Убей себя во мне.
9 сентября 2025 г., 23:41
Воскресенье
***
Кейтлин сидела в гостиной, словно растворяясь в полумраке утреннего света, который просачивался сквозь полупрозрачные шторы. В руках она держала чашку с кофе — крепким, горьким, уже почти остывшим. Тонкие пальцы сжали фарфор так сильно, будто кружка была последней точкой опоры. Иногда она делала маленький глоток, морщась от резкого вкуса, но всё равно возвращала чашку к губам снова и снова — просто чтобы чувствовать, что хоть что-то внутри неё ещё может согреть. За окном раскинулось июньское небо — ровное, бледно-голубое, с ленивыми облаками, которые будто насмехались своей беззаботностью. Воскресенье. Это слово раньше было для неё синонимом покоя: поздние завтраки, солнце на коже, прогулки по тенистым аллеям. Теперь оно казалось пустым звуком. Сегодняшнее воскресенье не оправдало ни одного ожидания, но Кейтлин было почти всё равно. Она делала вид, что ей плевать, что этот день пошёл совсем не так, как планировалось. Старалась не думать. Не думать о том, что Вай добровольно осталась рядом прошлой ночью. Что не ушла, когда Кейтлин уснула прямо в кабинете, не дождавшись её. Что сидела, гладила её по волосам, терпеливо пережидая её кошмары, тошноту и боль. И не думать о том, что сейчас эта же Вай готовит завтрак у неё на кухне, шумит кастрюлями, что-то бормочет себе под нос, словно всегда здесь жила. Она опустила взгляд, поправила рукой короткие шорты, которые неловко задрались на бедре. Ткань была лёгкой, почти невесомой, но именно эта лёгкость причиняла дискомфорт: кожа под ней саднила, ныла, тянулась. Самый новый шрам снова напоминал о себе — и выбора не оставалось, кроме как терпеть. Любая другая одежда только усилила бы боль. Шорты сидели на ней стыдно коротко, открывая больше, чем она была готова показать даже самой себе. Кейтлин чувствовала себя будто раздетой. Когда-то — лет в двадцать пять — она с восторгом носила их в солнечные дни: бегала по траве, смеялась, ловила на себе взгляды. Теперь же она осуждала себя за это воспоминание — разве это не было легкомысленной, почти дерзкой похабщиной? Она тряхнула головой, как будто хотела вытряхнуть назойливые мысли. Взгляд скользнул по её коже. Белая. Слишком белая. Мёртвая, лишённая живого тепла и солнечного оттенка. Наверное, ей стоило бы больше бывать на солнце. Но куда тяжелее было справиться с чувством стыда, которое пряталось глубоко внутри. Её глаза зацепились за следы на коже: тонкие линии, грубые вмятины, бледные неровные рубцы. Они тянулись вдоль лодыжек, обвивали икры, разбегались по бёдрам. Некоторые были ровными, как будто нарисованными, другие — рваными, перекошенными, будто сама память отказывалась выстроить их в порядок. На коленях вообще не осталось ни одного ровного участка. Когда-то она гордилась этими ногами — длинными, стройными, сильными. А теперь каждый взгляд на них напоминал, что прошлое слишком близко и никуда не делось. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Внутри поднималась тихая, вязкая ненависть — к себе, к своему телу, к отражению в зеркале. Ненавидеть было легко. А вот принять себя, научиться снова любить — казалось невозможным. Слишком далеко, слишком нереально.***
Кейтлин снова уснула. Будто её тело решило за неё: любое свободное мгновение — и в сон, без предупреждений, без права выбора. Ещё минуту назад она лениво ковыряла завтрак, и половина порции исчезла сама собой, а теперь её голова склонилась на стол, правая рука стала подушкой, а левая безвольно свисала в ортезе. Поза была неудобной, плечо тянуло, спина согнулась дугой, но она даже не пошевелилась. Дышала прерывисто, тихо сопела, иногда шевелила губами и что-то бормотала сквозь сон, как будто спорила с кем-то в своих мыслях. Утро тянулось медленно. Сквозь занавески в гостиную пробивался свет — мягкий, но колкий для глаз, слишком яркий после долгих ночей без сна. На подоконнике стояла остывшая чашка кофе, от которой уже не шёл пар. В воздухе висел аромат еды и лёгкий привкус горечи от недавних сигарет, смешиваясь с запахом прогретого дерева. Вай сидела напротив. Ложка зависала над тарелкой, но она двигалась осторожно, почти незаметно. Жевала медленно, стараясь не шуметь даже дыханием. Будто одно лишнее движение могло разбудить Кейтлин. Она украдкой смотрела на неё — и снова опускала взгляд, будто боялась, что поймают на этом. У Кейтлин лицо было усталое, даже во сне: под глазами тени, бледность кожи, морщинки напряжения у губ. Словно и в снах ей не было покоя. Вай не знала, что с этим делать. Слишком многое оставалось непонятным. Недавние разговоры новых друзей казались простыми, лёгкими, их можно было раскрутить смехом или парой слов. С Экко и Стэбом всё ясно: болтливые, живые, вытягивают её из панциря, будто это ничего не стоит. Стэб превратил ненавистные тренировки в соревнование, где даже боль в мышцах становилась доказательством победы. Экко, с его смехом и светлой головой, делал любой разговор увлекательным. Лорис, молчаливый, показывал без слов — и от этого Вай училась замечать то, что раньше игнорировала. Скай — язвительная и загадочная — оставляла намёки, роняла слова так, будто за ними скрывался целый смысл, и Вай злилась, что не может сложить пазл. Но Кейтлин… это было другое. С ней всё было будто на другом уровне. Она давала Вай доступ к вещам, о которых та даже не мечтала. Стажировка под её руководством — словно идти с завязанными глазами. Ты ползёшь на ощупь, пока она вдруг не скажет «не туда» или не толкнёт в правильную сторону. Вай чувствовала себя котёнком, которого учат видеть. И каждый раз спрашивала себя: зачем это всё Кейтлин? Зачем она вкладывается в неё? Что ей нужно? Она посмотрела на уснувшую девушку снова. Вай сжала ложку так, что побелели пальцы. Хотелось улыбнуться — но было страшно. Страшно даже признаться самой себе, что привязанность росла с каждым днём. Она не знала, кем для Кейтлин является. Напарницей? Учеником? Временной забавой? Загадка. Самая мучительная загадка, которую нельзя разгадать силой. Только если Кейтлин сама позволит. И от этого Вай становилось неловко и тревожно. Она опустила взгляд обратно в тарелку и сделала крошечный, бесшумный глоток. А в голове всё равно звучало одно и то же: «Зачем всё это Кейтлин?»***
Кейтлин стояла напротив Вай, чуть откинувшись на трость, и с хищным спокойствием наблюдала за происходящим. Вай чувствовала себя так, будто её выставили на обозрение. Вокруг неё крутился портной — сухонький пожилой мужчина с аккуратно подстриженными усами и слегка дрожащими руками. Сантиметровая лента шуршала, скользя по её плечам, груди, талии. Его пальцы были быстрыми и уверенными, но каждый раз, когда лента касалась кожи под майкой или задерживалась на линии бедра, Вай хотелось провалиться сквозь землю. Щёки горели так, что казалось — воздух вокруг заискрится от жара. Сердце колотилось громче, чем было слышно его шаги. Она не знала, куда деть руки: прижать их к бокам? Спрятать в карманы? Но карманов не было, и каждая поза казалась глупой. Её взгляд метался по полу, по стенам, по шторам — лишь бы не встретиться с глазами Кейтлин. Кейтлин же двигалась размеренно, медленно обходя их по кругу. Каждый её шаг отдавался в тишине комнаты глухим постукиванием наконечника трости. Взгляд был холодно-внимательным, прищуренным. Она задерживала его то на плечах Вай, то на линии спины, то на её руках. И это было куда мучительнее любого смеха или насмешки: Кейтлин смотрела так, словно изучала новую вещь, которую только что купила и решала — стоит ли она своих денег. Вай чувствовала себя обнажённой, хотя на ней была простая майка и шорты. Стыд накатывал волнами. Да, у неё были костюмы. Два — и оба для неё значили многое. Один — с выпускного. Тот самый вечер, когда она впервые почувствовала вкус свободы. Другой — для университетских выступлений, строгий и удобный, её «лучшее» платье брони. Они были скромными, но для Вай — почти драгоценностью. Но Кейтлин даже бровью не повела, когда увидела их. И теперь, словно одним взмахом руки, выдернула портного прямо в его выходной и приказала: костюм — новый, дорогой, безупречный. Сшить. Для Вай это было безумием. Для Кейтлин — нормой. Спорить? Ха. Кто осмелится спорить с Кейтлин Кирамман? Слишком смело особенно для Вай. Поэтому она стояла и молчала, горя внутри от смущения и бессилия. Портной закончил измерять и, аккуратно поправив очки на носу, повернулся к Кейтлин с почтением, будто к королеве: — Мисс Кирамман, какого цвета вы желаете костюм? Кейтлин чуть прищурила глаза. Секунда тянулась мучительно долго. Её взгляд медленно скользил по Вай — сверху вниз, словно по линии в списке. На губах появилась тень улыбки, резкая и властная. — Чёрная рубашка. Галстук. Брюки. Пиджак и жилет бордового цвета, — её голос был твёрдым, без намёка на сомнение. Она выдержала паузу, будто смакуя реакцию Вай, и добавила: — В карман — чёрный платок. Украшение — цепочка на лацкане. Портной почтительно кивнул. — Разумеется, мисс. Кейтлин не взглянула на него. Только слегка качнула головой, как будто соглашалась сама с собой. — Вы получите в пять раз больше, если костюм будет готов к девяти вечера. Вай даже вздрогнула. Портной вытаращил глаза и замер, словно пытаясь осознать сказанное. Оба смотрели на Кейтлин так, будто она сошла с ума. Но Кейтлин лишь медленно повернула голову к мужчине и холодно бросила: — Время пошло. Эти два слова прозвучали так, что в них не было ни грамма шутки. И портной, сглотнув, начал поспешно собирать свои инструменты, буквально убегая к двери. Вай осталась стоять посреди комнаты, горя красным пламенем стыда. Внутри всё сжималось: мысли путались, язык не находил слов. Её бросало в жар от одной только мысли, что вечером этот костюм будет готов, и надевать его придётся ей. А напротив будет стоять Кейтлин Кирамман, глядя с тем самым властным спокойствием, от которого сердце Вай то падало куда-то в пятки, то взмывало в горло.***
Кабинет был наполнен тягучим утренним светом, пробивавшимся сквозь высокие окна. Пыльные частицы плавали в воздухе, в золотом свете напоминая ленивых насекомых, и вся комната казалась застывшей. На массивном столе Кейтлин лежали аккуратные стопки бумаг, на полу у стены — ещё несколько, уже давно разобранных. В воздухе витал запах бумаги, чернил и чуть горьковатый аромат кофе, который оставил тёплый след на губах Кейтлин. Вай пыталась поблагодарить — тихо, сбивчиво, почти шёпотом. — Спасибо… правда, спасибо, — начинала она и тут же смолкала, будто слова застревали в горле. Но Кейтлин лишь бросила на неё короткий взгляд поверх бумаг, и этого оказалось достаточно, чтобы Вай поняла: благодарности сейчас неуместны. У Кейтлин было слишком хорошее настроение для того, чтобы портить его сентиментальностями. Она просто жестом указала на кресло у окна — то самое, где сама провела прошлую ночь, свернувшись клубком и заснув с тряпкой. Вай неуверенно опустилась в кресло, словно садилась не на мягкую кожу, а прямо на раскалённые угли. Спинка пахла чужим телом и ещё хранила след тепла. На подлокотниках под пальцами чувствовались маленькие заусенцы от времени и царапины от ногтей. Перед ней легла стопка документов. Листы сухо шуршали при каждом её движении, от них тянуло пылью и затхлостью архивов. Вай морщилась, но читала, цеплялась глазами за строки, делала пометки на полях карандашом. Иногда она прищуривалась, иногда поджимала губы, а иногда кусала карандаш так сильно, что дерево покрывалось вмятинами от зубов. Кейтлин сидела за своим столом. Под ее правой рукой стояла трость, к которой она тянулась рефлекторно, когда вставала. Перед ней лежал чистый лист, рядом — ручка. Она писала речь для Кэриуса: слова рождались тяжело, буквы царапали бумагу, а фразы казались слишком холодными. Но дело было не в тексте. Взгляд всё чаще тянулся в сторону. К Вай. Она сидела, наклонившись над бумагами, волосы падали ей на лицо, и она раздражённо заправляла пряди за ухо. Щёки пылали, то ли от усердия, то ли от чего-то ещё. Брови чуть сведены, губы плотно сомкнуты. Всё её лицо отражало сосредоточенность, и от этого становилось почти невозможным отвести взгляд. Кейтлин наблюдала украдкой. Словно крала эти секунды: пол-улыбки, прищур, едва заметное движение плеча. В полглаза, в миг моргания — лишь бы Вай не заметила. И тогда, незаметно даже для самой себя, губы Кейтлин дрогнули. Слабая, почти детская улыбка появилась на лице. Неуверенная, но такая правильная. Она словно поднималась из самой глубины, и Кейтлин почувствовала её только тогда, когда уже было поздно. Она резко отодвинулась на стуле, развернулась к стене. Сердце будто кольнули иглой. Слишком опасно смотреть. Слишком опасно улыбаться. Потому что если позволить себе это дальше — придётся признать, зачем она смотрит так долго. Придётся честно ответить, почему именно Вай заставляет её улыбаться. А думать об этом Кейтлин не хотела. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда.***
Вай была до невозможности красивой. Костюм сидел на ней так, будто был соткан из воздуха специально для того, чтобы подчеркнуть всё — силу, которую та ещё не признавала в себе, изящество, неуклюжую ещё новизну. Бордовый цвет жилета и пиджака отливал глубоким вином в свете лампы, чёрная рубашка казалась ещё темнее, а галстук — строгой линией, от которой невозможно было отвести взгляд. Цепочка на лацкане легла как тонкий штрих, словно росчерк художника, и завершила образ. Кейтлин сжимала трость так, что костяшки побелели. Она держалась — только благодаря годам тренировок и привычке не позволять эмоциям выходить наружу. Лицо оставалось холодным, взгляд сосредоточенным и даже немного строгим. Но внутри? Внутри всё горело, как сухая трава под огнём. Чёрт, да она чувствовала себя подростком, впервые увидевшим объект своей влюблённости: щеки жгло, дыхание сбивалось, а сердце требовало сорваться с цепи. А Вай… она не могла скрыть смущения. Щёки пылали красным, взгляд то опускался, то возвращался, будто она боялась встретиться с глазами Кейтлин. Она мяла пальцы, будто не знала, куда деть руки, и от этого становилась ещё более невыносимо очаровательной. Это красное лицо, эта осторожность, эта беззащитность — всё это било по Кейтлин так, что внутри она буквально умирала. И она наслаждалась. Блять. Она наслаждалась каждой секундой. Смотрела, пила глазами это смятение, эту стеснительность. Сердце билось размеренно только благодаря чудовищному самоконтролю. Кейтлин кивнула, будто ничего особенного не произошло. Заплатила, коротким жестом махнула рукой и сказала, что ей нужно отдохнуть. Словно всё — формальность. Словно её это вообще не коснулось. Но едва дверь её комнаты захлопнулась, броня рухнула. Маска треснула и исчезла. Кейтлин едва успела шагнуть к кровати и упасть на неё лицом в подушку. Улыбка расползалась по лицу, дурацкая, искренняя, до боли настоящая. Из груди вырвалось еле слышное «ииииии», как у ребёнка, которому подарили желанную игрушку. Она тяжело дышала, словно после бега. Сердце било прямо в горле, воздух срывался с губ прерывистыми вдохами. В груди было так тесно, что на глаза наворачивались слёзы. Но это были не слёзы боли, не отчаяния. Нет — это было что-то другое. Что-то тёплое, щемящее, слишком сильное. Кейтлин резко замерла. Нет. Нет. Этого не должно быть. Так нельзя. Стиснув зубы, она стянула с себя футболку, ортез и шорты, словно избавляясь от лишнего слоя кожи. Трость осталась в углу — ей не нужна была опора. Она пошла босиком, шаги отдавались по холодному полу. Ванная встретила её тишиной и запахом влажного камня. Она открыла кран, и ледяная вода с шипением ударила о металл. Кейтлин наклонилась, подставив лицо под поток. Холод пронзил кожу, будто тысяча иголок одновременно. Дыхание сбилось, тело вздрогнуло, но в этой боли было спасение. Она закрыла глаза, позволяя ледяным струям смыть остатки улыбки, тепла, слабости. Никаких мыслей. Никаких чувств. Только вода. — Нет… — прошептала она сквозь зубы. — Никогда больше… Никакой красоты. Никакого искушения. Только работа. Только долг. Только дружба — безопасная, стерильная, без права на большее. Кулак со всей силы ударил в кафель. Глухой звук отозвался в стенах, боль обожгла руку и пронеслась по всему телу, от локтя до груди. Горячие слёзы смешались с ледяной водой. Они текли неостановимо — и от боли, и от того, что внутри неё всё ещё звенели кандалы, невидимые, но тяжёлые.***
Понедельник
***
Машина, представленная Советом, плавно скользило по мостовой, и свет фонарей разрезал темноту мягкими золотыми лоскутами. За окном проплывали улицы — то пустынные и сонные, то оживлённые, с редкими прохожими и открытыми окнами баров, где слышались голоса и смех. Кейтлин сидела неподвижно, спиной ровно прижатой к сиденью, и чувствовала, как ткань бежевого костюма будто держит её в форме. Он был безупречен: строгий, подчёркнуто официальный, каждая складка на брюках, каждая линия на пиджаке — словно лезвие. Этот костюм был бронёй. Её бронёй. Она знала: должна была надеть платье. Мать всегда говорила, что в платье Кейтлин выглядит «правильно», «достойно», «как настоящая Кирамман». И Кейтлин попробовала. Пальцы Фелиции застегнули молнию на спине, и ткань мягко обняла фигуру. Платье было дорогим, роскошным, но слишком закрытым, слишком правильным, слишком… материнским. В зеркале смотрела не она. Смотрела Кассандра. Та же осанка, те же холодные линии, та же статичность. И Кейтлин не выдержала. Она почувствовала, как сжимается горло, как в груди поднимается паника. Ещё миг — и она бы разорвала платье прямо на себе. Поэтому — костюм. Её выбор. Её вызов. Её спасение. Волосы Фелиция уложила максимально просто: свободные, распущенные, лишь одна тонкая косичка поверх, чтобы не мешала чёлка. Лаконичность. Контраст строгости костюма и почти детской простоты причёски. Кейтлин не могла сама ни хвост завязать, ни косичку заплести — и это тоже было новой её частью, такой настоящей. Рядом, в машине, сидела Вай. Но Кейтлин и не смотрела. Она позволяла себе лишь короткие, быстрые взгляды — и тут же отворачивалась к окну. Слишком опасно. Слишком много мыслей о матери. Слишком тяжёлое предчувствие. Оно жгло внутри уже несколько дней: ощущение, будто в воздухе сгущается гроза, но молнии всё ещё не показались. Что-то будет не так. Что-то сломается именно сегодня. И всё же, несмотря на собственную тревогу, Кейтлин говорила. Поддерживала лёгкий разговор, будто для неё это пустяк. Она отпускала сухие, почти небрежные шутки, иногда улыбалась уголком губ, словно невзначай. Сказала водителю включить музыку, которую любила Вай, и в тот момент заметила, как плечи девушки расслабились, как дыхание стало ровнее. На лице Вай появилась улыбка — живая, настоящая, тёплая. Кейтлин смотрела на это краем глаза и позволила себе мимолётную, крошечную искру облегчения. Но стоило Вай отвернуться — улыбка Кейтлин исчезала. Лицо снова становилось жёстким, взгляд уходил в пустоту. Сквозь стекло такси она видела баннеры с собственной фамилией, прохожих, которые оборачивались, видя машину. И каждый этот взгляд, каждый светящийся плакат только усиливал тревогу. Сердце било медленно, слишком ровно — как у человека, который держит себя в руках лишь силой воли. Она знала: сегодня произойдёт что-то, что перевернёт всё. И никакая броня — ни костюм, ни слова, ни натянутая улыбка — её не спасут.***
Зал был наполнен суетой и шумом — в воздухе пахло пудрой, дорогим парфюмом и лаком для волос. Советников окружали ассистенты: поправляли макияж, приглаживали причёски, вытягивали складки на дорогих костюмах. Всё вокруг было слишком блестящим, слишком искусственным, словно тщательно отрепетированная сцена. Кейтлин стояла в стороне и отмахивалась от тех, кто пытался к ней приблизиться. Слишком настойчивые руки стилистов раздражали. Она не нуждалась в их услугах. Её костюм сидел идеально, волосы — простые, аккуратно уложенные, лицо — безупречно. Она знала это. Она знала, что выглядит так, будто готова выйти на трибуну прямо сейчас и заставить слушать даже мёртвые стены. Но её взгляд всё время возвращался к другому углу зала. Там, у стены, Вай разговаривала с Шулой. Они стояли близко, почти в доверительном круге. И то, как Шула позволяла себе едва касаться предплечья Вай, — будто случайно, но слишком часто, слишком естественно — казалось Кейтлин невыносимым. Старое лицо женщины сияло мягкой улыбкой, в глазах было то самое тепло, которое Кейтлин ненавидела. Не потому, что оно было ложным. А потому, что оно было обращено к Вай. Раздражение поднималось волной. Шула — опытный политик, умная, хищная, опасная. Может быть, не худший человек, но хороший политик никогда не может быть хорошим человеком. Никогда. Кейтлин понимала это и всё равно злилась — злилась на сам факт этой улыбки, на то, как близко они стояли, на то, что Вай отвечала ей смехом и вниманием. Она поклялась себе: она будет наставником, но не тюремщиком. Не будет ограничивать Вай, не станет отгораживать её от других советников, даже от самых мерзких из них. Но сейчас… при виде Шулы… хотелось нарушить собственное обещание. Хотелось подойти и сказать прямо, что эта женщина — не та, к кому стоит прислушиваться. Желание было настолько острым, что Кейтлин буквально пришлось заставить себя отвернуться, чтобы не выдать ни единой эмоции. Кейтлин глубоко вдохнула, поправила ортез на руке, взяла трость и направилась к окну. Ей нужно было уйти с линии огня, отвести взгляд, не видеть. Рядом почти сразу оказалась Севика. Она не сказала ни слова, просто встала рядом, чуть повела плечом, поправляя пиджак. На ней всё ещё была простая футболка под официальным нарядом — упрямый штрих её настоящего «я», который она не собиралась прятать. — Получила отчёт от генерала Барна, — произнесла она после короткой паузы, её голос был низким, хрипловатым, будто из самой глубины. Кейтлин скривилась. Чёрт. Она почти успела забыть об этом ублюдке. Желание закурить накрыло резко, почти жгуче. Она отставила трость к стене, распахнула окно, впустив в зал поток холодного утреннего воздуха, и вытащила из кармана сигарету. Севика молча поднесла зажигалку, огонь на миг высветил строгие черты Кейтлин, оттенил её холодное спокойствие. Она глубоко затянулась, медленно выдохнула дым и только потом произнесла, тихо, будто разговаривала сама с собой: — Рада, что в Элиоте осталось хоть что-то от слова «ответственность». Севика фыркнула, губы скривились в усмешке: — Шула недовольна. Кейтлин посмотрела на тлеющий кончик сигареты, равнодушно пожала плечами: — Меня мало волнует Шула и её фавориты. Севика прищурилась, глядя слишком внимательно, слишком долго, будто изучала каждую линию её лица, выискивала трещины в холодной маске. Потом её взгляд скользнул в сторону — к Вай, которая уже неловко смеялась над чем-то, сказанным Шулой. — Будь осторожна, — тихо сказала Севика. — Мэл еще не приехала. И моя чуйка подсказывает, что сегодня что-то будет. Кейтлин не ответила. Не стала говорить, что чувствует то же самое — что предчувствие гулко живёт в груди уже несколько дней. Она лишь кивнула, снова затянулась, и дым потянулся тонкой струйкой в холодное окно. К их маленькому островку у окна подошёл миротворец. Молодой, но уже достаточно натренированный, чтобы держаться прямо и выглядеть как часть стены. Он чуть кашлянул, словно заранее извиняясь за то, что вторгается, и отдал честь. Кейтлин медленно обернулась. Взгляд её оставался спокойным, хотя в руке ещё дымилась сигарета. Она стряхнула пепел, бросила окурок в пепельницу и только кивнула мужчине, разрешая говорить. Но он сначала не сказал ни слова. Его глаза скользнули к Севике. Словно пытался объяснить без слов: «Тебе лучше уйти. Это не для тебя». В этом взгляде не было грубости — скорее приказ, завуалированный под вежливость. Севика это поняла. Её лицо дёрнулось еле заметно. Но она не шелохнулась. Осталась стоять там же, в полоборота, сложив руки на груди, с упрямой тяжестью в каждом движении. И смотрела прямо мужчине в глаза. Холодно, почти вызывающе. Он не выдержал. Вздохнул. Потупил взгляд. И молча протянул Кейтлин письмо. Тонкий конверт. Сломанная печать. Почерк на лицевой стороне — неразборчивый, словно написанный наспех. Кейтлин нахмурилась, осторожно взяла письмо, разорвала край и начала читать. С каждым словом её лицо менялось. Сначала лёгкая складка между бровями, потом прищур, потом резкий вдох. И вдруг — словно щёлкнуло. Она резко подняла голову, шагнула вперёд. Правая рука схватила миротворца за ворот кителя и рывком прижала к стене. Трость грохнулась об пол, отразившись гулким эхом по залу. — Кто, блять, передал тебе это письмо?! — её голос прорезал помещение, как клинок. Зал замер. Все разговоры оборвались на полуслове. Советники, помощники, даже уборщицы — все уставились на неё. Мужчина побледнел, поднял руки, пальцы дрожали. — Я… я не знаю, мэм! — выдавил он, голос сорвался. — Мне просто… просто велели передать! Кейтлин сильнее вжала его в стену, дыхание её стало резким, горячим. — Опиши её. Кто это был?! — шипела она, глядя прямо в его глаза, так близко, что он не мог отвести взгляд. — Кейт, — тихо, но напряжённо произнесла Севика, шагнув ближе. — Что происходит? Кейтлин будто не слышала. Она снова дёрнула мужчину за ворот, голос сорвался почти на крик: — Отвечай! Немедленно! — Женщина… — прохрипел миротворец, с трудом глотая воздух. — Высокая. В плаще. Лица я не видел. Она ушла сразу… как только отдала письмо. Слова его дрожали. Кейтлин резко отпустила его, и он едва не рухнул, хватая ртом воздух. Севика шагнула вперёд, уже собираясь задать вопрос, но застыла. Лицо Кейтлин изменилось. Маска почти слетела. В глазах стоял ужас. Настоящий. Такой, что Севика сама едва не отшатнулась. Но он исчез так же быстро, как появился. Глубокий вдох, лёгкий наклон головы — и на лице снова безупречная холодность. Она наклонилась, подняла трость, сжала её так, что костяшки побелели. Снова повернулась к мужчине, всё тем же ровным голосом произнесла: — После конференции подойдёшь ко мне. В твоих интересах вспомнить всё. Он кивнул поспешно, почти жалобно. Кейтлин развернулась и пошла прочь. Зал расступался перед ней, словно перед бурей. Никто не говорил ни слова, никто не осмелился спросить. Она скрылась в дверях дамской комнаты.***
Кейтлин словно вырезали из реальности. Она стояла, но не видела, не слышала — и только её лицо сохраняло безмятежную маску, почти идеальную. Но глаза… Господи, эти глаза. Пустые, холодные, слишком неподвижные. Любой, кто встречался с этим взглядом, невольно замирал, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, а внутри, где-то под рёбрами, нарастает липкий страх. Казалось, будто в этих глазах отражается не она — а что-то древнее, мрачное и совсем нечеловеческое. Дверь распахнулась, и в комнату почти одновременно вошли Грейсон и Мэл. Грейсон — высокая, собранная, в безупречно сидящей военной форме, с туго затянутым ремнём и блеском на начищенных пуговицах. Она держалась так, будто под её сапогами — не паркет, а плац. Рядом Мэл — элегантная, но уставшая до дрожи. Тёмный костюм сидел на ней безупречно, но на виске выбилась прядь, а на лбу блестели крошечные капельки пота. Она только успела к началу: две бессонные ночи сделали её движения резкими, дыхание сбивчивым. Мэл глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки, но взгляд тут же упал на Кейтлин — и сжался внутри комок тревоги. Она хотела уже спросить у Джейса, что происходит, но не успела: Кейтлин, пошатнувшись, подошла к двери, ведущей на сцену, и прижалась к ней лбом. Белый пластик двери холодно блеснул, отражая напряжённые линии её лица. В это время Грейсон, не теряя внешнего спокойствия, передавала Севике свежие сводки по Ноксусу. Но и она уловила перемену — её опытный взгляд сразу отметил странное выражение на лице Кейтлин. — Ей пришло какое-то письмо, — тихо пояснила Севика, глядя на Кейтлин. — С тех пор она сама не своя. Грейсон хмуро сжала губы и шагнула ближе. Кейтлин стояла неподвижно, и только её дыхание выдавало внутреннюю борьбу. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на восемь. И снова. Словно единственная ниточка, удерживающая её от срыва. — Как ты? — мягко, спросила Грейсон. Кейтлин вздрогнула. Медленно, будто с трудом, открыла глаза. Взгляд её метнулся на Грейсон — мутный, потерянный. И на мгновение в этих глазах не было узнавания. Трость в руке стала не просто опорой, а буквально третьей ногой. Вес её тела, такой лёгкий в обычное время, сейчас почти целиком держался на палке. Рука в ортезе дрожала — едва заметно, но постоянно. — Она… вернулась, — одними губами произнесла Кейтлин. Грейсон застыла. Одно короткое слово — и сразу стало ясно, о ком речь. Лёд внутри, тяжёлый и мгновенный. Не тратя времени, Грейсон положила ладонь ей на спину, уверенно, с силой, будто передавая часть своей стойкости, и повела к окну. Одним рывком распахнула створки: холодный воздух ворвался внутрь, ударил в лица, сорвал с Кейтлин налипшее оцепенение. Она едва держалась на ногах, и Грейсон почти силой наклонила её к окну, заставляя вдохнуть. В комнате повисла тишина. Все смотрели, как зачарованные, не зная, стоит ли вмешиваться. Грейсон метнула быстрый взгляд на Вай. Та всё ещё стояла рядом с Шулой, но взгляд теперь был жесткий. — Воды, — приказала Грейсон, не повышая голоса. Вай мгновенно встрепенулась, глаза метнулись к Кейтлин, и без единого слова она сорвалась с места. Грейсон медленно водила ладонью по спине Кейтлин, будто задавая ей новый ритм дыхания. — Всё будет хорошо, — сказала она тихо, но уверенно. — Соберись. Нужно сделать один рывок, а потом мы поедем домой. Кейтлин качнула головой — ни «да», ни «нет». В этом движении была лишь усталость и какая-то пугающая пустота, как будто часть её самой уже где-то там, далеко, и сюда она не вернётся.***
Два с половиной года назад
Кейтлин едва держалась на коленях. Каждое движение давалось с усилием: кровь текла из носа и рта, лицо распухло, глаза горели, мышцы дрожали от боли и усталости. Тело было как обугленная ткань — ломкое, уставшее, сломанное. Она хотела опустить ягодицы на пятки, хоть немного найти опору, но каждый раз, как только тело готовилось к движению, удар прикладом попадал точно между лопаток. Воздух вырывался из груди, новое давление разливалось по спине, и снова боль. Каждое мгновение было цепочкой ударов, дыхание прерывалось, голова кружилась. Время перестало существовать. Она потерялась — во всём: в собственных ощущениях, в ужасе, в палачах, в комнате, которая казалась бесконечной. Всё тело дрожало, будто оно решило, что больше не выдержит, а разум цеплялся за малейшие крупицы контроля. И вдруг — касания. Лёгкие, мягкие, почти незаметные. Кожа на лице ощутила что-то другое среди боли и крови. Кейтлин моргнула, пытаясь разглядеть, кто это, но глаза едва держались открытыми; перед ней пелена, мозг гудел от долгого отсутствия сна. И голос. Мягкий, тихий, почти шепот, который пронзал гул боли. Он говорил осторожно, нежно, будто боясь потревожить её. Просил, умолял: «Просто подыграй. Просто сделай то, что просят. Тебе станет легче. Просто умерь свою гордость, малышка…» И на фоне всей этой жестокости, на фоне глухих ударов и дрожащего тела, Кейтлин почти поверила.***
Ажиотаж, напряжение, дрожь, что ещё несколько минут назад толкали Кейтлин вперёд, — всё исчезло. Словно её внутренняя пружина разом сжалась и сломалась, оставив только пустоту. Зал встречал её привычным холодом: ровные ряды кресел, блики софитов, запах бумаги, пыли и чуть сладковатый привкус парфюма, которым щедро пользовались советники и журналисты. Всё это было слишком знакомым, до боли однообразным. Пресс-конференция текла по заранее отмеренному руслу. Вопросы звучали, как эхо старых записей — одни и те же формулировки, одни и те же лица, одни и те же интонации: просьбы, жалобы, обвинения. Кто-то требовал отчёта, кто-то — гарантий, кто-то просто жаждал внимания. Толпа всегда хотела одного — услышать обещание, что всё будет хорошо. Но Кейтлин знала: «хорошо» не существовало. Советники держались по-своему. Севика отвечала с ленивой усмешкой, бросая короткие колкости, будто испытывала журналистов на прочность. Джейс и Мэл сидели с мягкими улыбками, спокойными взглядами и ладонями, раскрытыми на столе, словно показывал: «Нам нечего скрывать, вы можете доверять». Шула и Сало говорили медленно, с расстановкой, слишком обстоятельно. Их речь напоминала нравоучение: словно перед ними не журналисты, а младшие ученики, которых нужно вести за руку и терпеливо объяснять каждую мелочь. Вай сидела рядом с Кейтлин, будто на иголках. Спина прямая, плечи напряжены, пальцы то сцеплялись, то разжимались. Она всё время прикусывала губу, и в этом было больше волнения, чем в любом слове. Кейтлин видела это краем глаза, но не позволяла себе смотреть. Вместо этого она намеренно сосредоточилась на Виего. Он сидел в дальнем углу, почти в тени, и мягко улыбался. Его улыбка не делала легче, но была удобной точкой фокусировки — на ней можно было удержать взгляд, чтобы не утонуть в собственных мыслях. Когда ей задавали вопросы, она отвечала. Голос её звучал чётко, ровно, без колебаний. Она знала, что говорит убедительно. Каждый ответ был выверен — не потому, что она думала, а потому что это было заучено, натренировано, встроено в неё годами подготовки. И вдруг вопрос обратили к Вай. Ничего серьёзного — пустяк, почти нелепица. Кейтлин даже не уловила сути, но заметила, как напряглась девочка. И тогда, едва заметно, коротким движением, она кивнула ей. Незаметная поддержка, почти знак глазами: «Ты справишься». А внутри Кейтлин бушевало желание исчезнуть. Исчезнуть отсюда, из этого зала, из-под света ламп, из-под пристального взгляда десятков глаз. Прекратить этот бессмысленный обмен словами. Каждый задающий вопрос ждал лишь одного — услышать ложь. Утешение. Фразу, что всё скоро наладится. Но Кейтлин знала: это не так. Ничего не наладится. Никогда. Всё, что можно — это пережить сегодняшний день. Сегодняшнее «плохо» станет завтра чуть иным «плохо», и так бесконечно. Она всё равно говорила. Улыбалась, поднимала взгляд, делала паузы в нужных местах. Она играла роль. Роль, к которой её готовили с детства. Роль, которая сидела на ней идеально, как дорогой костюм, пошитый по мерке. Но сегодня впервые она ясно ощутила: это чужая одежда. Чужая жизнь. Чужая роль. Она лишь актриса, вынужденная изображать то, во что сама не верит. И, взможно, никогда не верила.***
Машина плыла по мокрой мостовой, колёса шуршали по асфальту, разрезая тонкие ручейки дождя. Салон был наполнен приглушённым гулом мотора и едва заметным запахом выхлопа, который пробирался внутрь через неплотные стыки. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным усталостью и чем-то чужим — будто напряжение трёх человек тоже имело свой запах. За рулём сидела Грейсон. Её спина чуть прогнулась, словно усталость давила на плечи. Военная форма, выглаженная до идеала, теперь казалась слишком жёсткой для её тела. Она держала руль обеими руками, пальцы крепко впивались в кожу обода, и лишь иногда она позволяла себе медленный выдох, который вырывался сквозь сжатые губы. Под глазами залегли тени, и взгляд её был прикован к дороге — прямой, сосредоточенный, но отрешённый. Сзади — Кейтлин и Вай. Они сидели так близко и в то же время так далеко, что расстояние между ними казалось пропастью. Вай устроилась полубоком, одна нога выставлена вперёд, пальцы барабанили по колену рваным ритмом. Она смотрела в окно, где дождевые капли стекали вниз, соединяясь и разрываясь, будто тоже искали дорогу. Лицо её оставалось напряжённым, в скулах играла непривычная жёсткость, а глаза прятали всё остальное. Кейтлин сидела прямо, как будто внутри неё была вмонтирована стальная ось. Трость стояла рядом, ортез сжимал её руку, напоминая о себе в каждом движении. Внутри же она была далека от идеальной прямоты: старый страх жёг, мысли путались, усталость давила так, что дыхание становилось неровным. Конференция закончилась успешно — лучше, чем многие рассчитывали. Но не так безупречно, как хотела она. А если не идеально, значит плохо. Значит — вина её. Конечно её. Она повернула голову. Вай в свете фонарей выглядела отстранённой, будто всё происходящее не имело к ней отношения. Кейтлин заставила себя заговорить, голос звучал ровно, хотя сердце колотилось: — Сегодня ты показала себя хорошо. Ты должна собой гордиться. Я горжусь. Вай повела плечом, даже не посмотрев на неё: — Может быть. На губах Кейтлин появилась короткая усмешка, слишком натянутая, чтобы быть настоящей: — Я не стану повторять это, чтобы потешить твоё эго. И тогда Вай повернулась. Медленно, без привычной смущённости. Взгляд её был прямым, глубоким, серьёзным. Так на Кейтлин она ещё никогда не смотрела — без робости, без тени сомнений. Только твёрдое, спокойное «спасибо». Одно слово, сказанное так, что оно прозвучало громче любой речи. И сразу — снова к окну, к дождю, к отражению фонарей. Кейтлин почувствовала, как губы сами собой сжались в тонкую линию. Внутри поднялась вина, липкая, размытая, без формы. За что? За то, что не сказала мягче? За то, что сказала лишнее? Или за то, что вообще сказала? Она отвернулась, уставилась в своё окно, где дождь ломал её отражение, превращая лицо в чужую маску. «Почему жить так сложно?» — подумала она. И ответа не было.***
Особняк встречал их тяжёлым, почти вязким молчанием. Огни ламп в коридорах горели мягко-жёлтым светом, оставляя в углах густые тени. Воздух пах пылью старого дерева, полиролью и чем-то сладким — наверное, травами, что Фелиция любила ставить в вазочках по комнатам. Всё вокруг будто старалась скрыть напряжение гостей, приглушить их шаги и голоса. Кейтлин вошла первой. Её шаги гулко отдавались о мраморный пол холла, трость чётко щёлкала при каждом движении. Но сама она будто плыла сквозь дом, не замечая ничего и никого. Ни Грейсон — уставшей, но собранной. Ни Вай — настороженной, чуть сгорбившейся, словно она всё ещё ждала удар в спину. Лишь короткое движение трости, как холодное отсечение: — Подготовь гостевую комнату для Грейсон. Я хочу побыть одна. Ни взгляда, ни паузы, ни благодарности. Сухо, отрывисто. И сразу наверх, туда, где двери закрывались резко, как железные. Фелиция сначала шагнула было за девушкой, но тут же замерла. Тяжёлый вздох, и она повернулась к Вай. В её глазах ещё горело возбуждение: — Я так горжусь тобой, доченька! Ты была чудесна. Я видела всё по телевизору. Боже, сердце у меня чуть не выскочило! Она говорила и говорила, обступая Вай с тёплой материнской суетой. Но Вай отвечала отрывисто. — Спасибо… мама. — её голос звучал ровно, но слишком холодно для благодарности. Улыбки не было. Только сухой отклик, как будто чужие слова. Фелиция почувствовала это. Сначала попробовала ещё раз — осторожнее, теплее, но в итоге смолкла, и лишь глаза её, тёмные и тревожные, следили за Вай дольше, чем нужно. Потом она просто ушла на кухню. Грейсон осталась стоять. Она смотрела, как Вай медленно, будто с усилием, стягивает с себя пиджак, затем жилетку. Сбрасывала их на диван, словно тяжелую броню. Тело её рухнуло на подушки так, будто силы внезапно покинули её. Руки закрыли лицо, пальцы вцепились в виски. Плечи мелко дрожали, но не от слёз — от накопившейся усталости и внутреннего давления. Грейсон неспешно сняла военную форму, аккуратно повесила её на вешалку у двери. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным. Лишь потом она подошла и села в кресло напротив дивана. Некоторое время просто смотрела на Вай, не торопясь с вопросами. — Что происходит? — наконец спросила она, голосом низким, спокойным, как хрипловатый рокот. Вай отняла руки от лица. Тёмные круги под глазами, сжатая линия губ, глаза — остекленевшие, пустые. Она пожала плечами: — Я сама не знаю. Грейсон вытянула ноги, позволила себе откинуться назад. Веки её опустились на секунду, и казалось, сон вот-вот подхватит её. Но нет. Она снова открыла глаза, посмотрела прямо в Вай и сказала: — Эмоции — главный враг в политике. Даже если у тебя есть сомнения насчёт Кейтлин, держи их при себе. Показать ей — значит рискнуть потерять всё, что у тебя есть и могло бы быть. Все вопросы нужно решать словами, как взрослые люди. Эти слова прозвучали как предупреждение. Чётко, без лишних эмоций. Вай вздохнула, медленно, тяжело. На миг в её глазах мелькнула уязвимость, но она тут же спрятала её за скупым кивком. — Спасибо за совет. Но я разберусь сама. Она поднялась, не оглядываясь, и пошла к своей комнате. Дверь закрылась тихо, но глухо, как точка в конце письма. Грейсон осталась одна. Сидела неподвижно, слушая, как дом снова погружается в тишину. Лишь потом позволила себе закрыть глаза.***
Кейтлин снова лежала в постели, глядя в темноту. Потолок давил, тишина скребла по нервам, а сон словно издевался над ней — стоял рядом, но не подходил. Сколько ночей подряд одно и то же. Чёртово бессилие. Она резко перевернулась на бок, потом на спину, потом снова на бок. Всё бесполезно. Стиснув зубы, она села, медленно, сдержанно, словно боялась разбудить тьму. Правой рукой поправила ночной ортез, ремни привычно скрипнули. Она не брала трость — сил тащить её не было. В одной тонкой пижаме, босая, она спустилась вниз по лестнице. Каждый шаг отзывался тупой болью в ноге. Хромота была сильнее обычного, и каждый метр давался с трудом, но останавливаться — значит признать поражение. На кухне царил полумрак. Только луна пробивалась сквозь стекло, серебряным пятном ложась на плитку. Кейтлин зашла, пошарила по шкафчику, достала кружку и бутылку молока. Одной рукой — нелепо, неловко — открыла, налила, пролив пару капель на столешницу. Поставила в микроволновку, нажала кнопку. Кружка закрутилась, свет лампочки внутри тускло выхватил белую пену молока. Кейтлин смотрела, как оно вращается, будто в этом круговороте было хоть что-то стабильное. Позади — шаги. Она узнала их сразу. Даже не повернулась. Лишь чуть склонила голову, как будто стыдясь того, что её застали. — Не спишь? — тихо спросила Грейсон, зевая. Её голос был уставшим, но не резким — тёплым, мягким. Она подошла, налила себе воды, глотнула и посмотрела на Кейтлин. — Ты знаешь… если держать всё внутри, оно однажды прорвётся. И будет хуже. Кейтлин усмехнулась — коротко, резковато, с горечью. — Выпускать? — её голос дрогнул. — Ты серьёзно думаешь, что я могу позволить себе… Она осеклась. Микроволновка пискнула. Она достала кружку и тут же обожгла язык первым глотком. Сморщилась, тихо выругалась и поставила кружку на стол. — Я… думала, — сказала Кейтлин после паузы, почти шёпотом, — что после войны… будет иначе. Что можно будет вздохнуть. Жить. Просто жить. Но… — она судорожно втянула воздух, — всё, что я любила, пропало. Семья. Вера в людей. Даже… свобода. Ком в горле мешал говорить. Кейтлин отвернулась, стиснув зубы, но слёзы всё равно прорвались. Она резко провела ладонью по щеке. — Этот дом… — голос дрогнул. — Он всегда был полон. Теперь пуст. Даже с Фелицией. Это не то. Никогда уже не будет то. Грейсон молчала. Лишь чуть наклонила голову, внимательно слушая. — Работать… всё труднее, — Кейтлин криво усмехнулась. — Как можно работать… с одной рукой? С одной ногой? Я — инвалид. И это правда. Она сжала кружку так, что побелели пальцы, но не стала пить. Её голос упал, превратился почти в исповедь: — Но Вай… — пауза, длинная, как вечность. — Она… убирает тьму. Даже ту, что не может убрать Скай с ребятами. Просто улыбается — и внутри становится… легче. На глаза снова навернулись слёзы. Кейтлин закрыла лицо ладонью. — И мне это не нравится, — хрипло призналась она. — Я не хочу никого подпускать ближе. Никого. Я должна держать дистанцию, как ее начальник хотя бы. Но когда она… сама сделала шаг назад, я почувствовала себя… отвратительно. Как будто меня… бросили. Хотя я сама должна была держать её на расстоянии. И её шаг был просто ничтожным. Посто капелька холодности. А я уже виню себя в чём-то. Она резко отошла, зацепилась за край стола, удержала равновесие. Хромая, пошла к двери. Остановилась, не оборачиваясь: — Я не знаю, как с этим жить. Не знаю, что думать. Я не понимаю, что со мной. Но оно жрёт меня изнутри. Иногда я просто хочу… забыть обо всём. Вернуться назад. И улыбнуться… без боли. Сказала — и ушла. В кухне остался запах молока и тишина. Грейсон стояла, держа стакан, и не сделала ни глотка. Она смотрела на дверь, сжатые губы выдавали то, чего она не сказала вслух. А в тени коридора стояла Вай. Прижалась к стене, дышала едва слышно. Сердце стучало, как сумасшедшее. Она слышала всё.***
Четверг
***
Кейтлин не понимала, что именно пошло не так. Казалось, всё рушилось тихо, незаметно — и вот уже Вай почти перестала бывать в её доме. Там, где раньше оставались разговоры до поздней ночи, короткие улыбки и привычное ощущение присутствия, теперь остались только формальные реплики: пара слов о совещаниях, сухие комментарии о планах, быстрый обмен документами. Вай теперь брала копии с собой, уходила к себе, писала отчёты в одиночестве и возвращала их Кейтлин уже готовыми, будто показывая, что их личное общение больше не требуется. Кейтлин, конечно, заметила это сразу. Однажды она рискнула спросить, осторожно, почти шёпотом: «Почему?» Ответ Вай был коротким, сжатым, чужим: «Экзамены». И всё. Без объяснений, без интонаций. Каменная стена, за которой Кейтлин не было места. Она не стала настаивать. Сдержала себя. Хотя сердце сжималось, а внутри поднималась паника — внезапная, необъяснимая. Она боялась оказаться слишком настойчивой, слишком близкой, боялась спугнуть. Но больше всего её пугал сам этот страх. Откуда он вообще взялся? Почему она, человек, привыкший держать под контролем куда более опасные ситуации, вдруг оказалась парализована перед тенью, которую оставляла Вай своим молчанием? Дни опять стали серыми. Дом, в котором всегда кипела работа, теперь был слишком тихим. Стены будто глушили шаги, часы тикали громче обычного. Кейтлин сидела в кабинете за завалами бумаг и не слышала ничего, кроме собственного дыхания и скрежета пера по бумаге. Она сама попросила Виего дать ей неделю покоя — без встреч, без разговоров, без новых задач. Своим друзьям написала, что у неё завал, что работы невпроворот, и потому она не сможет отвечать. Она курила. Слишком много. Чуть ли не по пачке в день. Сигареты становились единственным способом сбить дрожь внутри. Она садилась у окна, вытягивала ноги, зажимала сигарету в пальцах и смотрела, как тонкая струйка дыма тянется к потолку. Иногда ей казалось, что если выкурить ещё одну — станет легче. Но легче не становилось. Каждый раз, когда в мыслях всплывало имя «Вай», у неё будто бы перехватывало дыхание. В груди что-то болезненно сжималось, руки начинали дрожать. Это чувство не было простым — не только тоска, не только злость. В нём было всё: и страх, и обида, и странная надежда. Оно било изнутри, как птица, запертая в клетке, и чем сильнее Кейтлин пыталась его заглушить, тем яростнее оно рвалось наружу. Она ловила себя на том, что смотрит в пустоту и слушает тишину. И в этой тишине ей было невыносимо тяжело.***
Склад встречал её тишиной и пустотой. Огромное пространство дышало запустением: в трещинах бетона росли редкие сорняки, пыль клубилась от любого движения, запах сырости и ржавого железа был таким густым, что он будто лип к коже. С потолка свисали цепи, еле заметно покачиваясь, а издалека слышалось кап-кап воды — как равнодушный метроном, отсчитывающий время до чего-то неприятного. Кейтлин стояла, прислонившись к колонне, будто сама была её частью — неподвижная, худая, будто выточенная из усталости и боли. Чёрное худи закрывало плечи, джинсы висели на ней мешком, словно она носила чужую одежду. Она сильно похудела: лицо вытянулось, скулы заострились, тень под глазами отдавала болезненным серым. Жизнь в последние недели лишила её привычной энергии и блеска, оставив только сухую выносливость. Под худи она чувствовала оружие — глухую тяжесть металла, такую привычную, что оно казалось её вторым дыханием. Всего одно движение — и оно в её руке, прохладное и готовое к делу. Эта мысль давала покой. Она поправила капюшон, прикрывая глаза тенью, и достала сигарету. Щелчок зажигалки — короткая вспышка осветила её лицо. Голубые глаза блеснули холодным светом и тут же спрятались обратно в темноту. Левая рука, заключённая в ортез, тянула, будто тяжёлый груз. Она ненавидела его — этот неуклюжий каркас, каждый день напоминавший о слабости. И мечтала о дне, когда Виктор скажут: «Сними навсегда». Но трость, что покоилась у её бедра, уже была её частью. От неё не избавиться. Она — вечный след её решений. Кейтлин глубоко вдохнула, пропустив горький дым через лёгкие. От него стало чуть легче, будто весь груз отступил хотя бы на вдох. Она выдохнула, и струйка дыма растворилась в воздухе склада. И в этот момент послышались шаги. Гулкие, уверенные, но всё же подростковые — слишком лёгкие, чтобы быть взрослыми, но слишком тяжёлые, чтобы быть безобидными. Пятеро. Они входили в зал, и эхо множило их, будто их было больше. Они выглядели так, словно вырвались прямо с подворотни. На каждом была та самая красная куртка с криво нарисованным львом — символом их уличной шайки. Но глаза… глаза больше не были воспалёнными, затуманенными дурью. Теперь они были ясными, резкими, и это делало их опаснее. В руках у них блестели кастеты, ножи, короткие дубинки — всё дёшево, но достаточно, чтобы оставить после себя кровь. Они замерли напротив неё полукругом, молча. Скай бы сказала — «псы, которые ждут команды». Кейтлин снова затянулась и уставилась прямо на главаря. Высокий, жилистый, с лбом, расчерченным свежим шрамом. Волосы спутанные, на лице подростковая угловатость, но в глазах — желание доказать, что он уже взрослый. Он шагнул ближе, и воздух ударил в нос тяжёлым запахом пота, дешёвого мыла и невыстиранной ткани. Она не шелохнулась. Двое начали обходить её по дуге, словно проверяя границы. Их шаги скрипели по бетону, и каждый звук резал ухо. Кейтлин бросила окурок на пол. Искры прошли по пыли, но она даже не потрудилась придавить его подошвой. Это был знак. Тишина натянулась, как верёвка. Она знала правила: первым заговорить — значит показать слабость. Главарь шагнул ещё ближе, щурясь. Но вдруг один из его ребят — худой, с торчащими ушами, зубы кривые и жёлтые, — внезапно чихнул. Громко, резко. Эхо ударило по складу, как выстрел. Все головы повернулись к нему. Парень втянул голову в плечи и попятился назад, краснея. Главарь процедил сквозь зубы ругательство, затем снова повернулся к Кейтлин. — Ну? — голос хриплый, молодой, но с претензией. — Зачем позвала? Она оттолкнулась от колонны, положила трость в правую руку. Каждый шаг её был неровным, хромым, но уверенным. Звук трости — цок-цок — отдавался по складу, как отсчёт. Главарь метнул взгляд на своих и махнул рукой: оставаться. И пошёл за ней. Они шли вдоль стены. Она впереди — ровная, будто её не интересует, что за спиной пятеро с ножами. Он чуть позади — настороженный, злящийся, но и любопытный. Кейтлин остановилась. Обернулась. Её взгляд был холодным, спокойным. Как будто перед ней не подросток с оружием, а просто фигура на доске. Пешка. — Я знаю, — сказала она тихо, но склад будто ожил от её голоса. — Вас подобрали. Главарь фыркнул, дёрнул плечом. — Тебя это не касается. Кейтлин слегка склонила голову, наблюдая, как у него дёргается скула. — Ошибаешься. — Её голос звучал ровно, даже мягко. — Это касается меня. Очень даже. Потому что мне нужна помощь.***
Камилла ходила туда-сюда по длинному коридору, будто шаги могли вытряхнуть из неё тревогу. Правая рука — та, что пострадала от выстрела — пульсировала, гноящий след под бинтом жег и зудел одновременно, словно напоминал о каждом неверном движении. Она почти физически ощущала, как этот след живёт собственной жизнью, как если бы его нельзя было спрятать даже под лучшим бинтом. К врачу идти было невозможно — приказ был железным, а страх перед нарушением его сводил с ума. Каждый её шаг отдавался болью в ноге, плечо под плащом ныло, но Камилла шла. Она жадно предвкушала встречу с советницей и её помощником — каждым вздохом, каждым взмахом пальцев мысленно просчитывала, как закончить работу до конца, как заставить хозяйку простить все её прошлые ошибки. Она фыркнула себе под нос, а потом тихо рассмеялась — смех был коротким, резким, почти безумным. «Чёрт, мой план совершенен», — думала она, и еле держалась, чтобы не сорваться в истеричный смех. Она представляла каждую деталь: как помощники подхватят её замысел, как они будут действовать как продолжение её собственной воли, как каждый шаг, каждая тихо сказанная фраза будет точным давлением на слабые места Кирамман. Она уже посеяла сомнение в стажёре, заставила Кейтлин обратиться к её вечным должникам — маленькая искра, но живая, и она точно разгорится. Камилла остановилась на мгновение, сжала кулак, ощущая, как напряжение прожигает её изнутри. Её глаза блестели, дыхание сбилось, но в этом хаосе и боли пряталась сладкая, почти наркотическая уверенность: «Никто не сможет меня остановить. Никто». Каждый нерв тела отзывался на это безумие, она чувствовала его в спине, в ногах, в пальцах, в каждом вздохе. Она знала, что не остановится. Её цель была ясна: заслужить прощение, вернуть благосклонность. И если для этого нужно было манипулировать, давить, терпеть боль и страх — пусть будет так. Внутри всё горело: смесь страха, решимости и неутолимого желания доказать свою ценность. Она была готова идти до конца.***
Воскресенье
***
Ресторан был не просто дорогим — он был выстроен как витрина, как демонстрация изысканной власти. Зал с высокими потолками, массивные хрустальные люстры, каждая из которых давала мягкий тёплый свет, отражающийся в зеркалах с золочёными рамами. Белоснежные скатерти лежали на столах так ровно, словно их только что разгладили утюгом. В воздухе витал тонкий запах вин, подаваемых здесь десятилетней выдержки, и цветов, расставленных в прозрачных вазах. Музыка — живая, но приглушённая — струнный квартет где-то в глубине зала играл для всех и ни для кого. Кейтлин сидела в углу у панорамного окна, через которое проглядывались огни города. Стекло слегка отражало её силуэт: женщина в строгом идеально скроенном костюме, безупречно собранная, сдержанная. Со стороны она выглядела воплощением уверенности и власти. Но вся эта выверенная картина рушилась изнутри. Она сняла ортез — он уродовал линии костюма. И теперь платила за это. Левая рука лежала на столе, словно чужая, тяжелая и бесполезная. Боль была тягучей, липкой, она разливалась от плеча к пальцам, не давала покоя ни на секунду. Даже сильное обезболивающее, которое она ввела себе перед выходом, не заглушало её полностью — только убирало остроту. Каждый вдох, каждое движение отдавалось в теле резью. Она знала: завтра Виктор посмотрит на неё и убьёт взглядом за эту глупость. И он будет прав. «Сама себя убью раньше», — холодно отметила Кейтлин, поднося к губам бокал воды и стараясь не задерживать дыхание слишком заметно. Двери зала открылись. Она увидела их сразу. Мужчина. Высокий, хорошо сложенный, с той самой ленивой уверенностью в каждом шаге, которая раздражала сильнее всего. Его костюм сидел безупречно, но не строго: он носил его с намеренной небрежностью, как будто показывал, что может позволить себе плюнуть на правила. Лицо ухоженное, ухмылка самодовольная, в глазах хитрый прищур — взгляд игрока, уверенного в своей победе ещё до начала партии. За ним — девушка. Она будто скользнула внутрь, лёгкая, изящная. Её платье сияло глубоким оттенком, тонкая ткань обтекала фигуру, подчёркивала каждый изгиб. Движения её были мягкими, плавными, но слишком тщательно отрепетированными. Она улыбалась так, что это напоминало улыбку из рекламы: широкую, безупречную, и оттого пустую. Они сели к её столику. Никаких приветствий. Мужчина сел напротив, сложил руки, и его губы растянулись в хищной полуулыбке. Девушка заговорила сразу. Её голос был звонким, чуть слишком высоким для спокойного зала, слова сыпались без остановки. Она то обращалась к Кейтлин, то к мужчине, то щебетала о какой-то ерунде — о платье, о свете, о вине. Пустота, одетая в яркий шелк. Кейтлин же сидела неподвижно, её глаза резали, как ножи. Она смотрела на мужчину так, что в этом взгляде не было ни терпения, ни гостеприимства. Только холод и раздражение. Тот в ответ лишь пожал плечами, мол, так будет. Кейтлин сделала вдох, и её рука — больная, неуклюжая — «случайно» задела стакан с водой. Хрусталь перевернулся, и прозрачная дуга брызг легла прямо на идеальное платье девушки. Та вскрикнула, отпрянула, но всё равно поймала струю — тёмное пятно разошлось по ткани. — Простите… — Кейтлин произнесла так почти искренне, что это даже звучало правдоподобно. — Подойдите к бармену и скажите, что вы от меня. Он вам поможет. Девушка моргнула, будто взвешивая — злиться или нет, но в итоге просто кивнула и направилась в сторону дамской комнаты. Спокойно, словно это было чем-то совершенно обыденным. Они остались вдвоём. Мужчина перестал улыбаться. Лицо его было каменным, а в глазах мелькнуло раздражение. Кейтлин смотрела на него холодно, в упор. — Кайл Барн, если ты надеялся, что появление… — она выдержала паузу, явно подбирая слово, — настолько неумелой эскортницы позволит избежать обсуждения долга, то ты ошибся. Слово ударило, как выстрел. Мужчина вспыхнул. — Она не шлюха! Кейтлин приподняла бровь, едва заметно. В её лице не было ни извинения, ни интереса. — Мне совершенно всё равно, кем именно она является. Мужчина фыркнул, откинувшись на спинку стула. В его движении чувствовалась досада, будто его выставили ребёнком в игре для взрослых. Он скривился, наконец-то заговорив серьёзно: — Чего ты хочешь, Кирамман?Пятница
***
Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Дом встретил мягким светом, запахом лимонника и прогретых стен. Всё было по-прежнему — слишком по-прежнему, как будто город не держал Кейтлин на прицеле. Как будто боль не сжимала плечо с каждым шагом. Фелиция выглянула из кухни — в штанах и серой футболке с яркими надписями. Заметив Кейтлин, сразу вышла навстречу. Без слов — просто подошла ближе, взгляд скользнул по руке, по ноге, по тому, как та едва держит себя прямо. — Кейт… — голос тихий. — Все плохо? — Всё нормально, — Кейтлин улыбнулась, но только уголком губ. — Дашь телефон? Фелиция молча протянула его. Её пальцы коснулись руки Кейтлин — осторожно, будто хотела проверить, не дрожит ли. — На кухне есть суп. И рагу. — Спасибо, Фелиция. Позже. Кейтлин прошла в гостиную, опустилась на диван с выдохом, как будто из тела вышел воздух. Набрала номер, поднесла телефон к уху. Пауза. — Здравствуйте. У меня засорился унитаз, — спокойно сказала она. — Нужно срочно прислать кого-то. Пауза. Она слушала, взгляд в одну точку, почти стеклянный. — Я не хочу ждать. Это мешает. Очень. Пауза. — Хорошо. Я буду ждать. Поторопитесь. Щелчок. Она сбросила вызов, положила телефон рядом, выдохнула. Тишина. Фелиция смотрела на неё, нахмурившись, но без давления. Просто стояла, в своём обычном уюте, и рядом с ней всё казалось на минуту мягче. — Спасибо, — сказала Кейтлин, возвращая ей телефон. — И прости за странный звонок. — Я не лезу, — ответила Фелиция. — Но если кто-то придёт, и я должна уйти… Кейтлин подняла взгляд. — Только Вай остаётся. Всё остальное — наверху. Хорошо? — Хорошо, — кивнула та. — Если что, зови. Я рядом. Она сжала здоровое плечо Кейтлин — коротко, но крепко — и, обняв дочь и прошептав что-то на ухо, ушла наверх. Лестница скрипнула мягко, и снова всё затихло. Вай всё ещё стояла у стены, как гость, которого не звали. На лице — ничего. Почти. Тревога — да. Но и что-то ещё, что сразу нельзя было как-то обозначить. Кейтлин посмотрела на неё — прямо, спокойно. Но голос ее был мягким, почти успокаивающим. — Сейчас ты увидишь человека, которого я не впускаю в дом без причины. Пауза. — Он странный и на него очень сложно выйти. Но знает слишком много, чтобы им пренебрегать. Вай не ответила. Но шагнула чуть ближе.***
Прошло семь минут. В доме стояла тишина, будто всё вокруг затаилось. Потом — стук в дверь. Три чётких удара. Пауза. Ещё три. Ровный, отрепетированный ритм, похожий на военный сигнал. Кейтлин поднялась медленно, будто не торопилась не потому, что болело, а потому что не собиралась показывать, что болит. Трость ударялась о пол с привычной твёрдостью. Она подошла к двери, повернула замок и открыла. На пороге стоял человек — ростом выше неё, в рабочем комбинезоне с выцветшим логотипом сантехслужбы на груди. Лицо скрывали капюшон и медицинская маска. В руке он держал небольшой ящик с инструментами. От него пахло маслом, медью и недавним дождём. — Поздновато вы, — проворчал он в полголоса. — Всегда всё в последний момент, да? Кейтлин не ответила. Просто отступила в сторону. Он вошёл, не дожидаясь приглашения. Дверь за ним захлопнулась, и звук отдался глухо, как щелчок предохранителя. Он сбросил ящик на пол и, не меняя темпа, стянул капюшон и маску. Лицо под ними оказалось — чужим. Изломанным. Левая половина — будто оплавлена. Кожа шла тяжёлыми рубцами, тянущимися до шеи. Один глаз отсутствовал, вместо него — плоский чёрный линзовидный протез с ярко-оранжевым зрачком в виде точки, свет почти не отражал, казался мёртвым. Вай напряглась. Её плечи чуть приподнялись, словно она готовилась броситься вперёд. Но Кейтлин осталась спокойной — даже не моргнула. Она уже снова опустилась на диван. Мужчина бросил короткий взгляд на Вай, но не остановился. Прошёл дальше, как будто знал дом. Потом повернулся и, глядя на Кейтлин, спросил хрипло: — В чем, собственно, засор? Кейтлин медленно опустилась обратно на диван. Пальцы легли на трость. — Вай, — сказала она негромко, не глядя, — это Силко. — Силко, — перевела она взгляд, — познакомься, это Вай. Он повернулся и протянул руку. Вай, сдерживая пульс, протянула свою. Его хват был твёрдый. Молниеносный. Затем он вернулся к Кейтлин. — На меня точат зуб, — сказала она, когда руки разъединились. — Те, кто должен был уже сгнить под землёй. Он усмехнулся — уголком рта, где рубцы были не такими глубокими. — Ты уверена, что не хочешь, чтобы тебя просто отпели с почестями? Было бы дешевле. — Силко, — спокойно сказала Кейтлин, — я не торгуюсь. Я даю задание. Она перевела взгляд на Вай, предупреждающий, потом снова на него: — Найди Брайер. Он скрестил руки. Грудь чуть приподнялась, и на секунду казалось, что он собирается спорить. Но потом спросил: — Сроки? — Две недели. Максимум. Силко кивнул медленно. — Это будет стоить. У меня не бездонный город. Кейтлин подалась вперёд. Спокойно, почти без угрозы, но точно: — Напомни, сколько стоит то, что я тебе спасла? Он засмеялся. Коротко. Глухо. Как будто кашлянул дымом. — Достаточно. Просто не привык к тому, что ты напоминаешь о таком в лоб. Обычно ты играешь тоньше. — Сейчас не время для игры, — тихо сказала она. — Сейчас — время долга. — Насколько я знаю, ты уже заставила всех бедняжек вернуть тебе старые должки за последнюю неделю. — Ничего не поделать. Он подошёл ближе и сел на край кресла напротив неё. Вай не двигалась, стояла у стены, почти растворившись в ней. — Как тебе твой новый кабинет в Совете? — спросил Силко, будто между делом. — Стул крепкий. А мама больше не комментирует мои решения. Он кивнул, чуть наклоняясь вперёд. Положил руку ей на колено — почти по-отцовски. — Не буду говорить, что верю в тебя. Оба знаем, что вера в нашем деле — самый дохлый номер. Она едва заметно закатила глаза и повернулась к Вай. — Когда я уйду, она займёт моё место. Уже сейчас — мой человек. Полностью. — Но внутри Кейтлин — боль. Вай всё ещё избегала её и разговоров. Силко взглянул на Вай внимательно. Долго. — Уверена? — спросил он. — Абсолютно, — отрезала Кейтлин. Он наконец повернулся к Вай. — И что ты будешь делать с Зауном, девочка? Вай молчала, но Кейтлин посмотрела на неё и мягко кивнула. Это дало нужную опору. — Заун — мой дом. И я не буду действовать против него. Силко прищурился. Потом медленно выпрямился. — Напоминаешь мне одну девчонку. Только она была чуть более дерзкая. Кейтлин усмехнулась. Он направился к выходу, уже натягивая маску и капюшон. Подхватил ящик и обернулся: — Я ещё вернусь. Надо будет обсудить с Вай, как мы играем. Если ты не против? — Не планирую мешать. У неё — свой голос, — ответила Кейтлин. Он кивнул, уже взялся за ручку двери, но остановился. — Тебя всегда спасало одно — ты оказывалась там, где быть не должна, и находила там людей. — А тебя — то, что ты видел в людях не фамилии, а имена. Его уголки губ дрогнули. — Кстати, твои подростки продержались пятнадцать минут. Выдали обо всём. Кейтлин усмехнулась. — Проведи с ними беседу. Но так, чтобы не врали мне и не бросались толпой, когда я приду за тобой в следующий раз. — Идиоты, — фыркнул он. — Только не убивай их, — улыбнулась она. — Как ни крути, они всё ещё наше будущее. — Убитое будущее. Он усмехнулся, открыл дверь и сказал нарочито громко: — И, пожалуйста, меньше бросайте тряпки в унитаз. Засоры потом адские. — Обязательно, — фыркнула она. Дверь закрылась. Кейтлин обернулась к Вай. Та всё ещё стояла, не шевелясь. — Вот, — сказала Кейтлин почти спокойно. — Это твой первый потенциальный союзник. Вай только кивнула. Лицо было всё ещё напряженным. Кейтлин прошла мимо, бросила через плечо: — Добро пожаловать в большую игру. До завтра. Она медленно начала подниматься по лестнице. — Кейтлин… — немного неуверенно проговорила Вай. Кирамман остановилась. Очень медленно повернула голову в сторону девушки. — Что? — тихо, почти с опаской. Вай сделала глубокий вдох. — Мне нужно тебе кое-что сказать про советника Шулу.
