kisskiss

***

Физическая близость — это любой телесный контакт между людьми. Физический контакт часто выражает чувства: дружбу, платоническую любовь, романтические чувства или сексуальное влечение. Нахождение в личном пространстве, держание за руки, объятия, поцелуи. Физическая близость передает смысл и намерения лучше, чем слова. Она возможна между любыми людьми, но чаще встречается в отношениях — семейных, платонических или романтических. Романтические отношения предполагают более тесный физический контакт. Среди романтических прикосновений выделяют держание за руки, объятия, поцелуи, ласки и массаж. Нат не знает, в каких они отношениях. Единственное — это как же он восхищается телом Марка. Серьезно, каждый раз, когда он имеет возможность его увидеть, он теряет голову: будь то ночевка или совместный урок физкультуры. В голове он уже рисует это. В разных позах, с разными элементами одежды, без разных элементов одежды. Особенно Ната цепляют его ноги: сильные, обтянутые крепкими мышцами, но довольно элегантные для парня. Да, быть ярым фанатом футбола Марку точно идет. Даже если Нат не хочет играть, он обязательно залипнет на работу ног его друга. А друга ли? Какая разница, если Натаниэля это не беспокоит. Он наслаждается возможностью периодически наблюдать за этим человеком, а еще рисовать комиксы с его сюжетов, обсуждать все и ничего одновременно и просто быть рядом, в каких-то жалких сантиметрах от его тела. В тридцать третьем кабинете сегодня тихо, и это необычно. Одноклассницы Ната куда-то убежали, он не спрашивал. Он просто зашел, осмотрелся. Помахал Марку и сел рядом. Работы на сегодня предостаточно, они хотят поскорее закончить главу о Злолюстраторе и Леди Баг. Кажется, Марк заканчивает с текстом и редактурой, ведь его рука в один момент замирает без движения. Нат тоже замирает неосознанно: глаза снова прилипли к его длинным пальцам, сжимающим ручку. Спустя долгий миг он переводит взгляд на чужое лицо. Брови Марка чуть сведены к переносице, губы поджаты, а глаза бегают по тетрадному листу. — Эй, Нат, — зовет Марк, не зная, что все внимание Натаниэля уже сконцентрировано на одном лишь нем. Он даже отложил карандаш, сам не заметив, как отказался рисовать и предпочел наблюдать за сосредоточенным другом. Марк передает ему тетрадь и ручкой указывает на недописанный абзац, который так его смутил. — Ты думаешь, сцена поцелуя здесь не лишняя? Марк напряженно чешет бровь пальцем, Нат вчитывается в текст. Бегает глазами по буквам, повествующим о том, как Злолюстратор в порыве ревностного гнева и будучи вновь акуматизированным притягивает Леди Баг к себе за талию и вжимается в ее губы своими. Та, замерев от удивления на долю секунды, все же решает ответить на поцелуй, кладет руки ему на плечи и притягивает злодея к себе. Натаниэлю нравится, как пишет Марк. Его продуманные сюжеты и грамотное оформление текста заставляют его желудок делать кульбиты, и это невероятно, ведь настолько сильно его не может захватить никакая любая другая литература. — Мне нравится, — констатирует Нат. — Но ты не думаешь, что она немного, ну… — Марк замялся, подбирая слова. Отвел взгляд и положил ладонь на обратную сторону своей шеи: Нат замечает такое движение, когда Марк в чем-то сомневается. — Словно это не совсем логическое завершение арки. Да, Леди Баг влюблена в Злолюстратора, но разве она не должна быть осторожнее, имея дело с акуматизированным? Нат задумался. Идея для этой арки была его собственная, и он предложил ее Марку, но ход его мыслей действительно имеет смысл, впрочем, как и всегда. Тем не менее, разве Нат не может немного пофантазировать о том, как бы случился его поцелуй с Леди Баг? Он давно перестал романтизировать ее и мечтать о том, как они ходили бы на свидания на берегу Сены и как Леди Баг раскрыла бы ему лишь одному свою тайную личность. Однако картинка вырисовывалась красивая… — Я помню, что ты любитель канона, но разве это не было бы довольно драматично? Настало время Марка вновь закусить губу. — Я понял, — Нат однобоко улыбнулся, наслаждаясь яркой мимикой парня. — ты ревнуешь меня, да? О черт, как же Натаниэль любит это: щеки Марка тут же вспыхнули малиновым румянцем, он толкнул его в плечо, а Нат залился смехом. Выводить друга на эмоции правда одно из тех его занятий, которым он мог бы заниматься днями и ночами напролет. В такие моменты, как эти, можно заметить, как блестят чужие глаза в невероятно быстрой смене чувств: от удивления до смущения, а затем и до ярко выраженного гнева. Эмоциональный Марк — вот, что привлекает Натаниэля. — Это не смешно! — Марк поднимается со стула немного резко и, отойдя на пару шагов, прячет лицо в ладонях. Нат все еще смеется, но не злорадно, а скорее ласково. Наблюдает, как его друг смущенно косится на его, и улыбается.

***

Натаниэль смотрит. Постоянно что-то разглядывает, замечает. Изображения летней природы, новостроек и старых домов, облачного неба перед дождем. Эмоций людей, их внешний вид, их внутренний мир. Он запоминает, чтобы затем перенести на бумагу. Последнее время его скетчбук заметно преобразился, пополняясь лишь иногда и всегда одним и тем же — Марк. Сначала это были наброски, когда Нат открывал для себя что-то новое в нем: Марк радуется новой тетради для записей; Марк хмурится, задумываясь над орфографией, и лезет в телефон, чтобы проверить; Марк спит за последней партой в своем классе, когда все уже ушли с последнего урока. Теперь это самое настоящее искусство, это чертова выставка в Лувре: Марк бьет по футбольному мячу и забивает гол, радуясь, как ребенок; Марк снова бьет по мячу, но тут его перехватывает соперник, и он злится; Марк утирает капли пота на шее полотенцем в раздевалке и тяжело дышит после игры; Марк переодевается; Марк замечает пристальный взгляд Натаниэля и чуть неловко улыбается, махнув ему рукой. Марк, Марк, Марк. Марк Ансьель — простой писатель-любитель, чьи тексты всегда один лучше другого, никогда не надоедающие Натаниэлю. Единственный в своем роде человек, у которого нет непривлекательных черт. И Нат так невероятно сходит по нему с ума, хотя даже не осознает это. Конечно, он первый человек, которому правда интересно его творчество, которому нравится делать с ним комикс. Один из немногих, с кем Нату не бывает скучно, и, черт, была бы у Ната возможность, он бы запер его в своей комнате, не отпуская. Такое свое неестественное желание Натаниэль аргументирует тем, что это его первый настоящий друг. И вот, когда они вновь встречаются у входа в лицей перед уроками, Нат ловит себя на мысли, что он хочет не только смотреть — касаться. Взять его за руку, огладить тыльную сторону ладони большим пальцем. Коснуться плеча подушечками пальцев, провести по линии ключиц. Или дотронуться до ног. До сильных и выносливых бедер, до икр. И это желание настольно новое в его голове, что он впадает в ступор на мгновение, которое кажется вечностью. Марк, тоже отличающийся внимательностью, конечно, замечает, и Натаниэль корит себя за это, ведь Марк берет обе чужих ладони в свои и чуть наклоняется, обеспокоенно заглядывая в блестящие глаза. — Все хорошо? Нат скулит у себя в голове. — Просто не выспался. Марк верит, отпускает его руки и идет вперед, зная, что Нат шагает за ним следом и вот-вот поравняется с ним. Но Нат не идет: он старается унять тремор в руках, который словно растекается по всему телу и заставляет кончики его ушей алеть. Ладони до сих пор ощущают тепло чужих пальцев, и Натаниэлю хочется кричать от того, что он не понимает собственных глупых чувств.

***

Марк ощущает себя влюбленной девицей, но отрицает это всеми возможными способами. Натаниэль просто друг, и он правда старается в это поверить. Получается ли у него это? Конечно, нет. Он был чуть ли не фанатом его работ, он следил за каждой новой на сайте школы, постоянно замечая, насколько глубоко Нат в этом деле. Каждая нарисованная им эмоция, каждое действие, каждая деталь — все настолько чувственно, искренне, душевно. Нат рисует всем сердцем, а Марк всем сердцем им восхищается. Вернее, это было восхищение сначала. А затем он вошел в тридцать третий кабинет, пересекся взглядом с рыжеволосым парнем из параллельного класса, вдохнул и больше не выдохнул. Потонул в чужих глазах, улыбке, голосе, веснушках. Марк не уверен, чего он боится больше — сойти с ума, находясь в полуметре от него, или сойти с ума, не ощущая его присутствия под боком на уроке, в столовой, дома. Натаниэль ему снится, и это одновременно самые невероятные и самые кошмарные сны. Невероятные, потому что там они вместе, они рядом. Там Натаниэль касается и его тела, и его души. В этих снах объект его обожаний отвечает ему тем же: ласкает, шепчет комплименты на ухо, целует. Проводит пальцами по его позвоночнику, заставляя выгибаться навстречу, греет его руки в своих, оставляет мягкие поцелуи на чужой шее. А Марк в это время прикасается губами к чужим щекам, оставляя бледный след от помады, прикусывает мочку его уха, вплетает пальцы в чужие волосы, перебирая. Кошмарные, потому что после таких снов он просыпается, и это самая отвратительная часть. Затем он тяжело дышит, пытаясь прийти в себя, продирает глаза от мутной пелены желания и разочарования. Выключает будильник, идет в душ минут на двадцать. Только после он способен адекватно мыслить, и Марк благодарит всех богов за то, что такой распорядок дня до сих пор не дал ему спалиться перед Натом. Он старается не позволять себе лишних движений, лишних прикосновений, лишних взглядов в сторону рыжего, но все равно не может оторваться. Все равно они садятся вместе на лестницу на перемене, все равно в конце дня идут на студию. Все равно Марк смотрит на него, а Нат отвечает на взгляд изумрудных глаз. Нат улыбается ему при встрече, а Марк тает, но тоже улыбается. Марк знает, что он бесповоротно влюблен в своего лучшего и единственного друга, и скрывать это сложнее, чем если бы он прятал чей-то труп под собственной кроватью.

***

— Нет, Нат, я не буду это писать! Марк поднимается со своего места под лестницей, которое теперь он иногда делит с Натаниэлем. Тот же вновь игриво улыбается, наблюдая за чужой реакцией. Марк не может держать себя в руках, когда тот в очередной раз выдает свои глупые шуточки, после этого делая такое лицо. — Чего ты? Это всего лишь немного больше, чем поцелуй, — Нат хохочет, поднимаясь следом. Кладет руки на чужие плечи, останавливая Марка от хождения по кругу. Работает: Марк замер. Вдоль позвоночника пробежал табун мурашек, и Марк повернул голову, чтобы посмотреть наглецу в глаза. Плохое решение: Нат выглянул из-за чужого плеча, и между их лицами остались считанные миллиметры. — Ты буквально предлагаешь мне вставить в сценарий… — Марк замялся, не смея произносить это вслух. Не потому, что ему стыдно, а потому, что это перебор, и он не может найти подходящее слово. — Что, боишься такого слова, как— Марк накрыл чужой рот ладонью, чтобы он не озвучил это перед толпой людей. Минуту назад Нат наклонился над чужим ухом и предложил «добавить остринки». Марк явно не хотел знать, что он имел в виду. — Ты только представь: Леди Баг влетает в школу и говорит всем прятаться, потому что здесь акуматизированный, но на самом деле она солгала, ведь хотела остаться наедине с Натаниэлем. Она вжала его в стенку и поцеловала, пока тот положил ей руки на талию и… — Марк поднялся со своего места. Обдумывая этот разговор позже, он понял, что Нат шутил. Такая ли это смешная шутка? Нет, она отвратительная в глазах Марка. Он, на самом деле, не то чтобы удивлен, что Нат хочет рисовать себя в такой интимности с девушкой, да еще и с супергероем, которая уже спасала его однажды. Но тем не менее Марк не хочет это слышать. Марку практически больно это слышать. Он помнит, как писал «Дневник Леди Баг» от ее лица, уже будучи восхищенным образом Натаниэля. Таким образом он представлял себя на ее месте, применяя метафоры и скрывая свои истинные чувства. Что ж, молодец, Марк, ты скрыл. Ты же хотел, чтобы Нат не знал о твоих желаниях, так гордись своим успехом. Лучше бы Нат просил такую сцену с персонажем Обратителя. Марк даже писал небольшую зарисовку, в которой Обратитель запускает в него свой бумажный самолетик, заставляя Ната влюбиться в злодея. Он ловит Натаниэля и впивается в его губы, исследуя руками чужое тело. Нат тяжело дышит и пробирается пальцами под черно-белую рубашку, а затем… Затем Марк сгорел от смущения и вновь ушел в душ. Нормально ли это? Ни разу. Плевать? Абсолютно. Это далеко не единственная его зарисовка подобного характера, ведь Марк не перечитывает собственные работы. Он пишет новые, каждый раз с разными сценариями, положениями, чувствами. Первое время он записывал в тетрадь даже свои сны, где участвовал Нат, и это было определенного рода отвлечение от ненужных на уроке мыслей: лучше погрузиться в это полностью, чем, теряя голову от желания, все равно пропустить лекцию мимо ушей. Так время проходит хотя бы не бесполезно. И все-таки вот он здесь: на уроке истории вместо конспекта описывает эту въевшуюся на подкорку мозга идею Ната, но персонаж Леди Баг здесь не фигурирует. Здесь они сами, Марк и Натаниэль, и Марк вжимает своего друга в стену школьного туалета. Он думает о том, как правильно выглядят его ладони на чужих щеках, покрытых солнечными пятнами, как идеально ложатся руки Ната на его талию, какой яркий румянец на щеках обоих, и как Марк его целует-целует-целует. Руки уже блуждают под чужой футболкой, ласкают чувствительную грудь, Нат на выдохе тянет гласную в имени Марка. Но звенит звонок, оповещающий об окончании занятий, и Марк разочарованно вздыхает, не успевший дописать этот небольшой фрагмент их истории.

***

Нат на полном серьезе сходит с ума. Он видит Марка каждый божий день, и каждый раз все труднее держать себя в руках. Он перестал сдерживать желание рисовать его в чертовски откровенных позах, перестал отрицать, что тело Марка невыносимо великолепное, и вместе с этим, кажется, перестал нормально существовать. Он не может не пожирать Марка взглядом, ведь все, что ему хочется делать, это наслаждаться возможностью даже просто смотреть на него. У него нет уверенности, что Марк не считает его адекватным; более того, он уверен, что Марк его чуть ли не боится, глядя на то, как он избегает любых прикосновений. Он садится чуть дальше от Ната и часто поглядывает на расстояние между ними — это не может укрыться от внимательных сапфировых глаз. Нату хочется спросить его об этом, но некий голос в голове подсказывает, что Марк не хочет говорить и об этом: вечно переводит тему. А Нат не давит. Ему ничего не остается, кроме как продолжать смотреть на него издалека, рисовать его и рисовать комикс. Рисовать комикс, рисовать комикс, рисовать… Он не может. Он хочет, но не может. Натаниэль рисует очередной фрейм в тридцать третьем классе, напротив него сидит Марк и пишет что-то с бледным румянцем на щеках. Иногда останавливается, кусая ручку и хмурясь. Поднимает голову, пересекаясь взглядом с Натом, и, кажется, смущаясь чуть сильнее, вновь утыкается в текст. Нат ловит каждую его попытку посмотреть на него и не понимает, что происходит. Сегодня это первый раз за все время, когда Марк предпочел сидеть не рядом, а по другую сторону стола. Удивило ли это Ната? Еще как. Есть ли в этом свои плюсы? Безусловно. Да, сейчас Нат не может ненароком коснуться его колена своим, не может, наклонившись за цветными маркерами, вдохнуть аромат его легкого парфюма, но! Он может забить на работу и, получив такой удобный ракурс, рисовать его. Нат считывает каждую эмоцию на чужом лице, зарисовывая ее сначала под черепной коробкой, а затем выводя аккуратные черты на бумаге. Натаниэль пользуется ситуацией весь сегодняшний день, затем и следующий, и через неделю тоже. Листов в скетчбуке остается все меньше, а Марк так и не сел рядом с ним. Похоже, что он не собирается ничего с этим делать. В это же время у Ната кружится голова: хочется не только рисовать объект своих сексуальных фантазий, но и вновь до него дотронуться. Это желание и раньше не было утешающим, нет, оно только и делало, что заставляло Ната лезть на стену, а затем и под нижнее белье, чтобы успокоить рвущееся наружу сердце. И сейчас Нат ноет: он хочет снова быть с Марком на расстоянии сантиметров, а не метров, хочет иметь возможность видеть его вблизи, разглядеть каждую неровность на его коже и каждый элемент его макияжа, хочет цепляться за блеск его глаз как за спасательный круг, но черт бы побрал Марка Ансьеля, который отсел от него аж на другой конец стола. — Марк, — Нат зовет не для того, чтобы сказать, а просто чтобы позвать. Ловит себя на мысли, что звучание его имени для него сродни музыкальной шкатулке. Тот же поднимает голову, отрываясь от тетради. Смотрит изучающим взглядом и ждет. Нат тоже ждет. Чего? Он без понятия. — Я слушаю, — почти шепотом подсказывает Марк, выводя Ната из глубоких раздумий. И Нат все-таки придумал, о чем заговорить. — Почему ты сидишь там? Вопрос сделал их умиротворенную тишину более неловкой. По крайней мере, для Ната она стала таковой, потому что Марк отвел взгляд и задумался над ответом. Он молчит около минуты, с каждым прошедшим десятком секунд сводя брови к переносице сильнее и совсем немного розовея щеками. — Приболел, — Марк произнес на грани слышимости. Нат даже не понял, что он ответил, с первого раза, и Марк повторил. Откашлялся, как бы в подтверждение своих слов. — Приболел. Не хочу тебя заражать. — Так долго болеешь? — Натаниэль ставит его слова под сомнение уже привычным шуточным тоном, хоть и поверил ему сразу. Но что-то в его словах заставляет Марка напрячься, и это уже довольно странно. — Не лечился особо, знаешь. Теперь Нат и сам не уверен. Он приподнимает одну бровь и буравит его взглядом еще миллион долгих мгновений. Марк стоически выдерживает чужое давление, не отворачиваясь, и Нат сдается. Вновь опускает взгляд, продолжая рисовать фигуру своего друга уже чуть ли не на автомате. Они сидят в молчании еще с десяток минут, занимаясь своими делами, пока Марк вновь не подает голос. — Хочешь ко мне сегодня? — произносит снова тихо. Нат поднял глаза, заинтересовавшись. — Родители в гостях у тети, вроде как у кого-то день рождения… В нашем распоряжении пустая квартира и ночь. — Марк улыбнулся краешком губ, как делал всегда, если уж очень ждал согласия Ната, но боялся настаивать. Натаниэль не мог не отказаться ни от предложения, ни от возможности смутить своей шуткой. — Хочешь, чтобы я вылечил тебя от простуды? — его губы растягиваются в ухмылке, в то время как щеки Марка вновь алеют. — Это ролевые игры? Я совсем не против побыть медсестричкой. Марк сгорает от стыда и смущения так очевидно — Нат заливается смехом. Тем не менее он только рад провести побольше времени в компании своего друга.

***

Натаниэль оглядывается по сторонам и прислушивается. И правда никого нет дома. Он не сомневался в словах парня, делая это скорее на автомате. Он ощущает себя роботом, работающим исключительно по прописанному создателем коду: снять обувь, войти внутрь, оставить сумку в комнате Марка… О, Марк уже ждет на кухне. Он всегда варит кофе Нату и зеленый чай себе, чтобы подольше бодрствовать. И Нат тоже никогда не варит Марку кофе, потому что помнит, как ему бывает плохо с напитков подобного рода. Впрочем, лучше кофе, чем у Марка, Нат еще не пробовал: его родители обожают его. Так что Натаниэль еще немного осматривает чужую комнату, — в ней ничего не изменилось, только добавилось исписанных комков бумаги на столе, — вдыхает аромат, соответствующий исключительно Марку, и идет на кухню, присаживаясь на стул. Кофемашина работает, издавая характерное жужжание, а Марк уже попивает свой чай, прислонившись спиной к столешнице. Цепляет входящего Ната взглядом, провожает, рассматривает. Поначалу все выглядит спокойным, размеренным, и Нат тоже так считает, однако он не может не заметить напряженность в чужих движениях: Марк еле заметно дернулся, когда машина пиликнула, оповещая о готовности напитка; он немного резко поставил чашку на стол перед Натаниэлем и вновь оперся на столешницу, пряча лицо в собственной кружке. Выступивший румянец на щеках был либо из-за слишком горячего чая, — Марк его практически не разбавляет, — либо из-за чего-то другого — Нат еще не знаком с этой эмоцией. А разобраться хочется сильно. Он наблюдает, не сводя глаз с чужого выражения, а Марк то и дело ищет за его спиной что-то, что можно долго рассматривать. Словно это и не его квартира вовсе. Для Натаниэля повисшее молчание комфортное и не требующее слов, но, кажется, Марк не разделяет чужое мнение. Нат еле заметно перенимает напряжение и сводит брови. Это не укрывается от вечно внимательного Марка, и они наконец устанавливают зрительный контакт, который никто не нарушает. Пока что. Много слов вертится на языке, и Нат выдает только несколько из них, когда решается уточнить беспокоящую его мысль. — Зачем ты пригласил меня, если не хочешь меня видеть? Марк замирает с кружкой на полпути к лицу, а Натаниэль серьезен: в его голосе ни грамма юмора. Оба чего-то ждут друг от друга и продолжают молчать. Лицо парня напротив ничего не выражает, а глаза потемнели до состояния двух бездонных ям, и Нату хочется подняться с места и взять за плечи, встряхивая и требуя хоть какого-то объяснения его поведения. Но Марк молчит. — Всю последнюю неделю ты отдалялся от меня, избегал контакта, отсаживался чуть ли не за другой стол. Я думал, еще немного, и ты сбежал бы в соседний кабинет, — Нат отставляет полупустую чашку на стол перед собой и откидывается на спинку стула. Хочется высказаться. — Тут ты мне говоришь, что болел, а потом приглашаешь к себе домой. Я не понимаю тебя, Марк. Скажи, какого черта с тобой творится? Губы Марка сжимаются в тонкую полоску, а глаза сужаются. Он над чем-то размышляет, но Нат понятия не имеет над чем, а ответ знать хочется. Терпение на исходе, он нервничает, а Марк даже рта не открывает, чтобы что-то сказать. — Ты зол на меня? Нат ждет. Первое, что ему говорит спустя тянущуюся минуту Марк — это вовсе не ответ на поставленный вопрос. — Это должен спрашивать я. Ты зол на меня, Нат? Марк ставит свою пустую кружку на столешницу, наблюдая, как поднимается со своего места Нат. Тот подходит к нему и замечает, как при приближении Марк вздрагивает, но на этот раз пытается скрыть это. Что же, у него не вышло. И Нат останавливается, когда между их телами остается около полуметра. Очередная игра в молчанку, видимо, напоминает Марку, что его время говорить, потому что он, отведя взгляд, говорит чуть тише, чем раньше. — Я избегаю тебя не потому, что мне противно от тебя или что-то в этом роде… Даже не так. Я до этого момента сам не понимал, как начал нервничать из-за тебя поблизости и стал убегать. Но… Марк снова принялся подбирать слова, и чувствует Нат, что его версия событий не будет полностью правдивой. И Нат нашел, за что зацепиться, лишь бы натолкнуть его на честность. — Так ты нервничаешь, когда я рядом? Марк потупил взгляд в пол, и Нат уже было хотел вновь что-то сказать, как он на одном дыхании выпалил: — Я видел твои рисунки в скетчбуке. Оу. Оу. Черт. Слова не лезут из горла — настала очередь Натаниэля замяться. Он понял свою ошибку: не стоило рисовать его рядом с ним же. Подбирая оправдания в своей голове, он не сразу услышал кое-что, что Марк добавил. — Это красиво. Мне очень понравилось. Нат поднял голову, с удивлением изучая выражение лица Марка. Он раскраснелся, на виске выступила капля пота, одна темная прядка челки прилипла ко лбу. Его макияж слегка смазался, глаза прищурены, разглядывая кухонный пол, и он, кажется, понятия не имеет, что его фраза сделала с Натом. У Ната же в голове апокалипсис. Взрыв. Даже не обезьянка с тарелками, нет, и он, стараясь не лелеять ложные надежды, тяжело сглатывает. Пазл в его голове начинает собираться в одну картинку, и, если Марк все это время думал о том же, это в корне все меняет и объясняет слишком многое. Он чувствует, как к щекам приливает кровь, и чаще моргает, чтобы сконцентрироваться на человеке перед ним. — Ты… — пришлось прокашляться, чтобы вернуть власть над голосом. — Ты хотел бы этого? «Ты хотел бы повторить те сюжеты с моих рисунков? — Нат мог произнести. — Хотел бы оказаться в тех же позах, в той же одежде, в тех же руках?» Марк не отвечает. У Ната нет ни одной идеи о том, что творится в его голове сейчас, но и в собственной, тем не менее, не проще. Поэтому он, обхватывая чужой подбородок дрожащими пальцами, поворачивает его лицо к себе и устремляет взгляд к блестящим изумрудам напротив. Щеки Марка становятся почти рубиновыми, и, похоже, это и есть ответ на его вопрос. Кадык Марка дергается, когда Натаниэль сокращает расстояние между их лицами, и Нат может поспорить, что Марк готов провалиться под землю. Нат не дает ему это сделать, слегка дергано укладывая свою руку на чужую талию — ту самую талию, которой он так давно мечтал коснуться. Он сжимает на ней свои пальцы и, не смея пересечь границу раньше дозволенного, одними губами спрашивает: — Можно? Марк не медлит с ответом, отвечая на грани слышимости: — Да. И Нат целует. Не в губы — не сейчас. Касается поцелуем чужой линии челюсти, и как же это правильно ощущается. Мозолистая ладонь с подбородка спускается к талии и сцепляется в замок с другой, притягивая Марка ближе. Тот укладывает руки на его плечи, рвано вдыхает — Нат теряет голову. Втягивает носом воздух, оставляя мокрую дорожку и переходя к шее, и Марк чуть откидывает голову, открывая больший доступ. Хочется целовать-целовать-целовать до потери сознания. Или пульса. Нет, это не тот момент, который Нат хочет, чтобы заканчивался. Он не напирает и старается быть нежным. Он боится перейти черту, потому что еще не знает, где эта черта проведена, однако его желание, ранее растущее постепенно, внезапно пробивает потолок. Марк почти дрожит под его руками, и Нат ждал, когда это произойдет, так сильно. Кажется, что его пальцы на чужой талии оставляют синяки, и он пробирается ими под домашнюю футболку с логотипом «NASA». Чувствует мурашки под огрубевшими подушечками и восхищается результатом. Нат вспоминает все свои рисунки, и он мечтает разложить Марка в одной из этих поз сейчас. Но еще слишком рано, поэтому он исследует поцелуями бархатную шею, иногда прикусывая. Он обвел языком адамово яблоко. Результат заставил его проскулить напротив чужой кожи: Марк сдавленно простонал, не позволяя себе лишних звуков — Нат мысленно молит его об этих звуках. Он прикусил выступающий кадык, полностью замерев: Марк впивается сильными пальцами в его плечи, выгибаясь навстречу, и его горло вибрирует под губами Ната, испуская сдавленный всхлип — он ощущает это и хочет утонуть здесь и сейчас. В голову бьет кровь, уничтожая самосознание Натаниэля, однако конец приходит, когда Марк, запрокинув голову, обвивает его талию ногой. Нат стонет. Его руки опускаются на чужие бедра, оглаживая и сжимая, прежде чем сомкнуться позади его тела и, приподняв, усадить на столешницу. Нат устраивается меж разведенных ног и вновь обнаруживает свои ладони ощупывающими мягкую кожу под футболкой. Марк извивается, льнет ближе к прикосновениям, его пальцы перемещаются на тыльную сторону шеи и несильно потягивают за отросшие рыжие пряди. Нат ощущает такие же грубые руки, обычно держащие ручку, и ему приходится оторваться от поцелуев, и он встречается с ним взглядом. Встречается и больше не может оторваться. Марк, раскрасневшийся и дрожащий, наклоняется к чужому лицу, и Нат подставляет скулу, шепча: — Что угодно, кроме губ. Марку не нужно много времени, чтобы, не отвечая «Я понял», покрыть все его лицо невесомыми, но желанными и желающими бледными следами помады. Начиная с щек, переходя на переносицу, затем и ниже, к челюсти. Все его движения вмиг становятся грубыми, и он шумно выдыхает, когда Нат сжимает меж пальцев один из его сосков и начинает перекатывать, выкручивая. Волосы на его шее в очередной раз оттягивают, но не для того, чтобы отстранить, а чтобы выразить все те тонны чувств под грудной клеткой. Сколько это длится? Минуту или час? Год или месяц? Натаниэль понятия не имеет, но ему так чертовски хорошо — он готов съесть Марка прямо сейчас. И он дает себе эту волю, царапая аккуратными ногтями чужие ребра, очерчивая косые мышцы живота и опускаясь к бедрам. Прикусывает мочку уха, перекатывая серьгу языком, оттягивает зубами. Облизнув губы, оставляет мокрые поцелуи на чужом виске, и упивается этим ядом, позволяя себе положить ладонь на чужой пах сквозь плотную ткань джинсов. Марк прикусывает губу, чтобы не быть слишком громким, но, будучи оборванным на вдохе, все равно издает приглушенный стон. Для Ната это зеленый свет — он сжимает пальцы на упругом бедре, ощущая, как Марк утыкается лицом в его рыжие волосы, и немного резко трет ладонью по эрегированному члену. Получает отдачу в виде шипения напротив своих волос и сам невольно мычит парню в шею, когда упирается пахом в чужую голень: Марк притягивает его ближе к себе обвивающей талию ногой. Натаниэль отрывает голову, чтобы вновь посмотреть в чужие глаза — те блестят интересом и вожделением, и Нат делает движение рукой, молча спрашивая разрешения зайти чуть дальше. Марк поджимает губы и дергано кивает. Спасибо. Нат наконец разбирается с чужой ширинкой джинсов и пробирается ладонью к нижнему белью. На пробу проводит по всей длине кончиками пальцев, задевая мокрое пятно на ткани, и ощущает, как Марк податливо дернулся. Наслаждаясь реакцией, он двигается медленно, покрывая поцелуями алые щеки. Чужие руки ложатся ему на спину, царапая ногтями выступающий позвонок, и знал бы Марк, как сильно это заводит Ната. Он может трогать то самое тело, о котором мечтает последние несколько месяцев, он может не просто представлять и рисовать его, а видеть вживую все скрытое ранее под одеждой. И Марк млеет, краснеет, смущается. Марк тоже заведен, Марк тоже хочет его, и Нат не исключает возможности, что он тоже думал об этом раньше. Сейчас Нат ласкает его твердый член, а Марк выгибается и сдержанно стонет, но где-то в глубине сознания он уже точно установил для себя, что больше не сможет существовать без такого Марка под своими ладонями. Марк тычется носом ему в лоб, и Нат чувствует, как чужие ноги напрягаются все сильнее. Он не старается растянуть момент, не делает из этого что-то сентиментальное и интимное — просто утоляет их общее, совместное желание. Ладонь проникает под белье, ускоряясь, и Марк прижимает его тело ближе к себе, будучи дееспособным заткнуть самого себя. Нат и не против: он слушает, как Марк что-то бормочет сквозь громкие вдохи и высокие выдохи, наблюдает, как тело парня перестает слушать мозг, устанавливая над ним контроль, и ощущает, насколько тесно ему в собственных брюках. И в Марке словно зарождается нечто новое, потому что он, опустив голову на плечо Натаниэля, пробирается меж руками того своей и, не возясь долго с ширинкой, сразу же проникает под его белье. Нат не держится — хватается за него, чтобы не упасть, и низко стонет напротив чужих волос. Ладонь Марка не медлит, как это делал Нат, нет. Напротив, она более резкая, она обхватывает весь орган и практически безжалостно подводит его к пику в считанные минуты. Нат слышит, как тяжело и звучно тянет Марк его имя, когда изливается в крепкую ладонь. Тем не менее тот продолжает двигать своей рукой в его штанах, и Нат сгорает, когда Марка уже бьет крупная дрожь, а у него самого ноги только подкашиваются. Он кончает спустя несколько фрикций, и Марк придерживает его чуть ли не всеми конечностями. Нат валится на него, упираясь руками в столешницу по обе стороны от него, и упирается лбом в плечо. Тяжело дышит. В голове такая чертова бездна, ощущаемая так, словно он пролетел через всю орбиту и приземлился на пушистое облако. Но пушистым оказалось вовсе не облако, а темные волосы, спадающие на его голову с чужой: Марк тоже устал. Обоим необходимо время, чтобы прийти в себя и выровнять дыхание, и, кажется, Марк не против посидеть на кухонном столе еще немного. Они молчат еще четверть часа. Нет ни слов, ни сил, чтобы их произнести. И все-таки первым возвращает свое сознание Марк, осторожно выпрямляясь в очевидной попытке не потревожить Натаниэля. Дотягивается до салфеток, стоящих чуть поодаль, и обтирает руки. Нат чувствует, как длинные пальцы обхватывают его запястье, и не сопротивляется, когда Марк касается его ладони и практически ласково собирает салфеткой липкие остатки, затем протирает и поверхность стола, на которую опирался Нат. Тот ловит себя на мысли, что сегодня он впервые увидел — почувствовал — его грубым вместо привычной нежности и элегантности, которую тот проявляет сейчас. — Получил больше эмоций, чем за всю жизнь, — Марк нарушил тишину первым. Его голос звучит немного хрипло и так далеко, словно Нат под водой. Но это никак не нарушает спокойствие и уют здесь — в груди теплится желание по-собачьи вилять хвостом, подставляя голову под поглаживания человека. Нат размышляет, будет ли странно, если он попросит Марка почесать его за ухом. — Мой кофе остыл, — сообщает Нат вместо дурацкого вопроса. В голосе Марка слышно его улыбку. — Я сварю тебе новый. Хочешь? И он правда варит ему новый кофе, а себе новый чай. Натаниэль никогда не чувствовал себя настолько окруженным комфортом, и это ощущается ново. До того необычно, что ему хочется вытащить свое сердце из грудной клетки и сжечь, закрыв глаза на то, что оно уже сгорело. Нат не понимает этого чувства — решает, что лучше подумает об этом позже, чем ненужные сейчас мысли загрызут его. Марк ставит перед ним чашку, наполненную ароматным кофе, но на этот раз не отходит на расстояние. Садится за свободное место напротив Ната и делает глоток зеленого чая. Нат ловит его взгляд и внутренне тает: Марк смотрит на него иначе. С каким-то незнакомым доселе чувством. С помесью нежности, ласки и чего-то еще, что Нат не может разобрать. Тем не менее он мечтает, чтобы Марк смотрел на него так всегда. И Нат замечает, что цвет его глаз, в которых отражается закатное солнце, и цвет чая очень сочетаются. Делает заметку нарисовать это позже. — О чем думаешь? О том, как волосы Марка переливаются от перламутрового синего к космическому черному, как черный лак на его нескольких пальцах чуть облупился, как внизу живота до сих пор приятно тянет теплом, как он смотрит на Ната, как его домашняя футболка с логотипом «NASA» растянулась и спала с плеча, оголяя ключицы, как внизу его шеи красуется алый засос, который Нат оставил случайно: он старался не делать этого, не спросив разрешения. Но собирается ли он это озвучить? Ни за что. — Обо всем. Об этом, — он неопределенно ведет плечом и знает, что Марк поймет лучше, чем кто-либо другой, что он имеет в виду. — Ты хотел бы, чтобы это переросло в нечто большее? — Марк уточняет, но Нату кажется, будто предлагает. Ему хочется верить, что все-таки кажется. Большее? Это отношения? Он замирает с чашкой в руках, осознавая, что прежде даже не думал об этом. Разглядывает эмоции Марка: тот так же наблюдает за его реакцией, бегая глазами по лицу напротив. Его щеки все еще немного розовые, а Нат так чертовски удовлетворен всем, что они сделали, но. Нат не уверен. Ни в себе, ни в прочности возможно созданных ими уз. Да, он восхищается этим телом, этими глазами, этим человеком, безусловно, он хочет его. Но он боится потерять возможность наслаждаться им, ведь в названных отношениях так всегда и происходит: люди сходятся, потом расходятся. Поэтому Натаниэль ляпает первое, что приходит на ум. — Нам обоим нравится то, что мы имеем, да? Лучше оставить все как есть. Все-таки, ты знаешь, у нас нет потенциала. Взгляд Марка перестает блестеть. Тускнеет, теряет былую насыщенность, словно что-то не так, но тот упорно натягивает скромную улыбку. Нат видит это, но списывает это на «Да, конечно, я тебя услышал». Марк всегда понимал его и принимал любую его точку зрения, и Нат не может не быть благодарен. Он отвечает ему такой же скромной улыбкой, мягким движением коснувшись его руки. Это касание немо говорит: «Спасибо. Оставайся рядом так долго, сколько сможешь, и я буду тоже».

***

Из широких окон в комнату вливается свет луны и уличных фонарей, стоящих чуть поодаль от подъездной дорожки. Сегодняшняя ночь безоблачная — была бы возможность, он бы уже давно сидел на балконе с тетрадью в руках и наблюдал за мерцающими огнями. Однако Нат спит очень чутко, а Марк не осмелился бы его разбудить. Более того, у него не осталось сил, чтобы обсуждать сейчас что-либо. Поэтому он смотрит на переливающиеся тени на потолке, ощущая тепло под боком, будучи слишком напряженным после прошедших суток, даже чтобы просто-напросто заснуть. Мысли разъедают черепную коробку, заставляя давиться сначала ими, а затем и проступающими на глазах слезами. Это ощущается, как яд, выпитый добровольно. Марк прокручивает в голове события, произошедшие за день: его обвинили в том, что он избегает Ната, затем он позвал Ната к себе, потом его усадили на стол… Его щеки покрылись пятнами из-за сопровождаемых ощущениями воспоминаний. Он помнит, как отпустил себя настолько, насколько мог: он позволил себе целовать Ната, позволил себе быть более грубым с ним — таким, каким он хотел бы быть с самого начала. Он держал себя в руках так долго. Даже когда его напрямую спросили, хочет ли он этого, он молчал, не рискуя дать самому себе ложные надежды. Но затем он доверился Нату, чтобы мутная пелена возбуждения застелила его взор. А после этого его чувства отвергли. Он очень хотел бы, но не может стереть себе память, и практически гниет изнутри, когда перед глазами всплывает изображение кухни и Натаниэля, сидящего перед ним. В его глазах читается секундное замешательство, а следом он вонзает тысячу игл в хрупкое сердце Марка, оставляя от него лишь осколки стекла. «Все-таки, ты знаешь, у нас нет потенциала.» Марк сильно зажмуривается — под веками рассыпаются миллиарды звезд, и он считает, что это какая-никакая замена ночному небу, которое он так хотел бы увидеть. В этот день он впервые сделал шаг вперед: он признался Натаниэлю в чувствах, предлагая вывести их отношения на новый уровень. Он уверен, что Нат его понял. И он сказал «нет». Человек, о котором Марк думает часы напролет; человек, который показал Марку, что в мире даже его творчеству можно найти место; парень, ради которого Марк, бросит все на свете, сожжет город и вырежет собственную душу, если тот попросит. Натаниэль, которого Марк любит больше, чем самого себя, четко дал понять, что от него ему не нужно ничего, кроме его тела и комикса. В тот момент, когда, сидя в тридцать третьем кабинете, Марк повернул голову на Ната, его мир перевернулся с ног на голову: в чужом скетчбуке красовался он сам. Нат рисовал его в коротком топе, который Марк показал ему на днях, заметив, что такой фасон можно было бы и примерить. На ногах же были короткие облегающие шорты, какие обычно надевают танцовщицы под юбку, и, черт бы его побрал, Нат прорисовывал его бедра слишком детально. Марк тут же отвернулся, делая вид, что продолжает работать над текстом главы, но на самом деле он мучился в попытках скрыться ото всех: от Натаниэля, от ребят в классе и от самого себя. Кровь приливала к скулам с такой скоростью, с какой не падают звезды, а мысли сменялись одна за другой. Самая яркая из них звучала, как фейерверк: «Может, он чувствует то же самое?» Что ж. Нет. Нет, нет, нет, нет. Это слово звучало сегодня слишком много раз, и Марку тошно. Когда выдержка кончается, тонкая слеза обессиленно стекает вниз по виску, делая волосы немного мокрыми. Нат под боком что-то пробормотал и потерся носом о чужое плечо. Марк хотел бы улыбнуться тому, что он уже получил, но губы изогнулись в какой-то неестественно кривой усмешке. Горло дерет от того, с каким усердием ему приходится сдерживать практически отчаянный крик. Он так чертовски жалок. Привыкший к полутьме взгляд метнулся к настенным часам: два часа ночи. Они с Натом не стали сидеть слишком долго и уже как час отдыхают в кровати Марка. Вернее, отдыхает лишь Нат, а Марк все не может избавиться от назойливого чувства опустошенности и переполненности одновременно. И все-таки он, шумно сглотнув, переворачивается со спины на бок, рассматривая умиротворенное выражение Ната: рыжие волосы разметались по подушке, веснушки чуть вздернуты от того, как он сморщил нос. Наверное, ему что-то снится. Челка чуть спала на лицо, и Марк не смог удержаться, чтобы не поправить ее — невесомо приподнял и заправил за ухо. Нат же слегка нахмурился, и он понял, что стоило все-таки держать себя в руках: разбудить его хочется меньше всего, однако Нат уже приоткрыл глаза, сознанием все еще находясь во сне. Марку вновь пришлось заталкивать поглубже внутрь свои неуместные проблемы и загоны. Еле слышно вдохнув и выдохнув, он притянул Ната к себе поближе, чтобы тот спрятал свое лицо в изгибе чужой шеи. — Спи. Нат глухо пробурчал что-то неразборчивое, мол, самому бы поспать не помешало, и Марк измученно улыбнулся. Уснуть сегодня удалось только ближе к рассвету. Выплакивая скопившуюся горечь лишь по одной крохотной слезинке, Марк вновь убедился, что большего, чем у него уже есть, ему должно быть стыдно даже желать.