще, как последний оставшийся в коробке щенок под дождём. замечает лишь краем глаз, как рука опускается – третьей не будет. жалко. столько лет копил в себе смелость – на три не хватило. бог троицы не любит. – всё ещё продолжаешь винить всех вокруг? – у полицейского голос знакомый, пугающе родной. взгляд поднимает с трудом, встречается с давно утерянным, боится обжечься, коснувшись руки, и всё равно касается. и ком в глотке ощущается лишь теперь по-настоящему, а не как оно там, в зале. у сухо рука тёплая, настоящая, и в крошечных мозолях, как было всегда. и на прикосновения, едва ощутимые, словно касание бабочки, не реагирует вовсе. как тогда. – поднимись. – сухо не просит. – будут проблемы, если увидят так. «а ты не изменился» – язвительно колит язык. и всё равно подчиняется. стаскивает пиджак – жарко. сердце колотится, как бешеное, разгоняя кровь по телу, и температура, кажется, уже переступила отметку жалких тридцати семи. бомсок чувствует, что въебал. – меня заберёт телохранитель. – срывается на шёпот, будто боится стать заметным. страх на грани желания. – уходи. – не попадись журналистам. меж ними сейчас шесть сантиметров – и никогда не стать ближе. сухо возвращается в зал, останавливается у стены. поминальная церемония заканчивается скоро, явно быстрее, чем всё то время, которое он уже здесь провёл, прожигая взглядом проклятую семейку – их младшенького. сухо искренне не желал усугублять сегодня, искренне не хотел сцен, но иначе решил бомсок, закатывая пьяную истерику у всех на глазах – мерзко, раздражающе, но отчего-то жаль до сих пор этого обиженного ребёнка, что так и не смог вырваться из собственного кошмара. – офицер ан, а где мой брат? – старший сын семьи о кажется на первый взгляд хорошим человеком, но есть в нём что-то тёмное, такое же, как у его отца, смотрящего с портрета. подходит лишь в момент, когда последний гость покидает зал. – он сказал, что его заберёт телохранитель, и прогнал меня от себя. – этого ответа будто недостаточно, будто это лишь усугубляет всё. – думаю, ему нужно было побыть в одиночестве. – офицер ан, у него... – братец выглядит заметно взволнованно, но точно не за бомсока. – нет телохранителя. он сбежал. – сбежал кто? – госпожа о сообщает о своём приближении стуком каблуков о мрамор пола. – бомсок? – кажется, даже сильные седативные уже не исправят ситуацию нервного состояния женщины сегодняшним днём. – найдите его! найдите и верните домой! он сейчас не в себе! ты! – сухо замечает, как длинный, аккуратный ноготок едва не пронзает его грудь. – ты его отыщешь! – извините, но... – успевает лишь открыть рот, мечтая отстоять свои права, но уже через секунду оказывается прерван строгим замечанием. совсем не ровня каждому, здесь стоя́щему. – мальчик, мне совершенно неинтересно твоё мнение, но тебе моё должно быть. у тебя есть три часа, чтобы вернуть мне... – пауза не долгая, но ощутимая уколом в сердце. – сына. иначе тебе и близко не работать в структуре. услышал меня? – так точно, госпожа о. – сухо проглатывает ненависть, смакуя каждый её атом, и коротко поклоняется этой страшной женщине, чтобы увидеть тень улыбки на её тонких губах. госпожа уходит так же, как и подошла – громко и с пафосом, будто на красной дорожке, а не на похоронах любимого муженька. сухо вновь остаётся наедине со старшим сыном семьи, и единственная мысль, пульсирующая в голове, звучит, как «надо же, все в семье, как на подбор, удивительно пизданутые на голову». вечернюю встречу, кажется, придётся отменить – тяжёлый день кончаться даже не собирается.