Persona non grata

душно и хочется спать. для середины весны погода слишком тёплая, настолько, что даже в помещении начинаешь задыхаться. демонов духоты не отгоняет даже маленький портативный вентилятор, уныло жужжащий на столешнице, заваленной делами. – да ты сегодня прямо топ модель. – хентак возникает где-то побоку, даже не думая о том, чтобы быть вежливым. – не разобрался с тем, как смотреть погоду или просто игнорируешь её, как данность? ëрничает, будто сам одет не в лонгслив с закатанными по локоть рукавами – что вы, водолазка сухо точно выделяется на его фоне – зимний пуховик в разгар лета. и всё же долю правды хентак выцепляет, точно зная, что по своей воле сухо бы так не оделся без веского повода. значит, что-то скрывает. значит, нужно копать. истинный полицейский, просто золото кореи, если бы не проëбывался от нечего делать в разгар рабочего дня, отбирая у законопослушных граждан последнюю радость в жизни – вентилятор. – страстная ночка? – клонится ближе, выставляет жужжащий аппарат прямо перед лицом, как делали с настольными лампами в нуарных детективах, раздувает чёлку. – она хоть симпатичная? – про парня даже не спрашивает, не желая привлекать к ним еще большего внимания коллег. – о чем ты? – сухо лениво отбирает свой голубенький «спасательный круг» с чужих рук и возвращает его на место. – с каких пор тебя вообще интересует чужая личная жизнь? – ты дома не ночевал. это редкость. – энтузиазм в чужом голове тут же утихает, давая место упертости и саркастичности. – подтверждал корочку «мужчины»? – зато тебе корочку «каблука» подтверждать не надо. – сухо звонко шлёпает по чужому бедру, сгоняя наседку-котака со своего рабочего места. – это высшая ступень, на неё даётся бессрочная лицензия. – наседка лишь посмеивается, похлопывая несостоявшегося в его глазах «мужчину» по плечу ни то в качестве поддержки, ни то в ответ на покалеченное бедро. – самый счастливый мужчина это «каблук». – в таком случае я в подробностях расскажу джунте о том, что ты желал знать о моих любовных похождениях во всех деталях. – сухо пока ещё шутит, ухватываясь за чужие запястья и в лучших традициях ромкомов заглядывая в ясные глаза напротив. – пошёл вон. – ты даже не рассказал зачем тебя шеф вчера вызывал. – ясных глаза на провокации не ведутся и хлопают пару раз из любопытства. – или это тоже скрытое любовное похождение? – это ебля в жопу на ковре без смазки. – настроение у сухо заметно портится при мысли о капитане, а язык острит как-то сам по себе. – ты ведешь себя, как говно, а значит определённо точно что-то скрываешь. – кивок скорее для себя самого, пока руки выкручиваются из захвата. хентак незамысловатым диалогом собственную мысль подтверждает, но больше не пристаёт, отметив про себя действительно херовое расположение духа напарника. убирается прочь от этой адовой эмоциональной дыры к своему рабочему месту тихо и без шума, там его уже заждался надкушенный сухо ранее сендвич и стаканчик с растворимым кофе – уже остыл, наверное, пока он играл в детектива там, где не следует. сухо вновь остаётся наедине с собственными мыслями после внезапной встряски. среди всех них в этом порочном круге преобладает одна – безбожно хочется спать. ему ведь не восемнадцать уже, чтобы работать после эмоционально и физически выматывающей ночи – назвать иначе не решается. в том, что произошло разбираться не хочет, для него всё это похоже на временное помутнение, голос из преисподней, которому он сопротивляться не смог – можно было бы сказать и так, но глубоко верующим он не был никогда, обвиняя в своих грехах только себя и никого кроме. в голове даже картинка не складывается окончательно, плывёт и стонет болезненно, будто ей отрубили пальцы. большего знать не нужно, другим – особенно. – офицер ан сухо. – голос звучит откуда-то сверху, но на пение ангелов похож едва ли. сухо выдыхает с заметным сопением, в юношестве нос ломал не раз. желание задремать прямо на столе, к сожалению, испаряется, будто не бывало, а струны нервов заметно натягиваются, вздрагивая от любого дуновения ветерка. сухо откладывает ручку, поднимает голову и даже не скрывает враждебности, всем своим видом показывая – названному гостю тут не рады. с какими бы намерениями он не пришёл, любыми из них вымощена дорога в ад. – что-то хотели, господин пак? – сухо руки крестом складывает прямо на столешнице, вытягивает их, будто пытается занять как можно больше места, так себя ведут некоторые хищники, пушат шерсть и скалятся. – нужно поговорить. – секретарь семьи о настоящий профессионал, не желающий опускаться до личной неприязни, холодный и непреклонный. – наедине. – назовите хоть одну причину, по которой я должен говорить с вами. – сухо противится больше из гордости, не позволяющей быть ведомым. признаться, интерес к его персоне волнует сильнее, чем тот факт, что он зарекался не пересекаться больше с чертовыми о и их прихвостнями. – можем начать и здесь, если хотите. – господин пак тратить время попусту не желает, научен давно, «время – деньги», и вот уже тянется к своему портфелю, намереваясь выложить всё, как на духу. – уверен, тема заинтересует ваших коллег. сухо чувствует, как привкус песка появляется на языке и скрипит меж зубами – именно так ощущается это бесконечное желание всех вокруг забраться ему под кожу и вывернуть её напоказ. поднимается он с явной неохотой, роется в ящике стола ещё минуту, своими действиями явно убивая всё желание делового дяди говорить с хером, который сухо на него клал. – пройдёмся? сухо подаёт знак идти за ним. не пророняет ни слова, петляя по светлым коридорам, что кишат людьми с бейджами на груди – в других отделах особенно не любят одеваться по форме, это сухо заметил ещё в первый год и сам вскоре стал одним из таких, наряжаясь в погоны исключительно по праздникам или в патруль. всё это должно вызывать спокойствие, ощущение безопасности в конце концов, но вызывает лишь покалывание где-то под ребром. – прошу. это место всегда казалось ему угнетающим во всём – от одиноко стоящего стола до белого, холодного света, падающего на гладкие стены, выкрашенные в подозрительно тёмный серый цвет. в допросной он не был давно – не его профиль. и всё же изредка напрашивался поглазеть на ублюдков, когда тайна следствия оказывалась пустым звуком для детективов, бесстыдно сливающих информацию журналистам и репортёрам, протирающим дырки на своих брендовых штанах на железных стульях в отделах, предназначенных для лиц старше восемнадцати лет. господин пак едва ли считает это оскорблением. проходит внутрь, опускается на стул, и вид при этом имеет, как у зазнавшейся вороны – надменный и мрачный. сухо проходит следом, но задерживаться надолго собирается едва ли. – что вам нужно? – переходит сразу к делу, спешит, нервничает, не желая мешкать ни секунды, каждая из них противна, как держать в руках жабу, склизко и имеет последствия. – о чем поговорить? – а я уж было думал, что трезвым ты ведëшь себя лучше. – теперь господин пак медлит, явно назло. кивает деликатно, но будто больше себе. жёлтый бумажный конверт в руках всё равно, что жёлтый билет на панель – принять его означает продать себя слабым и извращённым. сухо не хочет даже касаться и это видно. пак замечает неприязнь в одном лишь взгляде, а от того протягивать не спешит. сам бесится не меньше. – я не продаюсь. поспешные выводы слетают с языка сами по себе, повисают в воздухе неловкий паузой, пульсируют и извиваются под пристальным взглядом, готовые возмущенно лопнуть. господин пак выдыхает тяжело, как-то даже старчески, и съедает мысль о том, что мальчишка много о себе возомнил. открывает конверт и делает всего одно движение рукой, роняя его на стол почти что элегантно, вальяжно, позволяет содержимому неаккуратно растечься по холодной металлической поверхности, как кровь растекается по полам после одного верного удара в шею. неловкость тут же обрастает шипами, торчащими вовнутрь. – что это? откуда оно у вас? – сухо взгляд отрывает с трудом, с липким треском, чувствуя, как гадкое чувство встаёт рыбьей костью в глотке. на столе – фотографии. если смотреть со стороны обывателя, красивые даже, не зря вмещают в себя минимум двух моделей – одну бывшую, другую настоящую. проглядывается даже композиция – в неоновом розово-фиолетовом свете среди толпы невзрачных фигур два тела выглядят особенно соблазнительно, прильнув друг к другу в подобии танца. и лица их видны, как день. – не думаешь, что я должен спросить это у тебя? – господин пак давит одним своим присутствием, создает тяжесть бетонной плиты на плечах. – всего одна задача: никаких журналистов, и ты не справился. мужчина тянет конверт за «хвост», позволяя ему выплюнуть содержимое окончательно. стопка фотографий становится вытянутой, покоится на крупных листах – сухо разглядывает в них распечатки скриншотов какой-то статьи из интернета. броско прочитав оглавление, понимает, что в ней говорится именно о фотографиях. – о журналистах не было речи. – сухо злится, он, блять, имеет право злиться, чувствуя будто вот-вот умрет по чужой вине. снова. – об этом не было сказано ни вами, ни директором о! – это было очевидно, как день. – пак устает от этого, явно. – тебе сказали избегать журналистов еще в похоронном зале. – вы сказали, что позаботитесь о всех последствиях. – сухо заходит с другой стороны в поисках выхода из ситуации, но чувствует, как от себя самого становится противно, полагаться не привык, расслабился, допустил ошибку, счёл неважным. – я уже позаботился. – глазами указывает на фото, ждёт чего-то, похвалы? – но некоторые вещи не в моих силах. я не могу быть уверен, что эти распечатки последняя существующая копия, а статья с тремя просмотрами не успела перетечь в другой формат данных. – а от меня вы что хотите? – сухо, честно, в ступоре, ощущение никчемности лишь теперь становится настолько отчётливым. – что я могу? – решай что-нибудь. – вся заинтересовать в разговоре у мужчины исчезает, оставляя сухо запертым наедине со своими эмоциями. поднимается, делает шаг, второй, оказывается по боку, и смотрит так, будто хоронит заживо, воздуха удерживая не хватает. – а если не выйдет, возьми ответственность. господин пак уходит так же, как и пришёл – внезапно и беззвучно, точно призрак. сухо чувствует холодок по спине – он продавливает каждый позвонок, заставляет его встать на место. неприятное ощущение чужого присутствия рассеивается медленно, постепенно давая место жару, пылающему в груди. наверняка, он мог бы просто сжечь тут всё, не оставить ни грамма, но ровно столько же в нём осталось сил. сухо всматривается в фотографии ещё минуту, будто есть в них что-то неуловимо пленительное, как если приоткрыть завесу чужой спальни – интимно, откровенно и честно. сбившееся дыхание не позволяет соврать эмоциям – смущение, стыд, обида занимают весь пищевод, раздражают стенки желудка. смотря на то, как там, на фото, парень жмётся спиной к его груди, сухо почти в полной мере осознаёт бесконечные слова барменов о том, что они наверняка бы запомнили это лицо – бомсок, если не знать его ближе, если не слышать ни единого слова, что он может выплюнуть из своей ядовитой пасти, выглядит до очарования невинно даже во всей этой пошлости. слишком мягкие черты для слишком колкого, слабого характера и этого всеобъемлющего, пульсирующего под ногтями эго. собрать фото, спрятать поглубже, на самое дно – туда, где им самое место. конверт шуршит, привлекает внимание ярким пятном в фигуре, коллеги оглядываются в подозрении, презрительно как-то, будто смотрят насквозь и видят всё. сухо хочет спрятать его, стереть, но на репутации пятно не убрать. его можно только вырезать, уничтожить с корнем, как плесень в общественном душе. – хей, наын – тяжёлый вздох по ту сторону звонка открыто говорит о том, что слышать его рады едва ли. – как жизнь? – чего тебе, ан? – девушка на том конце отзывается лениво и, кажется, что-то жуёт. – узнаешь для меня кое-что? – сухо, надо признать, и сам не любит эти формальные фразы, когда с контактом в телефонной книге не связывает уже почти ничего. – надо найти человека, который сделал кое-какие фотографии. – вроде, ты у нас полиция. – наын вновь шумно выдыхает, ни капли не заинтересованная предложением. – почему я? –скажем, эти фотографии не должны выйти за пределы нашего разговора? – жду. сон наын – айтишница без диплома, с врождёнными навыками к поиску чего угодно и где угодно. сухо не знает человека, который справился бы с задачей лучше. наын – девушка мечты. могла бы ей быть, если бы была во вкусе сухо и не встревала вечно в проблемы, особенно с парнями – сухо уже не раз спасал её от навязчивых поклонников, пока они были младше. потом же парни сменились сигаретами, а разгульная жизнь стала роскошью. сейчас наын напоминала скорее затворницу, не желающую выходить из дома без особой надобности. сухо думает, будто что-то случилось, пока он считал свои дни в академии – спрашивать не решается. у сухо в руках пакет с пивом и закусками, в другой – желтый конверт. узкая, плохо освещенная улица с натыканными то тут, то там старыми домами, темные переулки и желтый свет редких фонарей – в таких районах он давно не бывал. сухо чувствует себя мудаком, обращаясь к некоторым из знакомых лишь по делу, но мудаком честным, потому что так они оба знают, что им друг на друга плевать, это к лучшему. наын встречает его без объятий и объяснений. потешается немного над фотографиями, мол теперь понятно, почему сухо когда-то отверг её юные искренние чувства, но о большем не спрашивает. наын справляется за одну ночь, всего несколько часов труда выводят её на автора удаленной статьи и по совместительству фотографа собственной персоной. сухо толкают в плечо около семи утра – из-за потрепанных нервов и единственной выпитой баночки пива он уснул прямо здесь, на её маленьком диване, сиротливо поджав ноги и укрывшись собственной ветровкой. спросонья соображает он заметно плохо, но вопросов задает по минимуму. всё, что его волнует в этот момент – как успеть перед работой добраться до дома, переодеться и принять душ. и всё же он благодарит, кланяется в пояс и обещает угостить вкусным ужином, не изменяя своим словам. уходит, держа всё тот же конверт уже смелее, не боясь показаться кем-то, вроде победителя, только вот победителей у них нет, как и проигравших. сухо связывается с проклятым журналистом тем же днем, просит о встрече, обещает сочных сплетен и это, блять, работает – мухи привыкли слетаться на запах гнили. сухо, наверное, думал, что так поддержка будет ощутимой, осязаемой, даже, если они его проблем не знают. у баку в ресторане пахнет маслом, бульоном и совсем немного чем-то неуловимо сладким – на сковороде скворчит мед вперемешку со специями. сухо от запахов тошнит, тошнит от нервов, но при этом есть непоколебимая вера в то, что всё это не зря. в то, что все это кончится, если немного проявить характер. – хей, хумин! – противные интонации слышатся со стороны входа. сухо всматривается в гостя с минуту, пытаясь поверить, что это очаг его проблемы. – как жизнь? как папа? – баку заметно недоволен появлению этого человека, но лишь с вымученной вежливостью бросает «всё в порядке», пока парень всматривается в его честное лицо. неизвестный напоминает скорее хищника, вышедшего на охоту. его глаза за стеклами очков будто говорят сами за себя, он знает ответы уже задолго до того, как лживо произносят вслух. – я рад. – хватает доли секунды, чтобы хищник переключился на новую, более слабую жертву, совершенно забывая о первой. – хентак, сколько зим! как здоровье? – сволочь будто знает, будто намеренно давит на больное, давит шпилькой на открытую гниющуюся рану. – не знал, что таких берут в «пионеры». специальная программа поддержки бывших спортсменов? – пошел ты. – хентак с трудом держится, чтобы не выплеснуть кипяток в лицо напротив, но человека это будто только смешит, заставляет оскалиться. – ухожу-ухожу. – он обезоруженно поднимает руки перед собой в примирительном жесте, осматривает зал в поисках чего-то стоящего его внимания и наконец кокетливо возвращается взглядом на хентака. – где пятый столик? офицер ко молчит, позволяет себе неопределённый жест куда-то в зал, но этого хватает, чтобы старый знакомый уловил настроение, витающее в воздухе. сухо не позволяет себе даже улыбки, когда фигура наконец возникает перед ним, протягивая руку для приветствия. – репортер гым. – мужчина опускается на место напротив и всем своим видом показывает, будто он готов слушать и внимать. – это же вы мне писали? – верно. – сдержанный кивок, провальная попытка держать всё под контролем, никогда не заканчивалось чем тоже хорошим. – очень приятно, да. – репортер заметно болтлив без дела, пока играет в открытую, вынимая диктофон из сумки. – мы с вами нигде раньше не встречались? вы выглядите очень знакомым... возможно, если посмотреть вот так... – сухо чувствует холодок по коже от пристального взгляда, пока к его лицу примеряются, прикрыв один глаз. – точно, ты почти и не изменился. но с маской на лице было лучше. – формальный тон улетучивается в момент. – раз мы ровесники, можно просто сонджэ. друг моих друзей мой друг. – обойдусь. – сухо слегка трет переносицу, кажется и пяти минут не прошло в этой компании, как у него уже разболелась голова. – так о чем ты хотел поговорить? – сонджэ не скрывает заинтересованности, граничащей с легко небрежностью к происходящему. – клуб «прада», ты был там два дня назад? – сухо пытается прощупать почву под ногами, прежде, чем перейти к фото. – так ты познакомиться хотел? – сонджэ почти смеется. – ты, в целом, в моем вкусе, но сейчас я занят, извини. впрочем, это недолго исправить, или может тебя устроит тайничок? – значит, был. – сухо выдыхает, понимает, что на верном пути, пусть что-то и зудит еще под кожей. вынимает наконец конверт, а затем пару фотографий из него, бросая на стол, точно пару игральных карт. – твоих рук дело? сонджэ замолкает. берет в руки, рассматривает заинтересованно, щурится, подняв очки на лоб, и вид имеет, точно геммолог, исследующий подлинность бриллианта. сухо успевает подумать, что это провал, когда сонджэ снова начинает говорить, плавно меняя настроение с игривого на тошнотворно серьёзное. – моих. – откладывает обратно, протягивает истцу. – откуда у тебя это? – это не важно. – сухо убирать фото не спешит, не смотрит на них даже. – мне нужно, чтобы ты удалил оригиналы. – еще чего? – сонджэ от подобной наглости успевает лишь опешить. – что от этого получу я? – лучше спроси чего ты не получишь. – блефует. – статью за преследование и вмешательство в личную жизнь. – да ну? а у нас точно такие есть? это так у нас сейчас работает доблестная полиция? – сонджэ подпирает голову рукой, будто говорит с детсадовцем. – не рой себе могилу там, где волки срать ходят. – твоя статья клевета. – сухо будто уже заводится, готовый высказать все, что думает о сфере журналистики в целом, но не успевает достаточно раскрыть рта. – статья? – сонджэ лишь теперь осознает, что дело приняло непредвиденный оборот. – вот же суки, они моё имя использовали? – кто «они»? – вопрос повисает в воздухе, пока сонджэ скоропостижно выключает диктофон, будто их может кто-то услышать по ту сторону. – скажи честно, ты какое зло сделал этому семейству? – сонджэ принимает вид вполне серьёзный, но слегка надменный, какой и присущ профессиональным журналистам. – или, вернее сказать, что они сделали тебе? – не понимаю о чем ты. – сухо обыграть в упертости тяжело, как ни старайся, сонджэ победа не светит. – о, ну, конечно ты можешь не говорить, но мне не так сложно вернуться домой и самому поднять информацию, наверняка свидетели есть. – сонджэ готов бы продолжать давить, но переходит на старую тактику, прощупывая почву перед собой. – ты им угрожал? у тебя ведь есть что-то против них? кого именно? директора о или его младшего? – притормози, боже. – сухо звучно цыкает, едва заметно раздражается. – возможно... я был не очень аккуратен в словах. – ты им угрожал судом? – сонджэ считывает невербальные знаки в упёрто поджатых губах и напряженных плечах. – в твоем стиле, как я понял. тогда слушай и запоминай, ковбой. – сонджэ поправляет очки и смотрит прямо. – мне нравится, когда новости острые и горячие, но я не слабоумный, чтобы идти против семьи о. фотографии были сделаны мной, но еще до того, как я определил, что один из вас родственничек почившего депутата. – сонджэ тыкает пальцем в лицо бомсока, будто сухо не понимает о ком речь. – они за этим зайкой всё говно уберут, что бы он ни натворил, не сомневайся даже. – усмехается. – вот и сейчас прибежали уже на следующий день. мне от этих фото пользы никакой при таком раскладе, поэтому я их продал. у меня нет оригиналов, они все у их секретаря. – сонджэ откидывается на спинку кресла, чувствуя превосходство, и тыкает пальцем в парня напротив. – тебя развели, как младенца. они просто бросили тебе эти фотографии, как собаке, чтобы показать, что на тебя существует управа. один неверный шаг и это окажется на столе у твоего капитана, а ты окажешься в лучшем случае в архиве. это не та страна, в которой ты можешь выбирать с кем провести ночь. – сонджэ выглядит довольно расслабленно, но складывается впечатление, будто он знает, о чем говорит. – они проворачивают нечто подобное с теми, с кем не смогли договориться. сонджэ бросает последний взгляд на фото и вид при этом имеет такой, будто увидел нечто омерзительное. сухо хватает доли секунды, чтобы рукой смести их под стол. – ты подозрительно много знаешь. – офицер клонит голову набок, пытается быть строгим. – у тебя что-то на них есть, раз он взялся за тебя. – сонджэ убирает диктофон в сумку и всецело намеревается сбежать прочь от этого диалога. – в моих интересах иметь такого, как ты, на своей стороне. репортёр поднимается из-за стола в одно движение. «ищи дураков» – то, что слышит сухо, прежде, чем сонджэ убирается прочь, не прощаясь, словно им еще суждено встретиться.