Persona non grata

высота небоскрёба давит на макушку. сухо чувствует себя лишним на фоне этой роскоши, чуждой ему на каком-то молекулярном уровне. он в простой одежде, в своих потрёпанных кроссовках и любимой ветровке выглядит почти смешно, выделяется среди толпы вылизанных аристократов и пресмыкающегося персонала. и всё равно продолжает идти, не боясь оказаться замеченным. поиски нежности приводили его и в более злачные места. лифт, этаж, люксовый номер. магнитный ключ у двери – карт-бланш. сухо входит без единого намёка на сомнение или стеснение, доселе ему неведомое. номер встречает его тишиной, прерываемой лишь шумом воды в душе. сухо стаскивает обувь, оглядывается в поисках тапочек слегка растерянно. не находит. проходит вглубь прямо так, в носках, замечает ряд обуви, принадлежащей, вероятно, одному человеку, пусть сразу это определить и невозможно – изумительные лакированные туфли, новенькие кроссовки, абсолютно непригодные для спорта, туфли-лодочки на каблуке по меньшей мере сантиметров восьми. на этом всё. ни одного намёка на обладателя. сухо осматривает помещение вновь – профдеформация. ступает прямиком к широкой постели, на которой по ощущениям могут поместиться минимум четверо – таких, как шиин или джунте точно, но вот ему или хумину пришлось бы потесниться. забавно. смотрит ещё немного, решается. на тумбе – кепка, определённо точно его. поднимает, разглядывает в поисках того крошечного пятнышка, оставленного случайной ягодой в горах прошлым летом. находит. будто последний шанс, что даётся ему – беги, не оглядываясь, как в самом страшном хорроре. хоррор сухо уже ждёт. только психологический. надевает кепку ровно в тот момент, когда дверь ванной открывается. бомсок в синем шелковом халате, босой и с мокрыми волосами, которые он тщетно мнёт полотенцем. проходит мимо, абсолютно не обращая внимания на гостя – его не существует. зато существует телефон с делами, не требующими отлагательств, судя по лицу. бомсок тормозит у широкого стола, опирается на него, утыкается в экран лишь плотнее. сухо замечает ещё издалека то, как эмоции на чужом лице сменяют друг друга – так бомсок даже похож на живого человека, не та кукла, что ему удалось запомнить. на игру это не похоже, на помешательство тоже. ход чужих мыслей – мрак, в который погружаться не хочется. наказание молчанием или испытание терпения. знать ответ небезопасно. бомсок стоит так ещё минуту или две, прежде, чем бросить телефон на стол с характерным грохотом. вновь начинает движение – прямо к бару. два бокала, лёд. пару капель сиропа – для вкуса. встряхивает содовую, пачкает стойку пеной. к счастью, убирать её придётся совсем не ему. разливает по бокалам. сухо не исчезает и сейчас, напротив – ступает ближе. не пить с чужих рук в незнакомых местах – первое правило личной безопасности. следить за бокалом, не вестись на уговоры. сухо всё это знает, как дважды два. – так твой дорогой шиин знает, где ты? – слова звучат ровно так же, как выстрел. стреляла пробка, вылетающая из бутылки под натиском этих изящных пальцев. попала прямиком в сердце. сухо молчит, и между ними лишь шелест алкоголя, разливаемого в коктейли. скользит рукой по тыльной стороне чужой ладони, так крепко и печально вцепившейся в горлышко, точно утопающий за соломинку. поддаётся, перехватывает бутылку, салютует. делает пару глотков прямо так, с горла, не боясь показаться блядью. бомсок наблюдает, затаившись, будто падальщик перед хищником, взгляда отвести не может, лишь теперь разглядывая каждую мелочь. ведомо поднимает голову, когда сухо берёт за подбородок, льёт ром в рот, прямиком в глотку. и бомсок глотает. чувствует, как жжёт желудок, как дерёт трахею от запаха любимой отравы, и всё равно глотает, снова и снова, пока губы влажные и по шее стекает спирт. сухо останавливается так же быстро, как и начал. дно бутылки касается столешницы – шумно и глухо. пощёчина выходит полной противоположностью – спокойной и звонкой. третья. плечом ударяется о стеллаж, задыхается, кашляет, горбится, хватаясь за живот. плохо, будто впервые, но обидно – едва ли. сам напросился, сам хотел. – у тебя нет ни единого права произносить его имя. – мстит, злится. нравится даже. сухо не церемонится, толкает плечо, уходит прочь от стойки, но уходить совсем не спешит. ломается. внутренний мазохизм никогда ещё не был громким настолько, чтобы заглушать голос разума. сегодня – впервые. бомсока всё это не смущает вовсе, гордости в нём не осталось и грамма, даже напускной. выпрямляется, рукавом ведёт по губам, стирая вкус унижения, но помогает едва ли – он преследует целые сутки, его не сотрешь, не сплюнешь, хоть душу выверни, но всё равно останешься ублюдком. признаться, секса не хочется, он давно перестал иметь какое-либо значение, как выпуск очередного новенького айфона или мет гала, на которую его вновь не пригласили. хочется лишь избавиться от мерзкого привкуса разрушенной личности на корне языка, стереть его о чей-то член и забыть. последних пяти минут не было – так проще думать обоим в надежде казаться лучше, чем есть на самом деле. лучше начать заново, было бы что. сухо на краю постели, раздвинув ноги, как настоящий мужчина. бомсок меж них помещается идеально. ступает ближе, крадучись, спугнуть невозможно, но очень страшно. опускается на колени – одно, затем второе. за сутки они стёрлись в труху, до синеющий пятен и ссадин – менеджер убьёт его, десятки раз просил был аккуратнее, не вышло. скользит кончиками пальцев по внутренней стороне бёдра, едва касается. – зачем ты это делаешь? – сухо звучит почти брезгливо, одним взглядом втаптывая в землю. – ты приехал сюда с одной целью. – бомсок же будто говорит с кем-то недостаточно развитым, кому приходится разжевывать каждое действие.– откажешься просто потому что это я? – подпирает болящую щеку кулаком, утыкается локтем в край кровати, смотрит снизу вновь всё тем же безжизненным взглядом. – хочешь поискать кого-то посимпатичнее? сухо раздражается. эта тонкая грань, что они то и дело пересекают, она леской затягивается вокруг шеи и давит, вот-вот снесёт голову окончательно. сопит, злится, отводит взгляд в надежде спрятаться от собственных демонов, пляшущих в отражении глаз напротив. с демонами бомсока они несовместимы. бомсок принимает отсутствие действий и молчание за согласие. теперь уже церемонится едва ли, расстегивая податливый ремень на джинсах. клонится ближе, цепляет носом край футболки, ныряя под неё лишь слегка. целует низ живота нежным касанием. у него перед сухо лишь трепет и собственный ломанный язык – говорить с сеульским акцентом он перестал давно. настроение будто навязано, тишина между ними – броня, не позволяющая разочароваться сильнее. сухо вниз не смотрит, лишь чувствует, как дрожь пробегает по телу, когда эти изящные пальцы смыкаются на его члене. бомсок держит дистанцию, касаться больше боится, но хочет прильнуть полностью, до хруста костей, да пусть шею свернёт, господи, – невозможно. и всё же член у сухо не такой уж красивый, как он представлял когда-то, беззвучно дроча под тяжёлым одеялом – фантазии хватало с лихвой. сейчас же реально, но давно не весело. охватывает губами, посасывает головку, помогает рукой – сухо удивительно податливый, член поднимается быстро, касается нëба. бомсок же не чувствует ничего, склоняясь ближе, плавно, нежнее. поднимается вновь, повторяет, быстрее, будто сам желая задохнуться. ускоряет темп лишь немного. голова кружится едва ощутимо – то алкоголь или бесмысленно повторяющиеся движения, известно едва ли. а ведь он хотел бросит пить ещё пару часов назад, оставляя место для мыслей о трезвой жизни – каждая из них напоминала кошмар. сейчас же полегче даже с членом во рту, он занимает мысли и касается стенок глотки, почти приятно, если бы не хотелось блевать – не от члена самого, в от нервного покалывания в груди. бомсок даже не дразнит, не оставляет загадки, опуская руки на собственные бёдра – насаживается ртом по самое основание, замирает. во рту тепло и тесно, он отсчитывает до десяти, прежде, чем отстраниться. сухо сдаётся на восьми, гнёт спину, наконец возвращает взгляд, будто его тянет, сам он тянет мокрые волосы – больно, правда. член выходит изо рта с пошлым чавкающим звуком, хоть сейчас в порно. в уголке губ скопилась слюна, но вытирать её не спешат. бомсок осознаёт в полной мере – доигрался. от него мерзко, желание смыть, оттереть себя от его касаний почти живое, так было всегда, до утра не оставались. сухо касается скулы ладонью. ведет ниже, заставляет льнуть к этому теплу с полным осознанием, что обжечься можно в любую секунду. ухватывается, давит на щеки. бомсок взгляда не поднимает, не из гордости – увидеть это плохо скрытое презрение в чужом лице нет ни желания, ни сил. не первый. «ты жалкий» – то, что сухо так и не произносит, сглатывая чувство превосходства, щекочущее изнутри. жалкие они оба. ненавидеть проще, чем прощать. – поднимись. – сухо не просит, но и не командует. следит за движением, за алыми стесанными коленями и синеющим пятном на скуле, за всем им, но упускает из вида каждую деталь. бомсок вытягивается, похож на тонкое деревце, способное сломаться от сильного ветра. гнет ногу, скользит руками по одежде, оголяя ключицы – острые, как лезвие. сухо тянется следом, тащит через голову верх, оставляя его покоиться где-то на полу, смотрит прямо в лицо – было бы сексуально, если бы не так комично. перерасти бомсока так и не удалось. – действительно хочешь со мной? – прямота никогда не приводила ни к чему хорошему, но жизнь научила быть честным, даже если от правды вред. – какая разница с кем? – бомсок плюет словами, точно ядом, вот только от него плохо лишь ему самому. поцелуи губительны. сухо давит на шею, жмёт, желает чего-то необузданного хоть раз – бомсок от губ уходит даже так, клонится, мажет по линии челюсти. целует шею до гематом, пока в собственной вот-вот треснет позвоночник – тональником не отделаешься. сухо губы кусает и терпит ровно минуту, зарывшись свободной рукой в мокрые волосы. отстраняется, тащит джинсы вместе с бельём, выпутывается. халат струится, стекает со второго тела каплями дождя, образует на полу блестящее глубокое пятно. бомсок о предпочтениях не спрашивает. не ждёт, пока сухо поднимет взгляд, чтобы оценить – ему это не нужно, неинтересно. его хочет вся модельная индустрия, старый знакомый лишь капля в этой грязной луже, мнение, не имеющее смысла – то, которое он не стал бы слушать и под прицелом пистолета. на постель ложится, прямо на живот, пряча и лицо, и тело, и шрамы. сухо настроение холодной войны разделяет. шлепок по внутренней стороне бёдра ощутимый, чтобы раздвинуть ноги. становится между, крутит презерватив меж пальцев, свободной рукой за чужой таз хватает крепко до посинения, тянет на себя, заставляя встать в позу догги. раздвигает, окидывает взглядом, забывая вопрос о подготовке – её видно, как в дешёвом порно. резинку натягивает, помогает рукой, входит одним гладким движением, замечая, как чужие руки смыкаются на простыни до побелевших костяшек – терпимо. подготовлено, но всё равно, сука, узко. бомсок не издаёт ни звука даже когда начинают двигаться, и это, честно, раздражает. сухо клонится, давит на талию. между ними лишь пошлые хлюпающие шлепки и ни капли чувств. сухо скользит ниже. отцепить мёртвую хватку от простыни оказывается сложнее, чем казалось. треск ткани почти натуральный. сухо заламывает одну из чужих рук за спину – точно при задержании, честное слово. жмёт, давит до того, что плечо едва остаётся в естественном виде. слышит наконец, как чужое дыхание сбивается, бомсок сопит, зарывается лицом в подушку сильнее. сухо вторую руку лишь перехватывает за запястье, будто гвоздями прибивает, не позволяя пошевелиться. всё это – сборник противоречий. ненависть к кукле, но ограничение её движения. секс без любви. и шлепки становятся резче, грубее, откровеннее. испарина проступает сама собой. бомсок наконец скулит, как раненный кобель – ноет, как тряпка. сухо щеку кусает, чувствуя, как бешено колотится сердце – жестоко даже для него. опускает голову, глаза прикрывает, сосредоточившись лишь на нервной пульсации венки прямо на виске. толчки становятся более влажными, гладкими, стенки подрагивают едва ощутимо. бомсок вскрикивает единожды – не от удовольствия. пугающе. сухо распахивает глаза как-то в моменте, взгляд опускает, тут же ругаясь себе под нос. на презервативе – кровь. размазанная, едва заметная, но всё ещё видимая на этом белом латексе. сухо отстраняется в секунду, стягивает с себя резинку и бомсока касаться боится. неужели он настолько забылся? и даже в оправдание звучит как-то мерзко. бомсок чувствует облегчение в моменте, елозит, сворачивается в подобие клубка, трет лицо, будто собираясь с мыслями. выдыхает, опускает руку, проверяет себя, надеясь, что ошибся, но ощущение собственного тела ещё не подводило. открылись трещены, оставленные ему одним из любовников неделю назад – врач тогда запретил даже думать о сексе на ближайшие месяца два, если не больше, но он ведь умнее, он ведь аккуратен, в отличие от того ублюдка. спасибо, что кишка осталась на месте, иначе на шутку это стало бы сало похоже. – это не твоя вина. один мудак не остановился, когда я просил. – бомсок тянется к тумбе, в ящике должны были заваляться влажные салфетки. – со мной всё нормально. мы можем продолжить, но позу лучше сменить. – ты совсем ненормальный? – сухо звучит сипло, с презрением. внутри гадко, пусть вины и нет. – блять, это невозможно. – злится. бомсок предчувствует это одиночество, что вот-вот вернётся. – к чёрту! сухо хлопает дверью в ванную достаточно звучно, без слов обозначая действия. наверное, это и вправду мерзко – реакция, достойная уважения, адекватное настроение мужчины. всё это – редкость, бомсок, честно, всегда бывает осмотрительнее, ответственнее, дальше от боли, но сегодня фляга свистела хуже, чем когда слез с таблеток – убеждает себя сам и сам же верит собственному блядству. сухо выходит уже минут через пять – кончить под горячим душем, представляя то же тело более мягким и ласковым, вышло быстрее, чем планировалось. натягивает бельё и джинсы, застёгивает лишь на пуговицу, чтобы не спали. волосы ерошит, не знает, как подступиться. – тебе нужно к врачу. – не смотрит почти из принципа, поднимает футболку так, просто, чтобы не помялась. – подай электронку. – не болит только в одном положении. бомсок боится пошевелиться, но перед глазами стоит его ненавистная сладкая никотиновая зависимость. – пожалуйста. – ты слышал меня вообще? – сухо выдыхает с присвистыванием. «электронку» ищет глазами по инерции, делает шаг, берёт, протягивает. – мне позвонить в скорую или кому-нибудь из твоих нянек? бомсок не отвечает. забирает ярко-жёлтую одноразку с чужих рук, благодарит кивком, затягивается. ведёт себя ужасно по-хозяйски. – никому не нужно. – выдыхает паровое облачко, глаза поднять стыдится. – я уже всё обработал. – ты себя слышишь? – сухо опускается на край постели, до бомсока рукой подать, но оба на это даже не смотрят. – у тебя кровь, и это, блять, не месячные, ты даже не женщина. и ты что-то смог сделать за три минуты, пока меня не было? что-то я не наблюдаю, чем ты мог это сделать. – сухо рассуждает слишком здраво и непредвзято для того, кто его ненавидит. – я вызываю скорую. – вынимает телефон из кармана, набирает номер и почти жмёт на звонок, когда экран накрывают чужие цепкие руки. сухо лишь теперь замечает изодранную кутикулу. – даже думать не смей. – бомсок шипит ни то от боли, ни то от того, что вся его змеиная сущность вырывается наружу. – как ты это объяснишь? случайно вышло? мы минимум два мужчины, которые трахались, если это выйдет пределы номера, тебе не сносить погон. – не вырывает телефон, но и хватку не ослабевает. – максимум это ещё и на изнасилование тянет. – намеренно поворачивается скулой, напоминая о пощечине. вчерашней тоже. – так что даже если я дам правдивые показания и дело не заведут, клеймо повесят. этого ты хочешь? забыл какой стране служишь? сухо всматривается в глаза напротив несколько долгих секунд, взвешивая «за» и «против» – он мог бы попросту уйти, но бомсок наверняка начнёт врать докторам, просто потому что всё пошло не так, как он хотел. и вроде не его уже дело, и злит это желание заботы о ближнем, но сочувствие просыпается само собой – болезнь человечности в крови. – ты меня с ума сведешь. – сухо сдаётся, откидывая телефон на другой край постели. – просто забудь. – бомсок тут же отстраняется, ложится вновь, но теперь как-то ближе, аккуратнее. – меня забудь. помни тиффани, этого будет достаточно. сухо молчит. тянется за никотином. затягивается на пробу. кисловатая сладость оседает на языке, и горький привкус тревожности мягко растворяется внутри. тишина впервые не гложет – никому из них точить зуб на другого сейчас не хочется физически. так проходит одна минута или десять, за временем они не следят. бомсок шевелится первый. вдыхает этот лимонный запах, тянет руку раскрытой ладонью, желая заполучить свою маленькую дозу. сухо смотрит несколько секунд, затягиваясь глубже. сползает с кровати, садится на корточки, упираясь в матрас локтями. лица в опасной близости, но отстраняться не хотят. – почему? – сухо не находит вопроса лучше. почему ты хочешь остаться забытым? почему ты не принимаешь помощь? почему ты совсем не изменился? – почему тиффани? – бомсок смеётся. – я был их моделью. – хвастает как бы между делом, переводит тему. – вернее, контракт с ними до сих пор в силе, но меня давно не привлекали к съемкам. историю, что стоит за этим контрактом, бомсок не хочет даже вспоминать, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. вновь тянет руку в надежде всё же забрать сигарету, но вновь ошибается. всё это похоже на сюрреализм, на яркий психоделический приход, когда сухо льнет к ладони. выдыхает прямиком в чужой рот – так дымили шлюхам в лицо когда-то давно. бомсок прячет лицо в этом тумане. смелости хватает на секунду, чтобы коснуться губ. как-то совсем откровенно, интимно, по-детски даже. отстраняется почти испуганно. сухо хватает двух с половиной секунд, чтобы осознать. ещё половина – чтобы принять решение. у бомсока губы сухие и обкусанные, красивые лишь на картинке. сухо напирает, скользит по плечу, к шее, вновь зарывается пальцами в волосы, гладит макушку огрубевшими подушечками пальцев. тактильный голод стал тихим демоном, пожирающим мораль. бомсок скулит хуже, чем когда ебали. – зачем ты это делаешь? – вырывает момент, чтобы всё же задать вопрос, режет по собственной глотке. – я решил, что ты хочешь. – сухо выглядит почти растерянно, нависая сверху, уже одним коленом на постели. – хочу, но в твоей власти остановить меня. – гладит запястье, ерошит волосы. – сухо, люди вокруг влюбляются в тебя, ты вправе на это влиять без вреда себе. «уже завтра ты станешь ненавидеть это» – то, что бомсок не говорит, – «станешь ненавидеть меня снова» сухо будто игнорирует, позволяет здравому смыслу отдыхать. касается мраморной кожи, точит язык о ключицы, но его инициатива нежнее касания бабочки. бомсок хочет вырваться, умолять оставить его, но слова застревают в глотке – впервые не от страха, а от эгоистичного желания быть ближе. весь этот трепет впервые. впервые целует кого-то, потому что хочет, а не потому что глушит шум мыслей. черту «ниже пояса» не пересекают, надоедает. поцелуи наполнены тоской и отчаянием, не относятся к кому-то одному – сухо помнит всех своих шлюх, бомсок всех своих ебырей, в которых нежности было стократ меньше, чем в едином касании этих губ. разные во всём, они – брошенные дети богини, не способные познать взаимность. насколько один не способен любить вовсе, настолько другой станет гореть чувством, пока не сгорит до тла в солнечных лучах. однажды наступает утро, и всё заканчивается. как когда режиссёр говорит «снято», и актёры выходят из своих ролей. как когда судья выносит приговор, и дело больше не имеет смысла. «сухо, давай никогда больше не будем видеться»