Дьявол в деталях...

— Боже, никто тебя не знает… Тихое пение поставленного мужского голоса в ночи не было слышно никому. — Когда ты бедняк на дне… Шаг в темной подворотне отдался эхом и влажным хлюпаньем, когда подошва начищенного ботинка так неудачно угодила в лужу натекшей крови. — Когда в кошельке ни пенни… Извивающаяся туша жирного пьянчуги дергалась из последних своих сил в жалкой попытке отползти подальше, вместо дыхания выдавая бульканье пузырившегося месива, которое теперь заменяло чужую грудину. — А что до друзей… Последний шаг, с которым хищный садизм был удовлетворен, в лунном свете лезвие больше не отражалось, бульканье стихло и только рукоятка дрыгалась на поверхности разваливающегося тела. — У тебя их нет. Гром прогремел вдалеке, предвещая скорое начало грозы, на что Аластор совсем не рассчитывал, провокационно убивая на этот раз почти в самом центре Нового Орлеана. Скука. Отходит глубже в подворотню и скидывает пальто, что уже безобразно изуродовано кровавыми брызгами, прямо в железный мусорный ящик, что служил местом для остатков из ресторана по главной улице. Даже если ливень смоет все улики, этого же должно хватить? Он надеется. Из кармашка жилета достает часы на цепочке, корпус которых искусно украсили природными мотивами. На циферблате четыре утра, целых два часа до начала его радиовещания. — Думаю, — Аластор осматривает рукава теперь розоватой рубашки, — Рози сохранила мой запасной комплект одежды. — И уже начинает движение, как задумывается. Идти в гости без подарка — невежливо. Несколько кусков менее поврежденной плоти летят в пакет, а следом Аластор маневрирует меж домами, чтобы навестить дорогую подругу.

***

       — Аластор, дорогуша! — Прямо с порога заспанная женщина в почти неприличной шелковой ночнушке сжимает его в коротких объятиях. — Твои действия как всегда ставят меня в полнейший тупик! Она вырывает пакет из рук, ни секунды не сомневаясь, что принесенное предназначено ей. Аластор расшнуровывает ботинки, снова отмечая гри-гри у порога, который Рози не снимает ради его собственного веселья, и проходит глубже в элегантный дом Французского квартала, соответствующий леди ее положения. — Тебе ли не знать, что за каждым моим поступком есть причина. — В этом и проблема, дорогой! Аластор скрывается за ширмой в гостевой спальне, подруга любезно забирает переброшенную через перегородку грязную рубашку и уносит вглубь дома, чтобы ее единственная и крайне надежна горничная Ниффти выстирала весь беспорядок, как проснется. По возвращении Рози застает Аластора в гостинной, по-хозяйски расположившимся на диване с чашкой пряного кофе, уже в новом, чистом комплекте. Как всегда оперативный, лениво думает женщина, усаживаясь в кресло напротив, беря в руки любезно сваренный и для нее напиток. — Проблема? — Аластор напоминает о недавнешнем монологе, любопытный к тому, что на этот раз Рози смогла понять только по одному его виду. — Да. — Она делает еще глоток. — У тебя. Аластор поднимает бровь в вежливом недоумении: — Дорогая моя, я только что вернулся с такого восхитительного шоу, какие у меня могут быть проблемы? Кроме тех, которые потенциально ему же и транслировать в новостях, но пока новой «сенсационной» улики о маньяке Нового Орлеана объявить ему не соизволили. — Ох, да не в этом дело! Ты ведешь самые ранние программы! — Ее указательный палец в каком-то акте обвинения направляется в его сторону. Аластор поднимает вторую бровь в вежливом недоумении. Рози закатывает глаза и фыркает: — Можешь сколько угодно строить из себя загадочного, но у тебя есть привычки, — еще один глоток из чашки, — и я их знаю. Когда тебе ставили в это время эфиры, ты предпочитал жить в материнском доме, но — о, ужас — он так удобно сгорел вместе с твоим папашей пару месяцев назад, что ты окончательно переехал к заливу. — Снова глоток, она с намеком смотрит на Аластора поверх чашки, но он не собирается сейчас ничего подтверждать; просто продолжит пристально и невозмутимо смотреть, а когда она устанет от этих гляделок, то определенно фыркнет и… — Пффф, — она это и делает, — ты невыносим, — отставляет пустую чашку, складывает руки под грудью и расслабляется в кресле, всем видом излучая недовольство, — первые две недели ты выходил в эфир на дневные или вечерние передачи… — Если ты переживаешь о недосыпе… — О твоем месте жительства! — Теперь она определенно расстроена. — Не поверю, что ты каждый день по два часа ходишь через лес, чтобы успеть. К черту холод и опасности… — она игнорирует бормотание Аластора, который напоминает, что обычно самая главная опасность в радиусе пяти километров — это он, — но я не хочу думать, что вместо моего дома, где тебе всегда рады, ты шатаешься непонятно где! — Я ценю это, Рози… — Аластор правда это делает, эта забота напоминает ему о другой самой лучшей женщине в его жизни, но не успевает договорить. — Но больше меня волнует первопричина, — Рози щурится, пытается найти ответ в лице напротив, но он научился держать его в любых ситуациях, поэтому она ожидаемо для всех проваливается, — что случилось в заливе. Это не вопрос, это ультиматум. Она знает, что попала в точку, когда одно из нижних век Аластора предательски дергается, выдавая все его напряжение последних полутора месяцев. Теперь его очередь раздраженно выдыхать. И это еще одна причина, по которой он предпочитал терроризировать квартиру Хаскера над баром, а не Рози — она бы выудила у него ответы в первую минуту, а он только несколько дней назад смог осмыслить свои наблюдения в своей собственной голове. — Там тихо. — Он пытался сказать это спокойно, но его непонимание чешет ему мозги и все тело прямо под кожей, по ощущениям — он на грани срыва. Это не паранойя, но что-то такое же навязчивое, словно особо живучий комар или преследующая на периферии тень, которая исчезает, стоит только повернуть туда голову. Он почти успевает утонуть в пучине догадок о своей предполагаемой шизофрении, как Рози умело его спасает от утопления, и аккуратно, как только она умеет, выводит его мысли в светлое, правильное русло. — В этом и была идея — старый охотничий домик, романтика, достойная маньяка. — Нет, — он выдает нервный смешок; если бы все было так просто, — там вообще ничего больше нет. Рози сомневается, но ждет, не перебивая. — Ничего: ни свежих следов копыт, ни крокодилов, ни пения птиц по утрам. Даже чертовы браконьеры — все потеряли дорогу к этому месту. — И ты… — Да, никаких новостей на радио, меня не подозревают, и никаких слухов — подозрительных косых взглядов тоже нет, только это слепое восхищение, — он отплевывается от последней части, как от чего-то мерзкого, — так что дело не в том, что боятся меня. Но и в лесу ничего не происходило, я завязал там убивать, как только переехал. — Если бы дело было в новостях… Не думаю, что птицы развились до понимания радиовещания. Об этом и речь, читается в глазах Аластора, который тоже давно убрал свою кружку и теперь сидел аналогично Рози, только отвернув голову в сторону больших окон, где начинал сереть рассвет. — Спасибо за эту увлекательную беседу, — Аластор поднимается, чтобы двинуться к выходу, Рози за ним, наблюдает, как он завязывает обувь и поправляет галстук у зеркала. — Приходи сюда, если нужно место, я теперь и так все знаю. Она заботливо убирает нитку с его жилета. Аластор восхищен своей способности забывать, какая Рози умная женщина. — Чем сегодня займешься? — Праздная вежливость еще никому не вредила, особенно если она способна смягчить углы чужой обиды. — Прогуляюсь до особняка почтенной Мари Лаво. Аластор смеется: — Дорогая, хоть мне и интересно узнать, кто из них мог бы такое сотворить, я не думаю, что способен вызвать гнев злых духов в таком масштабе! Наоборот, склонен верить, что я им нравлюсь! Дверь захлопывается под веселые прощания, которые как глоток свежего воздуха после нагнетающей атмосферы диалога. В таком же приятном расположении духа он идет до своей работы. За ним следят. Восторг! Какой по-истине замечательный поворот событий! Выходит со студии Аластор не слишком поздно: его последний эфир закончился в пять, но темнеет в яркий сезон Марди Гра уже к шести, поэтому несколько утомительных, но поддерживающих имидж бесед задерживают его достаточно, чтобы шел он почти в ночи. Потрясающее время ты выбрал, мой дорогой друг, просто потрясающее! Но охотник, пусть и игривый, не желает становиться жертвенным оленем. Он покидает Французский квартал в спокойном темпе, так, чтобы его очевидный преследователь не потерял его из виду, а после сворачивает в один из самых приятных для убийства переулков, благородно преподнося себя на блюдечке — нападай, ну же! Но никто не предпринимает никаких попыток. Аластор хмурится, снижает с темпе — почти на месте стоит! — но ничего по прежнему не происходит. Но ведь чужой взгляд до сих пор греет его меж лопаток. Аластор останавливается. Оборачивается с вызовом и улыбкой. Переулок разочаровывающее пуст. Струсил? Аластор цыкает, сетуя на потраченное впустую время, и с чувством неудовлетворенности гордо движется в сторону бара.

***

День не мог быть хуже, но мир любит не оправдывать его ожидания. На самом деле он искренне любил питейное заведение на одной из самых оживленных улиц города, которое, впрочем, находилось дальше всего от центра, да настолько, что всем уже было лень до него доползать, а соответственно там было не особо многолюдно, всегда было где присесть и джазовый оркестр никто не перекрикивал в пьяном угаре. Аластор не любил откровенно напиваться, но кто был бы против стаканчика хорошо выдержанного виски после тяжелого рабочего дня? Эту его страсть знал и местный бармен, поэтому сразу же поспешил продекламировать: — Последняя четверть, — и со стуком поставил перед ним стакан. Отвратительные новости, но Аластор принял напиток с улыбкой, успевая только вдохнуть горький аромат, когда слева от него поперхнулась одинокая дама: — Хаск, мать твою, я сказала чего-нибудь полегче, а ты что сделал? — Легче пятнадцати процентного ликера только гребаная вода, ты…! Но, стоило развернуть бутылку этикеткой к себе и невольно Аластору, отчетливо стало видно, что в руке бармен сжимал полную бутыль Laphroaig. Того самого ужасного шотландского односолодового виски, которое, по ощущениям, мог в этом городе пить только Аластор. Хаск только недоуменно посмотрел в его сторону, но у Аластора не было ответа на это.

***

Звук потрескивающего радио, мягкий джазовый рифф затихает, и голос радиоведущего врывается в эфир — спокойный, но с лёгкой искрой. — Доброе утро, Новый Орлеан! Ваш Аластор снова с вами, и, клянусь, этот город никогда не даст заскучать, хотя карнавалы всеми ожидаемого Марди Гра начнутся только на следующей неделе! Сегодня у меня для вас новость, от которой ваши бокалы зазвенят, а бармены начнут проверять свои запасы. В одном из наших любимых уголков — не будем тыкать пальцами — творится лютая паранормальщина. Любая бутылка, что попадает в руки любого бармена в этом заведении, будь то джин, ром или даже сладкий ликёр, превращается… в Laphroaig! Да, тот самый виски, что пахнет торфяным пожаром и морской солью, будто его варили в котле у старой пристани. Хотите верьте, хотите нет, но говорят, что даже самые мягкие напитки обретают этот едкий, дымный вкус. Бармены клянутся, что не знают, как это происходит, а посетители уже шепчутся о проклятье или, может, о шутке какого-то духа Вуду. Так что, друзья, если нынче вечером вы заглянете в бар, держите нос по ветру — и, возможно, запаситесь лимоном, чтобы перебить эту горечь! Аластор на связи, и после короткой мелодии я вернусь с новыми историями. Не переключайтесь! Джазовый аккорд вновь нарастает, голос Аластора растворяется в эфире. За ним продолжают следить. Он откидывается на свое кресло так, что голова свисает со спинки, а руки прижимаются к лицу. Рози говорила, что нужно просто дышать. Но уже целую неделю паранойя его не отпускает, а в то, что его маньячные заскоки все-таки прогрессировали — не хотелось верить. Ему нужен был свой рассудок и время эфиров его восстанавливало, но только не последние дни, когда ему казалось, что на него смотрят даже в пределах звукозаписывающей студии, которая, дай боже, двадцать пять метров в площади. Тяжелый вздох вырывается. Возможно, в этой ситуации мог быть прав даже Хаскер, хотя Аластор почти никогда к нему не прислушивается: ему хуже из-за неудобного дешевого матраса в каморке над баром. Недосып тоже здорово ударяет по психике. Несколько композиций закончилось: — А теперь к другим новостям!

***

Последовав совету уже господи прости Ниффти, Аластор выбирается на празднование в центр города. Он не любит лишний шум и потную толпу, а маскарады, как известно, содержат в себе и то, и другое, но он просто надеется, что чужой взгляд потеряет его где-то посреди толпы и он больше никогда не вспомнит о тяжелом чувстве, что почти физически держалось на его плечах и придавливало к земле, как какую-то слабую букашку. В каком-то извращенном смысле праздник даже завораживает — пестрый калейдоскоп красок рябит перед глазами, ни одно лицо не возможно узнать, Аластор сам, в духе традиции, надел черную неброскую маску на пол лица, да только узкие прорези удваивают его подступающую тошноту, а взгляд не пропал. Он идет сквозь толпу, но будто против этого искусственного человеческого течения, оглушительную музыку, чей-то смех, который насмехается только над ним, юбки шуршат и кружатся, маски сливаются в одно неразличимое улыбающееся пятно, его трясет, шатает, кто-то неаккуратно сталкивается с ним, заставляет поднять голову и чуть развернуться по инерции, чужая спина быстро растворяется в толпе вот только… В моменте все застывает, толпа — лишь размытый фон, который замедлили до секунды в вечность, а сквозь людей, их мокрые шеи, лживые улыбки, окантовки перьев одна фигура слишком четкая. Парень в полумаске, белоснежной с золотой каймой, но и тело его — чистейший свет. Он стоит боком, а толпа обходит его, как река, что не может снести валун и вынуждена огибать. Его присутствие такое значимое, но в то же время самое незначительное, ведь никто не замечает очевидного препятствия на пути, просто продолжая завлеченно двигаться. Чистейшее существо смотрит на него; сквозь черные прорези маски этого не видно, но ощущение того самого преследования вдруг в тысячи раз ощутимее, в тысячи раз тяжелее, и только это заставляет его впервые за недели вдохнуть полной грудью, распрямить спину без напряжения и давления. Он улыбается, черт возьми, без ощущения какой-то неестественной, чужой, пришитой к нему эмоции. И существо делает то же в ответ. Чистота разрезается широченной улыбкой, полной острых зубов. Перед Аластором снова возникает чужая спина, а когда через секунду ее уже нет — существа нет тоже. Толпа взревела в его ушах, захлестнула, наконец сдвинула с места и унесла своим потоком далеко в глубины Орлеана, выкидывая на окраинах, где уставшие празднествами люди позволяют себе просто подышать и обмахнуться. Так обыденно. Обыденным больше ничего не будет.

***

Впервые за месяцы, послав ранние эфиры к черту, Аластор двигается по лесу в сторону залива. Пока дома города еще видны — лес привычен: насекомые ползают, птицы их едят, птиц едят все, кто крупнее. Следов оленей навалом, как и признаков обитания крокодилов. Природа очищает его разум, как и спавшее после вчерашнего наваждения чувство преследования. Он обдумывает весь свой путь, все свои действия перед тем, как тишина леса начала его нехило напрягать. И останавливается. Иронично напротив заброшенного кладбища с покосившейся церквушкой. Браконьеры были частым явлением возле залива, поэтому, чтобы отпугнуть других, пока даже его папаша доживал свои последние деньки, он убил одного. Того, что остановился под навесом этой церкви — переждать дождь. Это сработало, он лично объявил по радио о загадочном убийстве неделей позже; браконьеры приходить перестали, но он не думал, что вся живность начнет подражать. Звери же не люди. После «трагедии» в своем доме, о которой также объявлял он сам, люди стали говорить о более пристальной слежке за своей техникой. После его первых убийств люди стали реже выходить ночью. Он напоил и убил богатого жирдяя, чтобы подобные ему попробовали задуматься о ложной безнаказанности своих жизней. Он не объявлял об этом. Аластор думает об этом тщательнее. Какого хрена…Какого хрена он не объявлял об этом? Какого хрена никто не объявлял об этом? Зрение подозрительно поплыло. Люди не боятся, люди продолжают праздновать, будто даже предыдущих убийств не случалось, не шепчутся, не прячут взглядов, и семья того ублюдка — Аластор видел, они должны были скорбеть, но разве не было это слишком тихо для людей такого положения? Где скандал? Каждый день, каждый день он читает газеты для утренних новостей — ни одного упоминания даже о пропаже. Где его нарочно оставленное пальто? Он недоумевает, не понимает, что происходит с его жизнью. Так ли люди сходят с ума? Зацикливаются на паранойе и перестают замечать очевидного?

***

А далее он злится. Злится и убивает. И тишина. И убивает еще. И снова ничего. Ему интересно, заметит ли кто-то, если он обезглавит кого-то прямо на главной площади? А сводки новостей так же чисты.

***

Месяцем позже, полностью истощенный, он вновь стоит напротив забытого кладбища. Почему-то он уверен — отсюда все началось. Он идет внутрь. Верующим он не был, но понимал, почему люди обращаются к этому аферному бизнесу древних мошенников; в конце концов его мать была одной из таких, отчаявшихся в своих поисках помощи. Он в какой-то степени восхищен — тысячелетиями люди доверчиво набивают карманы других людей подношениями; если бы они так слепо доверяли Аластору — его жертв не нужно было бы даже спаивать или втираться к ним в доверие долгими беседами — просто «пойдем в переулок» и готово. Но где тогда веселье. И где веселье от проваленных полицейских расследований… Это возвращает его в унылый мир. Он стоит напротив чьей-то покоцанной статуи между разломанных рядов скамеек для бывших прихожан; в конце одного из рядов еще должны быть капли крови, но злобный взгляд Аластора направлен на местное олицетворение высшего. — Иди нахуй.

***

Хохоча рядом с Рози под новостные сводки о крахе фондового рынка через полгода, Аластор не может не вспомнить все свое разочарование, вложенное в посыл богам: как они не правы, чудом заметая следы именно его толстосумой жертвы. Кажется, время его запроса прошло, но кто знает бюрократию всевышних, Аластору просто приятно думать, что ублюдки сейчас рыдают в своих чистеньких кроватках и наконец задумываются заплывшими мозгами о том, как прожить следующий день. Как и любой человек — Аластор привык. Жужжащее ощущение чужого взгляда, как и пустота залива больше не сводили с ума, он забросил самые ранние трансляции и каморку Хаскера, а путь мимо кладбища в этот день был с нотой благодарности непонятно кому. Хруст ветки. Аластор остановился, по его наблюдениям церковь была на условной границе между теперь пустым лесом и все еще обитаемым, поэтому наличие какого-нибудь одинокого парнокопытного не должно удивлять… Хруст повторился, Аластор двинулся от звука, шагая к дому быстрее, но тут ветка решила сломаться и под его ботинком. Он бы перепутал этот звук с оленьим. Как перепутал и охотник.        Очнулся Аластор в аду.