Сломан

Кап… . …Кап… Одна капля… …Вторая… Капает кровь. Очень много крови. Кровь хлестает прямыми струями из рваной раны. Кровью залиты и его руки, и ноги в форме копыт. Кровью залит весь пол. Ещё немного, и, кажется, она выльется из-под двери прямо в коридор. Вдох… … Второй… Больно. Очень больно. Боль затмевает разум, стискивает виски до звёздочек в глазах. Боль заставляет метаться по студии, рвать волосы, впивать окровавленные когти в тело и раззевать рот в беззвучном крике. Громадная, кривая, уродливая рана рассекает его торс прямо посередине, задевая жизненно важные органы. Мясо местами свисает клочьями, грёбанное ангельское оружие по ощущениям пробило дыру в теле прямо насквозь. Кажется, оттуда даже что-то вывалилось, то ли кусок печени, то ли какие-то кишки. Он не хотел туда смотреть. Порваны вены, сломаны рёбра, разъебало, кажется, даже позвоночник. И кровь, кровь льётся рекой, похоже что литрами. Мышцы дёргаются, тело бьётся в агонии. Острая боль спазм за спазмом пронзает тело. И каждый раз его хрупкие изломанные очертания фигуры колотит, с каждым разом всё более крупная, дрожь. Нет, сломан не позвоночник. Сломан он сам. Пытаясь выплеснуть хоть каплю переполнивших душу эмоций, тело увеличивается в размерах, улыбка, превратившаяся в оскал, раздирает щёки. Локти, колени, неестественно выгибаются в обратную сторону, торча в разные стороны острыми углами. Это очень глупо, неправильно, принимать свою демоническую форму, увеличиваться в размерах, тратя последние крохотные силы. Ветвистые рога оцарапали потолок. Он так страшен, и, одновременно так уязвим сейчас. Неестественно увеличившиеся когти прорезали металл оборудования, словно масло, сжали и безжалостно вырвали с мясом. Что толку теперь от этих когтей, рогов, от этих сил? Это не поможет. Ничего не поможет. Этого не могло произойти. Нет. Он не мог проиграть, не мог так глупо пожертвовать собой ради…ради кого? Ради кучки жалких грешников?.. И где эти грешники теперь?.. Никто из них не пришёл, никто не поинтересовался, где, собственно, он пропадает, никто не звал. Кровь течёт изо рта, проткнутых лёгких, разодранного желудка, кажется, даже из лопнувших сосудов в глазах. Она заливает лицо, руки, окрашивает в багряный цвет совсем не белые белки глаз. Разодранное, покалеченое, окровавленное, но всё ещё живое тело бьётся в конвульсиях, разбрызгивая жидкость даже на самые дальние уголки комнаты. Даже сейчас. Даже сейчас ни одна слезинка не проступает на уголке глаза. Даже сейчас из расцарапанного горла не вырывается ни один вскрик, ни один зов о помощи или возглас боли. Никому, никому он не расскажет, никто не узнает об его позоре, об его слабости, об его боли. Лучше уж умереть. Но умереть хозяева ему не дадут. Тени не простят. Не простят этого поступка. Это было глупо и необдуманно. Нельзя, категорически нельзя было так по идиотски ринуться в бой, да ещё и с первым человеком, поставив на кон бессмертную жизнь. Они стоят у него за спиной круглые сутки, давят на горло, сжимают цепи при малейшей ошибке. Они стоят, хихикают, шепчут у него за спиной прямо сейчас. Они не впустят сюда никого из кучки тех, кто называл его своими друзьями. Да судя по всему, никто из них даже не пытался. Они зашьют его сами. Как сломанную куклу. Снова. Снова привяжут своими жуткими зелёными нитями к первой попавшейся поверхности и криво, не умело, нарочно причиняя как можно больше боли, зашьют, не давая наконец-то расслабиться и умереть. Он уже почти как наяву видит эту ужасную кривую иглу с торчащей из неё ярко-зелёной, кислотной нитью. Своим "лечением" они причинят куда больше боли, тела грешников не переносят этот материал. Рана не заживёт, как положено, если вообще заживёт, и они это знают. Им нравится наблюдать за страданиями своей марионетки. А кровь всё хлещет, и хлещет, словно рана хочет вылить из него всю жидкость и оставить лишь сухую, безжизненную оболочку. Никто не придёт. Он никому не нужен.