Жизнь После Смерти LAD

      Двадцать два дня до разговора с Силко

***

      Вай шла, уставившись в мостовую, будто каждый камень под её ногами мог дать ответ на то, что творилось внутри. Сердце колотилось так высоко, что она почти чувствовала его удары в горле, словно оно вот-вот выскочит наружу. Дыхание сбивалось, становилось коротким и резким.       Футболка висела на плечах чужим грузом. Джинсы, привычные, казались вдруг не своими — словно одежда, надетая на неё кем-то другим. Всё на ней было не так: слишком новое, слишком чистое, слишком далёкое от той Вай, которой она себя знала.       Мост тянулся меж двух миров — Пилтовера и Заунa. Под ней, внизу, тихо ворочалась мутная вода, фонари отражались в ней длинными золотыми нитями. Миротворцы, стоявшие вдоль моста, поднимали головы, когда она проходила. Кто-то просто кивал, кто-то смотрел с уважением, один мужчина даже протянул руку и пожал её ладонь.       Вай едва не споткнулась от этого. Это было новое. Когда-то она была пустышкой — студенткой без имени, без веса. Никем. А теперь… теперь — правая рука Кирамман. И это знали все. Это видели все.       И теперь видели её. Не как Вай, не как девчонку с улицы, а как фигуру, игрока. И от этого становилось не легче, только тяжелее. Потому что теперь она была частью игры. Игры, в которую она никогда не хотела играть. Но выхода не было. Политика так устроена: ты либо участвуешь, либо исчезаешь. Тут нельзя оставаться нейтральной. Ты либо друг, либо враг.       «Друзья становятся врагами быстрее всего именно в политике», — сказала ей как-то Кейтлин.       И теперь Вай думала: а не о ней ли самой это? Не о них?       Пока Вай не займёт своего места, она обязана оставаться союзником. Обязана. Это даже не вопрос желания. Потому что кем нужно быть, чтобы добровольно встать против того, кто открыл тебе все дороги? Это не просто глупо — это самоубийство.       Но мысль, от которой мороз прошёл по коже, не отпускала. А что, если Кейтлин сама её использует?       Раньше Вай бы фыркнула. Отмахнулась. Но теперь эта догадка казалась липкой, вязкой, и застревала в голове. Может, Шула была права? Может, для Кейтлин она всего лишь инструмент, актив. Кто-то рядом, кто слушает, выполняет, трепещет, заботится.       И всё же в этом было что-то странное. Кейтлин не нуждалась в таких. У неё и так была толпа поклонников. Слуги, друзья, союзники.       Зачем же тогда она познакомила Вай со своими людьми?       Зачем выставляла её перед «королями Зауна», словно Вай уже — игрок, а не пешка?       Она будто рекламировала её. Поднимала выше, чем стоило. Будто готовила для чего-то.       Зачем?       Фонари тянулись в темноту, один за другим, превращаясь в огненную цепь. Вай подняла глаза, вдохнула влажный воздух и почувствовала, как страх сжимает внутри всё туже.       Кейтлин умна. До безумия умна. Она никогда не делает шагов без расчёта. У неё всегда есть план. И Вай знала: она тоже часть этого плана.       Только вот пешка ли она в этой игре… или фигура пострашнее?       И боялась, что правда ей не понравится.

***

Девятнадцать дней до разговора с Силко

***

      Вай сидела в маленькой кафешке у здания совета, весь интерьер казался ей чужим и холодным. Скрипучие деревянные полы, запах старого кофе и слегка прогорклого масла смешивался с едва уловимым ароматом бумаги из её конспектов. Перед ней были разбросаны тетради, исписанные пометками, черновики и страницы с заметками по занятиям с Кейтлин — каждая строчка напоминала о наставлениях, о советах, о требованиях, которым она пыталась соответствовать. Листки дрожали в руках, словно отражая собственное внутреннее волнение Вай.       Она сделала глоток энергетика, который уже успел согреться и стал приторно-сладким. Вай откинулась на спинку кресла, провела руками по глазам, пытаясь разогнать усталость, но взгляд всё равно оставался пустым и усталым. Пальцы сжимали ручку, ногти вцепились в пластик, а сердце билось где-то в горле, стуча глухо и тревожно.       Тогда раздался скрип стула, и Вай подняла взгляд. Перед ней стоял Элиот Барн — мужчина с идеальной осанкой, в безупречном костюме, с галстуком ровным, как натянутый канат. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны, лицо вылеплено годами политического опыта, а улыбка была точна, как известная формула — холодная и выверенная. Он сел напротив, положил на стол перед собой папку и улыбнулся ей, словно вся эта сцена была частью давно разыгранного спектакля.       — Я наблюдал за тобой последнее время, — его голос был ровным, безэмоциональным, но каждое слово резало внимание. — Ты изменилась. В лучшую сторону. И такой талант требует лучших условий.       Вай едва заметно кивнула, сжимая кулаки на коленях, стараясь не выдать нервозность:       — Меня устраивает работа с Кейтлин и стажировка у нее.       Барн усмехнулся, и эта усмешка была как холодный воздух в закрытой комнате:       — Конечно. Но после известных событий на втором году мисс Кирамман… она больше не та, кто была раньше.       Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть между ними, а затем продолжил, слегка наклонившись вперед:       — Её спасли связи семьи и деньги. Это вернуло её на фронт, а теперь она советник.       Пауза.       — Мы оба ведь знаем, что никто не посмеет ей отказать даже при большом желании.       Вай сжала плечи, стараясь удержать лицо спокойным:       — Не думаю, что у неё есть какие-то проблемы, которые мешали бы ей выполнять её работу.       Барн фыркнул, улыбка стала шире, ледяная и проницательная:       — Разве может человек остаться психически здоровым после всего этого?       Он подтолкнул к ней папку, и Вай, наклонившись, взглянула на фотографии.       Всё вокруг как будто исчезло.       На снимках была не просто боль — это была чистая, жестокая издевка.       Плен.       Кейтлин на первой фотографии лежала побитая, кровь смешалась с грязью на лице, тело синее и фиолетовое. На второй снимке она скукожилась на полу, руки связаны стяжками, слёзы катились по щекам, глаза пустые и одновременно жесткие. На третьей — на стуле без седушки, порванная футболка и штаны, руки связаны, все тело покрыто синяками, но на лице насмешливая, почти дерзкая улыбка, словно она смеётся над своими мучителями.       Вай отвернулась, пальцы сжались в кулаки, плечи напряглись, дыхание стало прерывистым. Весь мир вокруг — шум кафешки, запах кофе, солнечный свет через окно — растворился, оставив лишь тяжесть и холод этих фотографий.       Барн фыркнул снова, голосом, где сквозила угроза:       — Хотел бы обсудить наше с тобой сотрудничество.

***

Шестнадцать дней до разговора с Силко

***

      Бар был тёмный, прокуренный, лампы под потолком мигали так, словно в любой момент готовы сдохнуть. Вай сидела в углу, спина упиралась в холодную стену, пальцы ковыряли острым ногтем сколотый край старого, перепачканного стола. Дерево было всё в царапинах и выжженных пятнах, кто-то когда-то резал на нём ножом свои инициалы, кто-то тушил сигареты. Стол выглядел так же уставшим и потрёпанным, как и сама Вай. Она хмурилась, взгляд то и дело уплывал в никуда. Сколько ни пыталась отогнать мысли, они всё равно возвращались к Кейтлин. Её улыбка, её глаза, её голос. Всё, что сейчас только показывало, как они далеко.       Дверь с треском распахнулась, и в помещение ввалился Майло. Громкий, неуклюжий, с бутылкой мутного пойла в руке. Он бухнулся на стул напротив, опрокинул в себя почти половину содержимого и выдохнул, шумно, с хрипотцой:       — Ну и морда у тебя, Вай. Как будто мир рухнул.       Через несколько секунд в баре показался Клэгг. Тот вошёл молча, сдержанно, шаги его были тяжёлые и уверенные. Он сел рядом с Майло, положил руки на стол, переплетя пальцы, и посмотрел прямо на Вай. Взгляд у него был серьёзный, испытующий.       — Зачем ты нас дёрнула так срочно? — тихо спросил он.       Майло повернулся к ней, кивая, словно подгоняя:       — Ага, давай выкладывай. Что случилось-то?       Вай медленно подняла глаза на друзей. На секунду в них блеснула растерянность, но тут же сменилось непривычной для неё жёсткостью.       — У меня проблемы, — сказала она. Голос звучал низко и ровно, но в каждом слове чувствовалась напряжённость. — Мне нужна ваша помощь.       Майло и Клэгг обменялись коротким взглядом. Вай наклонилась чуть ближе, словно боялась, что кто-то подслушает.       — Мне нужно всё, что вы сможете нарыть о конфликтах между Кирамман, Барном и Шулой. Всё.       Майло выронил бутылку на стол — та с глухим стуком прокатилась по доскам. Он уставился на Вай так, будто она только что предложила ему прыгнуть в кислотный чан.       — Ты серьёзно? Ты хочешь, чтобы мы копали под чёртову Кирамман?!       Клэгг даже не вздрогнул, только нахмурился сильнее, будто уже заранее знал ответ.       Вай медленно кивнула.       — Это важно. Это может стоить жизней.       Майло провёл рукой по волосам, криво усмехнувшись, хотя в его усмешке не было радости.       — Жизней… ага. Особенно твоей.       — И не только, — добавил Клэгг, опуская голос. — Мы поможем, ты знаешь. Друзья не бросают. Но конца хорошего не будет.       Майло шумно вздохнул, тряся головой:       — Особенно с Кирамман. Ты же понимаешь — если она узнает, что ты копаешь в её сторону, то…       — Кирамман сама мне ничего не скажет, — перебила Вай.       Клэгг прищурился:       — А ты хоть пыталась спросить?       Её губы дёрнулись, но она отвернулась, будто не услышала. На секунду в её глазах мелькнула боль, которую она не позволяла вытащить наружу.       — Просто сделайте, — глухо сказала Вай. — И тихо. Без лишнего шума.

***

Семнадцать лет назад

      Кейтлин было всего пятнадцать, и она снова сидела за спиной матери — тихая тень, которая должна учиться смотреть и слушать. Деревянный стул казался слишком жёстким, спина ныла от долгого сидения, а веки налились свинцом.       День в академии выжал её до капли: занятия, тренировки, бесконечные тесты, разговоры с друзьями, где каждый старался казаться взрослым и умным.       А теперь — заседание совета. Сухой, душный зал с витражами и длинным столом, вокруг которого сидели самые влиятельные люди Пилтовера и Зауна.       Слова сливались в гул, как жужжание пчёл. Бумаги шуршали, ручки скрипели по страницам. Время растянулось до вязкой бесконечности. Кейтлин делала пометки в блокноте, хотя часто даже не понимала, что пишет. Больше для того, чтобы не заснуть.       Но она терпела. Она знала: однажды будет сидеть не здесь, не в тени матери, а за этим столом. Будет принимать решения сама. И от одной мысли внутри теплился крошечный огонёк гордости.       Когда заседание наконец подошло к концу, Кейтлин едва заметно выдохнула. Зал ожил: стулья заскрипели, советники поднялись, обменялись короткими фразами и потянулись к дверям. Мать встала первой, грациозно, будто каждый её шаг был выверен. Кейтлин поспешила за ней, захлопнув блокнот.       Она невольно прикрыла ладонью рот — зевок вырвался, предательский.       Кассандра уловила это, бросила взгляд через плечо и, чуть склонившись, шепнула дочери с лёгкой улыбкой:       — Потерпи, детка. Скоро будем дома.       Тепло пробежало по груди. Кейтлин кивнула, будто это был самый дорогой подарок за день.       Они шли к выходу почти последними. Коридор пустел, шаги других советников стихали. Только одна фигура осталась за столом, словно намеренно — Шула.       Кейтлин почувствовала, как воздух стал тяжелее. И вдруг — резкое прикосновение: тяжёлая ладонь легла на её плечо. Девушка вздрогнула так, что едва не оступилась.       Она резко обернулась — и столкнулась глазами с Шулой. Тот самый взгляд, липкий, оценивающий, заставляющий чувствовать себя грязно.       Кейтлин заставила себя выпрямиться, даже улыбнуться — вежливо, как учили.       — Чем могу помочь вам, советник Шула?       Голос прозвучал ровно, но внутри сердце колотилось так, что казалось, его слышно в тишине.       Шула шагнула ближе. Они оказались почти на одном уровне — глаза в глаза. Дыхание женщины коснулось лица Кейтлин, оно пахло вином и чем-то горьким.       — Что ты сделала с моей дочерью? — шипение прозвучало почти как у змеи.       Кейтлин отпрянула на шаг, портфель в её руках заскрипел от натянутых ремешков.       — Простите… я не понимаю, о чём вы, советник, — слова прозвучали тихо, почти срывались.       Внутри было холодно и страшно.       И в тот миг рядом оказалась Кассандра. Она шагнула вперёд, заслоняя дочь, и её голос разрезал воздух, словно ледяное лезвие:       — Что вам нужно от моей дочери?       Шула скривила лицо.       — Я хочу, чтобы твоя девчонка держалась подальше от моей семьи.       Кассандра выгнула бровь, её поза излучала спокойное презрение.       — Ваша семья нас не касается.       Глаза Шулы вспыхнули, в них было что-то безумное.       — Она плохо влияет на мою дочь. Эти её речи… о свободе. Она ломает то, что я строила! Из-за твоей девчонки моя начала меня сторониться!       Кейтлин почувствовала, как пальцы побелели от напряжения, так крепко она сжала портфель. Щёки горели — ей было и страшно, и обидно.       Кассандра сделала шаг ближе, и её слова прозвучали холодно, без тени сомнения:       — Советник, придержите язык. Иначе очень скоро он вам не понадобится.       Шула дёрнулась, губы скривились. Она попыталась усмехнуться, в её взгляде на секунду мелькнуло раздражение.       — Если ваша дочь сбежала от вас к мужчине — вините себя, — продолжила Кассандра. — И не смейте перекладывать это на Кейтлин.       В груди у Кейтлин что-то дрогнуло — радость, что мама её защитила и стыд за то, что её обвиняют в том, в чем она не виновата и матери приходится в этом разбираться.       — И ещё, — голос Кассандры стал ещё ниже, угрожающе, — если я хоть раз услышу, что вы снова в таком тоне говорите о моей дочери… словами я не ограничусь.       Мать развернулась, больше не глядя на Шулу. Мягкая ладонь легла на плечо Кейтлин, ведя её к выходу.       Шула осталась стоять, сверкая глазами, но не проронила ни слова.

***

Пятнадцать лет назад

      Кейтлин сидела в большом, слишком строгом для подростка кабинете.       Возрастные портреты предков на стенах следили за ней внимательными, холодными взглядами. Огромный письменный стол был завален папками и аккуратными стопками документов. Лампа отбрасывала жёсткий свет на её лицо, подчеркивая усталые, красноватые глаза. Ей было всего семнадцать, но в этот момент она выглядела старше — взрослее, чем должна.       Она сидела в кресле, развалившись, потому что держать спину прямо уже не было сил: она ныла, требовала отдыха, но Кейтлин всё равно упорно продолжала читать строки, всматриваясь в каждое слово, выискивая детали.       Кассандра вошла почти неслышно в свой кабинет. Она остановилась рядом, посмотрела на дочь, и в её взгляде смешались гордость и лёгкая тревога.       Она присела на корточки, мягко коснувшись ладонью щеки Кейтлин — щеки чуть тёплой, розовой от напряжения и бессонных часов. Кейтлин подняла глаза, встретилась взглядом с матерью и на секунду позволила себе смягчиться.       — Хватит на сегодня, милая, — тихо сказала Кассандра, другой рукой забирая документы из её пальцев. — Нужно отдохнуть. И поужинать как следует.       Кейтлин, не отводя взгляда, чуть сильнее прижалась щекой к материнской ладони.       — Я должна завтра выступить идеально, — упрямо прошептала она.       — Ты всегда выступаешь идеально, — улыбнулась Кассандра, протягивая руку, чтобы помочь дочери встать. — Но не забывай, что отдых тоже часть успеха.       Кейтлин закатила глаза и поправила домашние брюки, слегка фыркая.       — Конечно, мама, ты всегда так говоришь.       — И я всегда буду говорить правду, — мягко, но с твёрдостью в голосе, сказала Кассандра, положив ладонь на плечо дочери. — Каждое твоё выступление уникально. Их нельзя сравнивать. Прогресс — вот что важно. А он у тебя есть, и немалый.       Кейтлин усмехнулась, тёплая нотка гордости мелькнула в её взгляде.       — Хотя бы перестала заикаться, когда Шула задаёт свои дурацкие вопросы.       Мать рассмеялась тихо и обняла её за плечи.       — Видишь? Ты растёшь. Каждое испытание делает тебя сильнее.       Они спустились на первый этаж, где уже был накрыт ужин. Тобиаса не было дома — он уехал по делам, и тишина была чуть тревожной, но уютной. Кассандра налила себе и дочери по бокалу сока, села напротив и устало вздохнула.       — Шула никогда не простит нас за то решение по поводу её дочери, — сказала она тихо.       Кейтлин пожала плечами, делая глоток сока.       — По факту решение приняла её дочь, а совет лишь отказался рассматривать её просьбу. Так что вся ненависть к нашей семье… она поверхностная, показная.       Кассандра слегка усмехнулась, наклоняя голову.       — Тебе не стоило уговаривать её дочь выходить за парня из Демассии.       Кейтлин фыркнула, отпихнув вилкой кусок фасоли.       — Я всего лишь познакомила её со своим другом, а не уговаривала. А он уже подтянул своего друга… Запутанная история, никому не нужная. Но суть та же. Шула сама отталкивала от себя дочь всю жизнь. А когда потеряла такой удобный инструмент — взъелась на меня.       Она усмехнулась.       — А главное за что? За то, что я по её же просьбе познакомила ее с делегацией из Демассии! — она усмехнулась.       Она взглянула прямо на мать, серьёзно, с тем взрослым выражением, которое слишком часто появлялось на её лице для её лет.       — Шула правда надеялась, что Совет запретит свадьбу? Это же так глупо. Это даже с политической точки зрения выгодный союз.       Кассандра протянула руку и накрыла ладонь дочери своей. Тёплой, уверенной.       — Рано или поздно она решит отомстить. И ты должна быть готова. Готова играть грязно.       Кейтлин замерла, всмотрелась в мать — и в её глазах блеснул холодный огонёк.       — Политика не бывает чистой игрой, — тихо произнесла она.       И они молча смотрели друг на друга, будто заключая негласный договор. Кассандра подняла руку дочери и мягко поцеловала её длинные пальцы, словно печатая клятву.       — Это моя девочка.

***

Семь лет назад

      Кейтлин, двадцать пять, уже была взрослой, состоявшейся женщиной. Она знала цену каждому слову, каждому движению, каждое её действие было выверено годами опыта. Но сейчас, в этот момент, она позволила себе быть другой. Настоящей.       Она бежала по парку на территории ее дома, мокрая трава прилипала к кроссовкам, капли дождя ещё висели на листьях деревьев и на влажной земле стоял аромат свежести и сырости. Смех вырывался из груди, лёгкий и беззаботный, трепетный и одновременно заразительный. Кейтлин постоянно оглядывалась, видя за собой Сэм, которая бежала следом, улыбка сияла на лице, глаза блестели азартом.       — Не догонишь! — кричала Кейтлин, и смех, смешанный с дыханием, рвал тишину парка.       Сэм, миниатюрная блондинка двадцати восьми лет, успела догнать её, и с мягким, но уверенным толчком повалила Кейтлин на холодную, влажную траву. Смех перекликался с шорохом листьев под ногами и звонким звуком капель дождя. Кейтлин упала на спину, чувствуя холод и мягкость травы одновременно, и мгновение казалось растянувшимся, полным живой энергии и смеха.       Сэм перекатилась так, чтобы оказаться сверху, нависая над Кейтлин. Лёгкий ветер играл её волосами, а дыхание смешивалось с запахом сырой земли и свежести дождя. Сэм наклонилась и поцеловала Кейтлин в губы — горячо, уверенно, с тем трепетным чувством, которое заставляло сердце Кейтлин бешено стучать.       Руки Кейтлин сами нашли дорогу к бедрам Сэм, обвивая её, одна рука легла на шею, прижимая ближе. Тепло тела, мягкость кожи, запах волос — всё переплеталось, создавая мгновение полного единства и доверия. Сэм отстранилась на миг, взглянув в глаза Кейтлин, шепча:       — Ты такая милая, когда поддаёшься мне в догонялках…       Кейтлин улыбнулась, ловко возвращаясь к поцелую, шепча в ответ:       — Ради твоей улыбки я готова разучиться бегать вовсе…       Сэм рассмеялась, звонко и искренне, и снова накрыла Кейтлин собой, их смех слился с шорохом ветра, капель дождя и запахом мокрой травы. Кейтлин чувствовала каждый изгиб тела Сэм, мягкость её рук, тепло её дыхания, лёгкое давление на бёдра, когда они прижимались друг к другу.       В этом моменте не существовало ни правил, ни тревог, ни обязанностей. Были только они, их смех, дыхание, тепло и прикосновения, трепетные и настоящие. Ветер шуршал в кронах деревьев, листья тихо дрожали, дождь опять возвращался с новой силой, а сердца билось в унисон, создавая ощущение, что мир остановился только ради этого мгновения.       Громкий, резкий голос разорвал воздух:       — САМАНТА БАРН!       Сэм вздрогнула, чуть не упав с Кейтлин, но та мгновенно схватила её за плечи, прижимая к себе, и помогла аккуратно сесть на мокрую траву. Капли дождя стекали по волосам, смешиваясь с землей, прохладная сырость пробирала сквозь тонкие ткани. Сердце Кейтлин бешено колотилось, дыхание сбилось, но она держала контроль.       Кейтлин поднялась, шаги по влажной траве были тяжёлыми, но уверенными. Сэм вскочила, готовая вмешаться, но мужчина не дал ни секунды на раздумья: резкая, жесткая пощечина ударила Кейтлин по лицу. Кровь хлынула из разбитых губ, капли падали на траву, смешиваясь с дождевой водой.       — Я говорил тебе отвалить от моей дочери?! Кирамманская дрянь! — взвыл мужчина, ногой со всей силы ударяя Кейтлин по животу. Та упала на колени, закашлялась, пытаясь поймать ртом воздух. — Будешь знать, сука.       Мужчина повернулся к дочери.       — Сэм, живо за мной.       Но дочь даже не обратила на него внимания. Она уже сидела на коленях около Кейтлин, руки на шее и на спине.       — Что ты творишь?! — зло посмотрела на отца Саманта. — Кейти, милая, ты как?       Кейтлин сквозь боль и кровь улыбнулась мягко, почти нежно, поднялась на ноги.       — Всё хорошо, детка. — Кейтлин оторвала руки девушки от себя и подтолкнула ее за свою спину. — Подожди здесь. Всё будет хорошо.       — Но…       — Сэм, пожалуйста.       Сэм замерла смотря на Элиота.       — Я говорил тебе, Кирамман. Но ты слов не понимаешь. — Он начал наступать на Кейтлин. — Я говорил тебе не совращать мою девочку, сраная лесбиянка!       — Твоя дочь уже взрослая, Эли. — Кейтлин усмехнулась делая шаг к нему. — Так что либо ты сейчас уходишь по своей воле, или я помогу тебе.       — Саманта, успокой эту бешеную суку и поехали домой, — мужчина посмотрел на дочь, но та лишь сжала кулаки. — Сэм, я больше сюсюкаться с тобой не буду. Живее.       — Отец, хватит. Мы уже взрослые! — отчаянно и совершенно испугано проговорила Барн.       — Ты маленькая дура, раз позволила себе поддаться ей!       Он сделал шаг в сторону девушки, но Кейтлин преградила ему дорогу.       — Отвали от нас, Эли.       — Кирамман, помни с кем ты говоришь.       — Сэм не хочет идти с тобой. Отвали от нашей семьи.       — Семьи?! Ты, извращенка, портишь мою дочь своими похотливыми идеями! — мужчина попытался оттолкнуть Кейтлин, но та лишь нагнулась, не давая ему коснуться себя.       — Я тебя предупредила, придурок.       Элиот попытался что-то сказать, но Кейтлин была быстрее. Сжатый кулак, резкий вдох — и она с точностью и силой ударила ему в скулу. Мужчина вскрикнул, обмяк и рухнул на траву, дыхание сбилось, кровь смешалась с мокрой землёй.       — Ещё хоть раз, мразь. — прохрипела Кейтлин, сдерживая себя от ещё одного удара только из-за Сэм.       Кейтлин приложила пальцы к губам, громко посвистела. Из-за деревьев словно по сигналу появились охранники.       — Выведите полковника Барна за пределы владений Кирамман! Усильте охрану! Он не должен вернуться сюда! — её голос был твёрдым, ледяным, каждый звук отдавало тяжестью, каждое слово не оставляло сомнений. — Всех, кто пустил его — уволить с худшей рекомендацией.       Охрана кивнула, подхватила потерявшего сознание мужчину и потащила его к выходу.       Кейтлин сплюнула кровь на землю, стиснула челюсть и развернулась к Сэм. Та бросилась к ней, обняла так сильно, будто боялась, что её вырвут из рук.       — Прости! — Сэм всхлипывала, уткнувшись носом ей в шею. — Он не имеет права так с тобой… это всё моя вина…       — Тише, — шепнула Кейтлин, гладя её по волосам. — Ты ни в чём не виновата.       Сэм отстранилась на секунду, посмотрела на её разбитые губы.       — Ты вся в крови… — дрожащими пальцами она осторожно провела по её щеке. — Больно?       Кейтлин, чуть усмехнувшись, склонилась к ней и коснулась губами её рта. Кровь смешалась с поцелуем, тёплым и трепетным.       — Теперь — совсем не больно, — прошептала она.       — Ты сумасшедшая, — всхлипнула Сэм, но улыбнулась сквозь слёзы.       Кейтлин крепко прижала её к себе. Их дыхание смешалось, сердца колотились в унисон.       — Никто больше не тронет тебя, — твёрдо произнесла Кейтлин, глядя ей прямо в глаза. — Ты в безопасности, я рядом.       Сэм зажмурилась и спряталась в её объятиях, словно ребёнок, боясь отпустить хоть на секунду.       Кейтлин чувствовала каждое движение девушки, каждый дрожащий вдох, тепло кожи, мягкость волос, смешавшихся с мокрой травой.       Ветер шуршал листьями, капли дождя стучали по земле, но всё это меркло рядом с их близостью, с ощущением защищённости и доверия.       Если бы тогда Кейтлин знала…

***

Пять лет назад

      Кейтлин было двадцать восемь.       Когда-то её деловые костюмы сияли строгостью, элегантностью и вкусом.       Сегодня — серый пиджак, белая блузка, брюки — всё было пропитано кровью, слипшееся от дождя, тяжёлое. Чужая кровь липла к коже, оставляя неприятное ощущение на ладонях.       Ливень барабанил по плечам, стекал в волосы, к щекам, будто небеса сами рыдали вместе с ней.       Над городом висел дым — глухой, удушающий, черный.       Война.       Она началась всего четыре дня назад, но казалось, будто вечность. Сегодня был первый настоящий обстрел Зауна и Пилтовера. Грохот до сих пор звенел в ушах.       Она не знала, зачем идёт именно сюда. Просто ноги сами несли. И вот — деревянная дверь. Знакомая. Чужая. Кейтлин постучала. Стук получился глухим, будто сердце стукнуло в последний раз.       Минуту спустя дверь распахнулась. На пороге стоял Элиот Барн. Его взгляд — колючий, раздражённый. Но потом он увидел её. И замер.       Они стояли, смотрели друг на друга. Вода текла по лицу Кейтлин, смешиваясь с кровью на губах. Глаза её были пусты, как будто внутри не осталось ничего, кроме тяжести.       — Что ты… зачем ты приперлась сюда? — его голос сорвался на грубость. — В таком виде?       Кейтлин криво усмехнулась. Голос её был хриплым, сдавленным — говорить громче она просто не могла:       — Ты… убил свою дочь.       Элиот побледнел, губы дрогнули.       Кейтлин сделала рваный вдох, словно каждое слово давалось ей с боем:       — Ты утром… отправил её… переговорщиком. Один. Без совета. Без защиты. — Она качнула головой, будто всё ещё не верила в это. — Час назад… её расстреляли.       Элиот открыл рот, хотел что-то сказать — оправдаться, закричать, но слов не было. Ветер трепал полы его пиджака, а напротив стояла Кейтлин — молодая женщина с лицом, в котором больше не осталось прежнего света.       Слёзы сами катились по её щекам. Она не замечала их, только говорила, тихо, будто шёпотом:       — Её тело… в поместье Кирамман. — Она перевела дыхание, на секунду зажмурилась. — Ты никогда больше не увидишь свою дочь.       Она шагнула ближе. Дождь хлестал сильнее, холод пробирал до костей, но в её глазах была только сталь.       — Ты… ответишь за это. — Голос прозвучал почти безжизненно, но от этого только страшнее.       Кейтлин развернулась. Шаги тяжёлые, промокшие ботинки чавкали по лужам. За спиной раздался отчаянный крик Элиота:       — Кейтлин! Кейтлин! Вернись!       Она не обернулась. Дрожь трясла всё тело. Слёзы текли бесконечно. Она чувствовала, как ткань липнет к коже, как каждый вдох даётся болью.       На руках, на груди, на шее всё ещё была кровь Сэм.       Её Сэм.       Это была первая настоящая потеря Кейтлин.

***

Одианнадцать дней до разговора с Силко

***

      Комната Вай тонула в полутьме. За окнами медленно гасли огни Пилтовера, а внутри оставалась только тишина, нарушаемая редким потрескиванием дерева и гулким биением её сердца где-то в горле. Вай лежала на кровати, уткнувшись лицом в прохладную подушку, и чувствовала, как дрожь пробегает по телу.       Сквозь приоткрытую дверь будто бы ещё доносились голоса. Голос Грейсон — ровный, строгий, как всегда. Голос Кейтлин — мягкий, но в нём было что-то новое, неуловимо близкое, почти признание. Каждое слово, оброненное там, за стеной, отзывалось в груди Вай острыми толчками. Она зажмурилась, прижимая подушку крепче, будто это могло заглушить чужую правду.       Она не знала, что делать. Внутри было слишком много всего сразу: непонимание, липкий страх, больная неуверенность. И над всем этим — тени. Две тяжёлые, неотвратимые тени, что кружили над ней, как стервятники.       Шула.       Барн.       Они не давали ей покоя ни днём, ни ночью.       Вай знала, что должна была рассказать Кейтлин о них сразу, не медлить ни секунды.       Но не сделала этого.       Потому что боялась?       Потому что не была готова?       Или просто потому что дура?       «Идиотка», — пронеслось в голове.       Она стиснула зубы и зарылась глубже в подушку, будто пытаясь спрятаться от самой себя.       Что она вообще чувствует к Кейтлин?       Ответа не было.       Она не могла назвать это прямо, не могла позволить себе.       Слишком страшно.       Слишком опасно.       Проще было отталкивать мысли о ней, гнать их прочь, рисовать вместо живого человека холодный идеал, недосягаемый образ.       Так легче дышать.       Так проще держать дистанцию. Но идеалы не ломаются, не смотрят в глаза так, что внутри всё рушится.       Вай перевернулась на спину и уставилась в потолок. Вздох сорвался с её губ тяжёлый, глухой. Ей нужно разобраться с Шулой и Барном. Это первое. Она обязана. А потом… потом придётся говорить с Кейтлин.       Но признаться в чём?       Вай уже слишком много напортачила за последние недели.       Слишком много шагов в темноту, слишком много ошибок, которые нельзя просто взять и стереть.       «Будь что будет», — подумала Вай и закрыла глаза, сжимая кулаки, словно готовясь к бою, которого ещё никто не объявил.

***

Девять дней до разговора с Силко

***

      Вай стояла на пороге заброшенного склада, словно перед пастью чудовища. Холодный воздух бил в лицо, пропитанный запахом пыли, старого металла и ржавчины.       Где-то глубоко в нутре здания что-то потрескивало — балки, которые давно никто не чинил, издавали глухие скрипы, будто предупреждали: «Не входи».       В груди у неё клубился липкий страх, сердце колотилось не в груди, а где-то выше, в горле, мешая дышать.       Она пришла к Лоэну. Даже не знала, зачем… хотя знала, конечно.       Просто боялась признаться себе.       Нужна была помощь.       Настоящая.       Но примет ли он её?       Выслушает?       Или просто выставит?       Может, его и вовсе здесь нет.       В прошлый раз он ещё был в Заунe, теперь же всё могло измениться.       Кейтлин нашла бы его легко — они знали друг друга давно, слишком давно.       А сама Вай видела его всего пару раз, мельком, и слова между ними так и не прозвучали.       Она вдохнула, чувствуя запах гари и старого дерева, и шагнула внутрь. Тишина ударила по ушам — глухая, настороженная. Половицы под ногами стонали, лестница вверх казалась слишком крутой, ступени — скользкие от вековой пыли. Пару раз Вай чуть не оступилась, пальцы скользили по перилам, оставляя на ладони серо-бурые следы.       На втором этаже её встретила пустота. Стены были изъедены сыростью, свет просачивался тонкими лучами через щели в досках, рисуя в воздухе золотую пыль. Она подошла к двери и постучала. Раз. Тишина. Сердце упало ниже пояса. Второй раз — снова ничего.       Она прикусила губу, собрала остатки смелости и толкнула дверь.       И в ту же секунду кто-то схватил её за руку. Хватка железная, как капкан.       Сердце рванулось, дыхание остановилось. В голове мелькнули уроки Стэба — минимальная самооборона, которой он её научил.       Тело сработало быстрее, чем разум: Вай резко дёрнулась, отбилась, локтем в ребро, ладонью в лицо. Кольцо на пальце рассекло кожу, и по лицу мужчины побежала тёплая струйка крови.       Но он оказался сильнее. Её развернули и прижали к стене. Холодный камень впился в грудь, дышать стало трудно. Его голос раздался у самого уха — низкий, сухой:       — Что ты здесь забыла?       Вай прохрипела, едва хватая воздуха:       — Я… пришла поговорить… насчёт Кейтлин.       Её отпустили. Мужчина, вытирая кровь с рассечённой брови, холодно смотрел на неё. Вай наконец смогла вдохнуть полной грудью, но руки дрожали.       Это был Лоэн.       — Ты не имеешь права приходить сюда без ведома Кирамман, — сказал он тихо, но в голосе звенела сталь. — Она поручилась за тебя своей головой. Если ты ошибёшься — придут за ней. Не за тобой.       Слова ударили сильнее, чем его хватка. Вай потёрла ушибленную руку, глядя в пол:       — Я… не знала.       Лоэн откинулся на стул у старого стола, доски которого были испещрены царапинами и старыми пятнами масла. Его взгляд оставался холодным, будто он решал, стоит ли тратить на неё время.       — Тебе повезло, что за тобой никто не следил. И что никто не решил убрать тебя прямо на подходе. — Он вздохнул и махнул рукой, словно отгонял ненужную мысль. — Если бы всё было иначе, ты бы сейчас здесь не стояла.       Вай побледнела. В животе всё сжалось.       — Когда Кирамман узнает об этом, — продолжил он, — она будет в ярости. И ты должна быть готова.       Она подняла глаза, еле слышно сказала:       — Кейтлин… не говорила, что нельзя приходить сюда без неё.       Бровь Лоэна изогнулась. Он посмотрел на неё так, словно она сказала нечто до глупости наивное.       — Не веди себя как идиотка, — произнёс он сухо.       И вдруг, почти неожиданно для самой себя, Вай закатила глаза, отмахнулась от этой строгости.       — Я пришла по делу, — выдохнула она, стараясь держать голос ровным.       Он смотрел на неё долго. Потом медленно выдохнул, как человек, решивший потратить лишние пять минут на ненужный разговор.       — Садись, — сказал он наконец. — Раз пришла, говори.

***

Четыре дня до разговора с Силко

***

      Лоэн согласился.       Сам факт этого уже казался Вай маленькой победой, почти чудом.       Она добилась — он согласился помочь, стать тем мостиком, который, возможно, очистит её имя в глазах Кейтилин.       И Вай упрямо цеплялась за эту мысль, будто за последнюю надежду: может, не всё потеряно.       Но за облегчением скрывалась новая тяжесть.       Теперь у неё не было оправданий.       Всё, что оставалось — решиться.       Решиться поговорить.       Решиться действовать.       Она ещё несколько раз встречалась с Барном — в его кабинете, в тёмных коридорах, в укромных местах, где чужие уши не могли услышать. Они говорили о всякой ерунде: его новые условия, намёки, игра в политику, мелкие угрозы, завернутые в приличия.       Вай отвечала, кивала, изображала, что слушает. Но сама она была далеко.       Мысли её скользили к окну поместья Кирамман, к тонкой фигуре, которая, наверное, снова сидела на подоконнике, закутавшись в светлую рубашку, с сигаретой в пальцах.       Каждый раз, когда Барн что-то говорил, она слышала вместо его слов только один голос внутри: «Ты должна поговорить. Ты должна извиниться.»       И Вай понимала — этот разговор будет, как прыжок в пропасть. Она не знала, простит ли её Кейтилин. Не знала, поверит ли. Но если она не попробует, то точно потеряет её окончательно.       Она ходила по комнате туда-сюда, в голове перебирая слова, реплики, оправдания. Всё казалось слишком слабым, слишком жалким.       «Извини» — звучало пусто.       «Я хотела как лучше» — звучало как ложь.       «Я дура» — было правдой, но недостаточной.       Её пальцы дрожали, когда она представляла, как Кейтлин смотрит на неё холодным взглядом. Но всё равно внутри Вай рождалась решимость.       Она должна будет быть убедительной. Настолько убедительной, чтобы Кейтилин, пусть и злясь, но не прогнала её. Чтобы дала хотя бы крошечный шанс.       Вай стиснула кулаки.

***

Три дня до разговора с Силко

***

      Кабинет Шулы тянул на допросную, а не на рабочее место.       Воздух там стоял густой, спертый, будто здесь никогда не открывали окон. Широкие занавеси тяжелыми складками висели по бокам высоких рам, пропуская тусклый свет, который ломался на остром угле письменного стола.       На полках — аккуратно расставленные папки и книги, всё по линейке, но от этого казалось ещё мертвее. Даже ковер под ногами Вай напоминал оковы: узор вился, запутывал взгляд, заставлял чувствовать себя пленником.       Вай сидела в кресле, держала на коленях пухлую папку. Листы шуршали, когда она перелистывала их, но ей было всё равно, что там написано. Она чувствовала на себе взгляд Шулы. Старый, липкий, как грязная паутина, прилипавший к коже. Этот взгляд был хуже прикосновений: он проникал в неё, рассматривал, примерял на прочность.       Она задержала дыхание, заставила себя открыть ещё страницу. Мелкий шрифт, статьи законов, сводки с подписями, какие-то фамилии. Всё это сливалось в сплошной поток слов, пустых и лишённых жизни. Но Вай понимала: эти строки способны решать судьбы. И ей становилось ещё противнее.       Она щёлкнула папкой, резко закрыв её. Звук ударил по тишине, и Вай заговорила:       — Зачем мне это? — голос был низким, жёстким, но внутри её будто трясло.       Шула чуть наклонила голову, уголки губ дрогнули, складываясь в знакомую пустую улыбку.       — Через два дня Совет будет рассматривать эти законы, — спокойно проговорила она, голос тягучий, как мёд с привкусом яда. — И нам необходимо, чтобы они прошли.       Вай отложила папку на край стола, словно боялась испачкать руки.       — Кирамман не пойдёт на это. Ни при каких условиях. Она действует во благо людей, а не против них.       Шула сложила руки перед собой и улыбнулась шире. Улыбка была слишком мягкой, неестественной, и именно поэтому опасной.       — Конечно, — её голос был тих, почти материнский. — Но сомнения… они, знаешь ли, как семена. Достаточно одного — и оно прорастёт. Прямо как у тебя, Вай.       Уголки её рта дрогнули, и улыбка стала ещё шире. Тонкая, ядовитая. У Вай по спине пробежал холодок, будто кто-то провёл лезвием по коже. Её челюсти сжались. Она почувствовала, как начинает дёргаться глаз — верный признак того, что нервы на пределе.       — Я сделаю, что смогу, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Шула откинулась в кресле, продолжая наблюдать. В этом взгляде не было ничего человеческого. Только холодный интерес, как у человека, что смотрит на разрезанную лягушку под стеклом.       Вай развернулась и быстро вышла из кабинета. Дверь закрылась за её спиной, и она впервые за последние минуты смогла вдохнуть полной грудью.       Мысль билась в голове, как застрявшая птица: хорошо, что она отговорила Кейтлин от того, чтобы постоянно обсуждать с ней дела после заседаний.       Но рано или поздно придется выложить всё.

***

Один день до разговора с Силко

***

      Вай сидела на стуле в углу комнаты, где свет едва пробивался через плотные шторы. Её пальцы нервно скользили по холодной деревянной поверхности стола, оставляя едва заметные царапины. Сердце колотилось в груди так сильно, что казалось, вот-вот вырвется наружу, а горло сжималось от напряжения — каждый вдох давался с трудом. Наступил момент, когда больше нельзя было скрываться. Она не могла врать Кейтлин дольше.       Мысли Вай прыгали, как бешеные, цепляясь за каждую мелочь: жалость к Кейтлин, вина за молчание, злость на тех, кто хотел использовать её как инструмент против неё. Её руки дрожали, ладони были влажными, и она сжимала края стула так, что ногти впились в кожу.       Вай вспоминала прошедшую неделю: заседания, документы, совещания, усталые глаза Кейтлин, плечи, сгорбленные от постоянного напряжения. Кейтлин курила почти беспрерывно, запах сигарет смешивался с её фирменным парфюмом, теперь воспринимаемым как аромат тревоги и усталости. Вай ощущала, как жизнь медленно уходит из Кейтлин, и сердце сжималось от безысходности.       Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Каждое движение давалось с трудом, каждый шаг к решению отдавался тяжестью ответственности. Она должна была извиниться, объясниться, загладить свою вину. Иначе эта боль никогда не отпустит.       Вай глубоко вздохнула, чуть наклонив голову, закрывая глаза, чтобы собраться с мыслями. Потом медленно поднялась, чувствуя, как ноги становятся тяжелыми, как каждый шаг отдаётся в спине и груди. Комната вокруг будто сжалась, и звук её шагов казался слишком громким.       Она прошла мимо стола, коснувшись холодного стекла окна, чувствуя капли дождя, падающие снаружи на асфальт. Сердце сжималось от смеси страха и желания сделать лучше. Каждый вдох отдавался болью, а каждая мысль о Кейтлин — надеждой. Вай знала: больше скрывать нечего, и сейчас она готова встретиться с правдой, какой бы горькой она ни была.

***

День разговора с Силко

***

      Ресторан сиял роскошью, но эта роскошь была чуждой. Под потолком висели тяжёлые хрустальные люстры, их свет мягко рассеивался по залу, отражаясь в зеркальных панелях, делая пространство ещё больше, дороже и вычурнее.       На столах — белоснежные скатерти, настолько чистые, что казались стерильными, и тонкий фарфор, расписанный золотыми узорами.       В воздухе витал терпкий запах дорогого вина, смешанный с ароматом прожаренного мяса с соседнего столика.       Казалось, что здесь всё должно дышать покоем, утончённостью и уютом, но за одним из столиков царила атмосфера, напоминающая клетку со зверями — хищными, голодными, и всегда готовыми к броску.       Шула сидела прямо, чуть наклонившись вперёд, словно вся была собрана в одну линию. Она не смотрела на братьев Барнов, её глаза скользили по винной карте, будто ей действительно было важно, что подадут на стол. Но пальцы, едва заметно постукивающие по краю меню, выдавали напряжение.       Кайл и Элиот устроились так, как будто это был их личный кабинет, а не ресторан. Их костюмы сидели безупречно, но в этих широкоплечих фигурах не было благородства — только грубая власть и уверенность в собственной безнаказанности.       Элиот нарушил тишину первым. Его голос был низкий, с лёгкой усмешкой, но за ней пряталось раздражение:       — Так когда, наконец, эта стажёрка выкинет фокус с истерикой перед своей благородной подружкой?       Кайл фыркнул, перелистывая меню, и лениво откинулся на спинку стула. Его глаза блеснули неприятным огоньком:       — Кирамман уже не справляется с нами сама. Так что, скорее всего, с этим своим таинственным «псом» она встретится куда раньше, чем мы думали.       Шула тихо, спокойно, даже слишком буднично сказала:       — Сегодня.       Слово упало на стол, как камень в воду. Братья переглянулись, оба слегка нахмурились.       — Почему так уверена? — спросил Элиот, приподняв бровь.       Шула не подняла взгляда, листая винную карту, будто выбирала что-то лёгкое к ужину. Её голос прозвучал мягко, но с таким холодом, что по коже могло пробежать дрожь:       — Потому что сегодня Вай не отвечает ни на одно сообщение. Это значит, что она слишком занята тем, чтобы собраться с мыслями… и наконец признаться Кирамман в том, что предала её.       Элиот хмыкнул, уголки губ изогнулись в мерзкой усмешке:       — Прекрасно. Значит, скоро наша драгоценная Кирамман окажется на дне.       Кайл глухо расхохотался, звук был похож на рык. Он наклонился вперёд, скрестив руки на массивной груди:       — Напоминание о плене… о её убитой любви, о потерях. Всё это снесёт её с ног. А когда она падёт, можно будет начать настоящую игру.       Шула слабо качнула головой. Её взгляд был усталым, но твёрдым:       — Не стоит радоваться заранее. Кирамман умна. Она может понять, что это ловушка.       Кайл махнул рукой, как будто это пустяк.       — Ну, если поймёт… рыжая нам поможет. И бывший каратель Кирамман. Ты же помнишь, как её выбило из колеи то письмо? Они всё равно приведут её туда, куда нужно.       Элиот наконец поднял глаза от меню. Его взгляд был холоден, лицо напряжено, губы поджаты в тонкую линию.       — Хватит ждать. Семье Кирамман давно пора перестать существовать.

***

Спустя час после разговора с Силко

***

      Комната тонула в вязкой тишине. Даже воздух будто стал тяжелее, пропитался запахом лекарства и легкой горечью кофе, застывшего в кружке на столике. Свет падал криво — лампа под потолком дрожала, отражая бледный отблеск на холодном мраморе лестницы. Всё казалось не домом, а клеткой, в которой уставшие люди медленно доживают последние дни.       Вай стояла в центре, скрестив руки на груди. В фигуре ощущалась непривычная твёрдость — выправленная спина, напряжённые плечи, взгляд, устремлённый перед собой, и ровное, контролируемое дыхание. Она была готова выдержать любое испытание, держать оборону, отстаивать правду. Но за этой маской твёрдости дрожала старинная нервозность, та, что всегда сидела глубоко внутри, тихая, почти незаметная, но не отпускающая.       Она выдала всё.       О Саманте, о Шуле, о Барне, о плене.       Каждый факт, каждая деталь, каждая мелочь последних недель.       Всё.       И Кейтлин молчала.       Сначала стояла, и ни одного слова не вырвалось из её уст. Ни вздоха, ни кивка, ни намёка на реакцию. И это молчание давило на Вай сильнее, чем любой крик. Хотелось кричать, рвать слова на куски, вытаскивать из Кейтлин хоть малую толику эмоции. Но все попытки — тщетны.              Сейчас Кейтлин сдалась. Она сидела на диване, ссутулившись, словно из неё выкачали остатки жизни. Футболка сброшена рядом, на подлокотнике; ортез снят и брошен, как бесполезный кусок металла. Левая рука висела мёртвым грузом, неподвижная, чужая. Вена ещё ныла от укола, сделанного несколько минут назад, и боль отдавала во всё плечо, поднимаясь к шее. Кейтлин прикрыла глаза, и на секунду казалось, что она сейчас просто провалится в забытьё. Но вместо этого она подняла голову.       Её взгляд встретился с Вай. Он был мутный от усталости, но в нём жила едва заметная искра боли — той, что не унять лекарством.       — Я не понимаю, — наконец прошептала Кейтлин, голос дрогнул, будто горло сжимала сухая рука. — Почему ты разговариваешь со мной так… будто я в чем-то виновата?       Слова ударили по Вай, но вместо того чтобы остановить её, только распалили. Она всплеснула руками, раздражённо, резким жестом, будто хотела стереть всю эту усталую интонацию.       — Потому что я работаю с тобой! — её голос прозвучал громче, чем она планировала. — Я твоя правая рука, твой друг вроде как! А ты даже не удосужилась сказать, что между тобой Шулой и Барнами — ненависть на крови!       Кейтлин отвела взгляд. Лицо её исказилось, но не гневом — усталостью, слишком глубокой, чтобы её можно было спрятать.       — Это не касается тебя, Вай… — выдохнула она. Слова прозвучали почти неслышно.       Вай резко фыркнула. Внутри поднимался протест, злость, отчаяние.       — Конечно, ничего не касается! — срыв в голосе. — Но почему-то ты держишь меня рядом, как щенка, которому даже шаг сделать нельзя!       И вдруг — голос Кейтлин оборвался. Он стал тонким, треснувшим, как фарфор.       — Тогда уходи… — губы дрогнули. — Я тебя не держу… если это то, чего ты хочешь.       Эти слова ударили сильнее любой пощёчины. Вай замерла. В груди стало пусто, дыхание перехватило, а сердце глухо стукнуло о рёбра. Всё, что жгло её внутри — злость, раздражение, обида — погасло в один миг, рассыпалось пеплом. Она почувствовала себя маленькой, потерянной, глупой.       — Почему?.. — её голос сорвался, почти шёпотом, будто она не решалась произносить это вслух.       И тогда Кейтлин впервые за весь разговор посмотрела прямо на неё. Этот взгляд ударил в самую глубину. Там не было силы. Там было то, что страшнее слабости: слёзы, которые рвались наружу; боль, въевшаяся в каждую черту лица; отчаяние, которого невозможно стерпеть.       Она поднялась. Медленно, слишком медленно, будто каждая клетка тела сопротивлялась. Правая рука вцепилась в трость, и звук её удара по полу был оглушительным. Левая безжизненно повисла вдоль тела, слегка задевая бок. Плечо содрогнулось от боли, и Кейтлин стиснула зубы, чтобы не застонать.       — Ты хочешь знать про мою семью? — её голос дрожал, но бил прямо в грудь. — Про плен? Про ту грязь, которую знают единицы?       Она шагнула ближе. Вай отступила. Даже неосознанно.       — Но ты не спросила меня… как человека. Как того же друга. Ты пошла какими-то окольными путями. — Кейтлин едва улыбнулась, но это была улыбка горькая, выжженная. — Ты пришла качать права. Ты пришла требовать, будто я тебе должна.       Каждое слово било по Вай. Она хотела ответить, но губы не слушались.       — Ты ведёшь себя как ребёнок, Вай, — голос Кейтлин надломился, но она не остановилась. — Избалованный, упрямый ребёнок, которому кажется, что он всё понимает… но у него нет ни терпения, ни… — она дрогнула, но выговорила. — Ни сердца.       Она развернулась. Медленно пошла к лестнице. Трость глухо стучала по плитам, отдаваясь эхом. На первой ступени она остановилась. Её спина дрожала от напряжения, плечо горело огнём, дыхание было рваным.       — Тебе не место рядом со мной, Вай, — сказала она тихо, словно себе, а не самой Вай.       Но каждое её слово звучало, как приговор.