День шестой

      День шестой       Не интересны болезни быки. Не развивается она в их крови, не сделать из неё вакцину.       На улице темно ещё. Данковский в окно смотрит, открыть бы его, да сигарету выкурить. Но не хочется гостю мешать, проснётся, устал, небось весь день вчерашний и вечер быков резал да людей потрошил. Но и сам бакалавр столичный весь в делах, ни минуты покоя, еле на ногах стоит. Отдохнуть бы хоть немного, присесть на самый краешек кровати, в свете свечей гостя спящего разглядывая. Огромен Артемий Бурах, хирург-недоучка, дикарь степной, ноги поджал — не помещается. Руку под голову положил, а второй покрывало в кулаке сжимает, словно во сне горло убийцы отца представляет. А на рукаве пятна бурые, кровь, не иначе. И в волосах виднеется, прядь слипшаяся на светлом фоне выделяется.       Данковский пряди касается, трёт между пальцами, очистить пытается. Откуда-то нежность накатывает, сочувствие, возможно. Они ведь оба делом заняты, оба работают почти без отдыха, с одним врагом борются. Может, поэтому, а может, и другие причины есть. Красив он, дикой своей красотой, могуч, такой если обнимет, в его объятьях потеряться можно.       Даниил руку отдёргивает, встаёт поспешно, от кровати обратно к окну отходит. Забылся, задумался и сам не заметил, как Артемия по волосам гладить начал. А ну как проснулся бы? Как объясняться? Стыда не оберёшься.       — Ну что там с кровью?       У Данковского сердце удар пропустило. Когда проснулся — до или после? Обернулся: Бурах зевает, потягивается, глаза трёт. Не выспался. Не мудрено, часа три прошло, не больше.       — У быков есть антитела, и много, — понадеялся, будто бы не заметил ничего. — Но они нам не помогут.       — Объясни, — Бурах к умывальнику подходит, водой в лицо плещет. Даниил взгляд отводит, бумаги на столе перебирает.       — Песчанка в человеческой крови развивается, мутирует. А у быков не развивается. Они ей не интересны. Ввести эти антитела человеку мы не сможем. Риск очень велик.       — Тупик. Я понял. Очень жаль, эрдэм.       Вот и сказано всё. И делать ему в Омуте больше нечего. Развернётся и уйдёт сейчас. Но нет. Артемий подходит близко, вплотную почти, руку протягивает и пальцами в волосы на затылке зарывается.       — Что это вы себе позволяете, Бурах? — Данковский спрашивает, а сам на месте стоит, отойти не пытается.       — Мы же перешли на «ты».       — От тебя пахнет горько.       — Неприятно?       — Нет, пряной горечью.       — Это твирь.       — Я знаю.       Молчит. И рука его ладонью горячей затылок поддерживает, чтобы удобнее снизу вверх смотреть было. Сам смотрит пристально сверху вниз, взгляд не отводит. А глаза у него яркие, зелёные, как листва, будто в летнюю свежесть окунуло посреди осенней степи. Смотрит сверху, голову наклонил, шевельнул слегка, и мысли сразу зароились. Неужели сделает что-то, неужели решится на что-то неправильное, неуместное, неожиданное, но от ожидания которого мурашки по спине побежали?       Но нет, убирает руку, отворачивается.       — Баяртай, эрдэм, — и уходит.       День одиннадцатый       Не смог он по-другому. Пытался, уговаривал — не отдавал бумаги гонец. Фанатик, жизнью был готов пожертвовать, крепко его держала инквизиторша. Данковский приказы жёг — кровь с пальцев капала, руки тряслись, спешил. Знал, что кто-нибудь за бумагами явится, вот он и явился. Стоит, труп гонца разглядывает, на Даниила не смотрит даже.       — Осуждаешь меня?       — А тебе не всё ли едино, эмшэн? У тебя кровь на руках, у меня тоже. Бумаги где?       — Пепел вон там на полу — видишь? Хорошо, что сжёг, а не съел. Ты же у нас хирург, с потрохами бы вынул.       Артемий голову резко поднимает, брови хмурит, взгляд у него злой, впрочем, он у него всегда такой. Данковский ответа ждёт, резкого, злого, что и правда вынул бы.       — Зачем жёг? Смысл?       И Даниил рассказывает про Танатику, про поиски путей смерть одолеть, которым всю жизнь посвятил, про Башню, которая смерть победить поможет. Рассказывает, а в глазах зелёных понимания не видит. Злится, оскорбления кидает, город с навозной кучей сравнивает. Но Бурах вздыхает только и смотрит с жалостью. Решил уже всё. И сил на злость не остаётся, только плюнуть ядом напоследок. Но Артемий не обижается, понимает, что от бессилия это, от отчаяния. Два резких шага делает и руками своими огромными в охапку сгребает, прижимает к груди. От запаха твири и крови дурно делается, дышать тяжело, голова кружится, а может слишком сильно руки чужие сжимают. И голос шепчет сверху:       — Всё хорошо будет. Би найдамтай болохо, хөөрхэн.       — Asinus asinorum in saecula saeculorum, — отвечает и улыбку не видит, но чувствует, грустную, невесёлую. И руки сами собой тянутся в ответ обнять, но не успевают — отпускает, уходит. Наедине с мыслями оставляет — неужели может быть в жизни что-то ещё, кроме науки, ради чего жить стоит?       А потом Башня рухнула, и из земли хлынула кровь.       День двенадцатый       — Эмшэн.       — Бакалавр.       — Вот и конец.       — Это начало, ойнон.       — Её больше нет. Значит, нет и надежды. Я не пил так много спиртного со студенческой скамьи. Мысли путаются.       — На воздух бы тебе. Голову проветрить.       Снаружи всё такое яркое, солнце светит, глаза слепит после кабака тёмного. Словно город избавление от чумы празднует. И воздух как будто свежее стал, будто ушла песчанка из него, и дышать легче стало. Но может и это после паров твириновых «Разбитого сердца» кажется.       — Gloria victoribus, — достаёт сигареты, но не прикуривает, в руках мнёт. Чувствует, нельзя воздух этот дымом портить.       — Останься здесь, нухэрни, — Артемий стоит рядом, плечом почти касаясь. Слишком близко, но недостаточно. — Ты дождёшься, тут вырастет новая Башня.       Данковский пачку в карман кладёт, молчит, на пустую улицу смотрит, непривычно яркую. Может, и вырастет Башня ещё одна, может, и стоит её здесь ждать. Да только в глубине души не такие слова он ждал. И когда понимает это — смеётся невесело сам с себя, головой качает, поворачивается к Бураху, чтобы сказать что-то, но со взглядом серьёзным из-под бровей нахмуренных встречается и слова все забывает. Зато, наконец, то, чего хотел, получает.       — Со мной останься, — рука Артемия на плечо ложится, и тяжесть он неё приятная. — Полюбился ты мне, ойнон, уж не знаю почему. Хотя нет, знаю.       Вспомнил Даниил, что вчера обнять в ответ хотел, да не успел. Зато сегодня спешить некуда, сегодня можно.       — Расскажешь?