Жизнь После Смерти LAD

      Грузовик гудел, раскачиваясь на ухабах, и металлические борта дребезжали, словно подыгрывая ровному гулу мотора. Воздух был густой, пах маслом, пылью и потом. Вай сидела на самом краю кузова, свесив ноги наружу, и чувствовала, как прохладный ветер бьётся о лицо, цепляется за волосы, спутывает их в беспорядке. Солнце уже клонилось к закату, пряча свои лучи за верхушки деревьев — темнеющий лес редел, и за ним вдалеке уже виднелись выжженные, ровные поля, где недавно проходила линия фронта.       В кузове стоял гомон. Кто-то громко смеялся, кто-то ругался, шлёпая карты о колено. Несколько ребят спорили о том, сколько раз нужно пожарить консервированное мясо, прежде чем оно станет съедобным. Запах дешёвого табака и горелой бумаги плавно смешивался с солёным потом и бензином. Но всё это будто не касалось Вай. Она сидела чуть в стороне, уставившись в дорогу, и слушала не их голоса, а гул собственных мыслей.       В голове роилось — шумно, тяжело, будто целый рой ос. Кейтлин. Её лицо вставало перед глазами так отчётливо, что Вай казалось — стоит лишь обернуться, и она будет сидеть рядом, подперев подбородок рукой, с тем же спокойным, почти насмешливым взглядом. И от этой мысли внутри всё сжималось.       Какая же Вай идиотка… как же всё глупо вышло.       Плечо вдруг дрогнуло — кто-то похлопал. Вай чуть вздрогнула, обернулась. За ее спиной сидел парень с открытым лицом и почти детской улыбкой — абсолютно без волос, без бровей, даже ресниц. Майк Стивенс. В первый день он сам сказал, что это алопеция, и добавил с такой лёгкостью, будто говорил о цвете глаз.       — Эй, — он протянул колоду карт, перемотанную резинкой. — Хочешь с нами? Третьего не хватает, а Эмили уже жульничает, — добавил он с нарочито обиженным видом.       Рядом с ним сидела Эмили Лонг — высокая, рыжая, с веснушками и внимательным взглядом. Она подмигнула Вай, поправляя закатанный рукав.       — Давай, нам нужен кто-то, кто будет проигрывать красиво.       Вай замялась, почесала затылок, чувствуя, как щеки чуть предательски нагрелись.       — Я ужасно играю в карты, — пробормотала она, глядя на колоду.       Майк засмеялся коротко, тепло:       — Так тем лучше. Начнём с малого. А то ты у нас вечно как призрак — сидишь, молчишь. Пора уже участвовать в жизни взвода.       Его слова прозвучали без укора — скорее как предложение, как спасательный круг, брошенный в мутную воду ее выбранного одиночества. Вай чуть улыбнулась, вздохнула и взяла колоду из его рук. Карты были потёртые, краешки заломлены, но в них было что-то уютное, человеческое.       — Ну ладно, раз вы так просите, — пробормотала она, стараясь скрыть смущённую улыбку.       — Вот так-то! — радостно отозвался Майк, хлопнув ладонью по колену. — Учти, мы играем не на деньги. Только на гордость.       Эмили фыркнула, усмехнувшись:       — Лжёт. Каждый раз, как выигрывает, требует, чтобы я носила его флягу до конца дня.       Майк закатил глаза. Вай тихо рассмеялась — первый настоящий смех за весь день. Она начала тасовать карты, чуть неловко, движения были неуверенными, но живыми.       Ветер усилился, трепал рукава, уносил смех. Лес позади окончательно растворился в синеве.

***

      Кейтлин сидела на старой скамейке у своего бывшего дома — той самой, где краска облезла с краёв, а доски под руками шершавили кожу. Дом стоял тихий, тёплый от заката, будто и не прошло этих лет. Маленький, двухэтажный, почти игрушечный, он выглядел как странное воспоминание, случайно материализовавшееся из прошлого. На фоне Кирамманского поместья — ничто, но когда-то он казался ей всем миром.       Она выбрала его, когда решила, что хочет быть взрослой. Без родителей, без постоянного контроля, без бесконечных взглядов слуг, ловящих каждое её движение. Только она. И — конечно же — охрана, где-то за забором, всегда в тени. Она не была глупой, просто упрямой.       Пахло старыми досками, солнцем и пылью. Воздух стоял неподвижно, как будто само время вокруг неё замедлилось. Всё было до боли знакомым — скрип крыльца, облупившаяся краска на перилах, едва слышное гудение ветра в ставнях. Всё это она когда-то любила. И ненавидела.       Она прожила здесь восемь лет.       Три — не одна.       Сэм.       Имя поднялось где-то из глубины, спокойно, без прежней остроты.       Когда-то оно звучало в груди Кейтлин как выстрел — коротко, резко, больно.       Теперь — просто шорох. Отголосок чего-то, что уже не причиняет боли.       Она вспомнила, как Сэм могла сутками возиться с очередным журналистским расследованием на кухонном столе, рядом с чашкой недопитого смузи. Как смеялась громко, запрокидывая голову. Как злилась, когда Кейтлин забывала поесть, и ворчала, но всегда ставила перед ней тарелку.       Когда-то эти мелочи были целым миром. Сейчас — просто память, аккуратно уложенная в дальний ящик души.       Она не чувствовала боли. Не той, прежней, выжигающей. Только лёгкую горечь.       Может, таблетки действительно работают слишком хорошо.       Или просто время наконец научило её дышать без надрыва.       Где-то под лестницей, наверное, до сих пор лежит кольцо — в маленькой шкатулке, покрытое пылью.       Когда-то оно было символом будущего.       Теперь — просто забытая вещь.       И Кейтлин даже не испытывала желания найти его. Всё, что нужно было сказать, она уже сказала. Пусть даже в пустоту.       Она провела ладонью по лицу, задержав пальцы у глаз, потом опустила руку. Закрыла глаза.       Было все равно немного странно — сидеть здесь, дышать этим воздухом, слушать, как вдалеке поют птицы и шумит ветер в листве. Всё будто застыло, как старое фото.       Мысли текли медленно, одна за другой.       Сэм.       Война.       Служба.       Совет.       Приказы.       И — Вай.       Кейтлин открыла глаза. Солнце било прямо в лицо, и от света хотелось морщиться.       Она фыркнула, будто отгоняя что-то ненужное.       Но имя не уходило. Оно жило в голове, как привычный шум, фоновый, настойчивый.       Интересно, как там она.       Справляется ли.       Не вляпалась ли в очередную катастрофу.       Улыбается ли всё так же, как раньше — с той странной смесью упрямства и растерянности.       Кейтлин провела пальцем по трости, стоявшей рядом, и чуть качнула ногой, глядя на тень от листвы, падающую на землю.       Она не могла объяснить, почему эти мысли не отпускали.       Не могла — и не пыталась.       В воображении вдруг всплыло: Вай стоит у калитки. Тень на лице, волосы чуть растрёпаны, руки в карманах.       Она будто чего-то ждёт — не уверенная, но решившая всё равно прийти.       Кейтлин усмехнулась самой себе.       Фантазии.       Тень памяти, не более.       Но всё же… от одной этой мысли стало чуть теплее.       Как будто дом вокруг стал не таким пустым.       Она подняла взгляд.       Солнце клонилось к закату, и лучи золотили пыль в воздухе.       Дом отбрасывал длинную тень на тропинку.       Мир был неподвижен, как старая фотография, — и вдруг показалось, что в этом покое есть место чему-то новому. Тому, что живёт между строк, не требуя названия.       Кейтлин улыбнулась едва заметно, почти устало.       Скамейка под ней тихо скрипнула.       И когда где-то за калиткой послышались лёгкие шаги — она не обернулась.       Пусть это будет просто ощущением.

***

      Рассвет тянулся лениво, как старый зверь, не спешивший расправлять лапы. Солнце едва пробивалось сквозь туман, рвало серое небо на блеклые полосы, освещая влажную землю и тяжелые фигуры бойцов, выстроившихся в шеренгу. Воздух пах сыростью, железом и потом — густой, вязкий, словно сам не хотел дышать.       Они стояли, полусогнутые, измученные бессонницей, каждый будто держался на одной лишь воле. Глаза воспалённые, плечи опущены, дыхание неровное. Кто-то покачивался, кто-то прикусывал губу, чтобы не зевнуть. Никто не смел смотреть в сторону — перед ними ходил Стэб.       Он шагал медленно, мерно, сапоги хрустели по песку. Лицо — спокойно, как у человека, которому принадлежит небо и земля. Он осматривал своих людей с прищуром, взглядом цепляясь за каждое движение, за каждую дрожь. В нём не было злости — только насмешливое удовольствие от того, как тяжело другим держать его темп.       — Ну что, голубки, — протянул он с ленивой усмешкой, став точно по центру. Голос прорезал утреннюю тишину как сталь, — как, вероятно, вам уже сообщили, наш славный отряд будет обеспечивать безопасность в жилых районах Ноксуса.       Он сделал паузу. Несколько человек переглянулись. Кто-то даже позволил себе облегчённый вздох — мол, хоть не в грязи ползать.       — …и предотвращать митинги, — добавил он сухо, с едва заметным хищным блеском в глазах. — Это не значит, что теперь мы забудем о физподготовке.       Вай, стоявшая ближе к краю строя, украдкой перевела дух. Глаза устало блуждали по земле перед собой. Вокруг — звенящая тишина. Только редкое дыхание, скрип ткани и равномерный шорох сапог по песку.       — Как сказала одна прекрасная женщина, — продолжил Стэб, медленно, будто рассказывая анекдот, — «Бег — это не взрыв. Бег — это выносливость.»       Он слегка улыбнулся. Губы дрогнули, глаза насмешливо блеснули.       По лицам бойцов прокатилась тень отчаяния. Кто-то не выдержал и застонал почти беззвучно. Стэб тут же повернул голову в его сторону, взглядом прибивая к месту.       — Прекрасная женщина, к слову, не имела такой роскоши, как лишние дни отдыха, — он произнёс это почти с нежностью, — поэтому! Начнём просто: два дня бег без снаряжения. Потом — с полным комплектом, но без оружия. А ещё через два — с ним.       Кто-то тихо простонал. Один из новобранцев, кажется, даже мысленно попрощался с ногами. Стэб еле сдержал смех. Он теперь понимал, почему Кейтлин тогда так странно на него посмотрела, когда сама давала отряду подобное задание — с тем же хищным спокойствием и крошечной искоркой злорадства.       — Через двадцать минут, — наконец сказал он, хлопнув ладонями, — я хочу видеть вас здесь. Умытых, живых и с бодрыми мордами. Или хотя бы с тем, что на них похоже. Свободны!       Гул шагов, скрип ремней, тяжёлые вдохи — отряд рванул выполнять приказ.       — Вай, Эмили! — голос прозвучал чётко, будто удар плетью.       Они переглянулись, кивнули Майку, который пробормотал, что будет ждать их около казармы.       Стэб стоял немного в стороне от остальных, руки за спиной, чуть склоняя голову, будто разглядывал что-то любопытное. Уголок губ приподнялся.       Вай и Эмили подошли к нему.       — Ну что, Фанс, Лонг, — сказал он тихо. — Поговорим о вашем первом дежурстве.

***

      Кейтлин лежала на диване, раскинувшись на подушках, как кошка, которая впервые за неделю позволила себе просто ничего не делать. Сквозь прищур она смотрела на Скай — та стояла в планке уже четвёртую минуту, локти под углом, мышцы рук дрожат, пот медленно скатывается по шее, больше от жары, чем от усталости.       Экко стоял напротив неё, тоже в планке, но его уже заметно потряхивало. На лбу — пот, на лице — отчаянная решимость, будто от этого зависела честь всего человечества.       — Ну что, Скай, сдаёшься? — прохрипел он, с трудом удерживая дыхание.       — Мечтай, — коротко бросила она, не поднимая головы.       Он заскрипел зубами, напрягся, потом попытался пошатнуть её еще раз:       — Слушай, ты уверена, что не забыла выключить плиту? Или кот снова…       — Не пытайся, малыш, — отрезала она.       Он попытался хохотнуть, но звук получился жалким, захлёбывающимся. Ещё секунда — и он с громким стоном рухнул на пол, распластавшись, как упавшая кукла.       — Всё… сдаюсь… — прохрипел он, — я недостоин жить среди героев…       Скай посмотрела на него сверху вниз, глаза блестнули.       — С тебя ящик пива, — сказала она и, нарочно медленно, плюхнулась на пол рядом.       Лорис, сидевший в углу в кресле с поднятыми ногами и газетой в руках, даже не поднял глаз.       — Экко, тебе бы перестать спорить с женщинами. Это невыгодно ни в бою, ни в быту, — лениво заметил он.       Экко с трудом приподнял голову, глядя на него с обидой:       — Предатель, — пробормотал он и, не глядя, кинул тапок. Тот описал жалкую дугу и шлёпнулся в стену рядом с Лорисом.       — Мазила, — сухо сказал Лорис, и вернулся к чтению.       — Я… окружён врагами, — драматично простонал Экко, упав обратно на руки. — Никто не понимает моей боли.       Скай хмыкнула, уселась по-турецки, похлопала его по плечу:       — Просто тебе не хватило тренировок от Кейт.       Экко поднял взгляд, тяжело, но с усмешкой.       — Вообще-то она меня тоже мучала.       Кейтлин, до сих пор неподвижная, приоткрыла один глаз, не поворачивая головы.       — Ты присоединился позже всех, — сказала она сонно. — Я не успела довести тебя до состояния совершенства.       — Повезло, — пробормотал Лорис.       Скай усмехнулась, глядя на потолок:       — А я была первой. Особенной. Самой любимой, да?       Она подползла к дивану, облокотилась на край и заглянула в лицо Кейтлин снизу вверх, как кошка. Её глаза блестели, губы изогнулись в почти детской просьбе.       — Скажи, Кейт, я же твоя любимая?       Кейтлин лишь фыркнула, повернулась на правый бок, глаза всё так же прикрыты:       — Люблю всех одинаково.       Скай надулась, выпятила нижнюю губу, сделала лицо котёнка, которого выгнали под дождь. Экко с трудом приподнялся, ткнул её ногой в бедро:       — Эй, не играй на жалости, нечестно.       — Ой! — Скай театрально схватилась за ногу и рухнула на спину, стонущим голосом: — Кейт, он меня бьёт!       Кейтлин хмыкнула, но что-то внутри чуть сжалось — странное, короткое чувство. То ли усталость, то ли что-то сильнее.       Она медленно села, волосы упали на плечи.       — Может, и мне попробовать? — спросила она тихо. — Я хоть и инвалид, но не совсем развалюха.       Скай сразу подняла голову, в голосе появилась серьёзность, резкая, как щелчок:       — Нет, Кейт. Никаких нагрузок.       — Всего пару минут, — мягко, почти умоляюще.       Скай подошла ближе, выпрямилась, тёрла ладонью усталый живот.       — Через пару месяцев, может быть. Сейчас — нет. Виктор сказал чётко. Ты же не хочешь снова… как тогда.       Воздух стал густым. Лорис отложил газету. Экко перестал притворяться мёртвым. Все знали, что значит «тогда». Плен. Реабилитация. Тишина, крики, бессонные ночи.       Кейтлин не отвела взгляда. В её глазах — железо и боль, смешанные в одно.       Скай отвела взгляд первая. Открыла холодильник, и, стараясь вернуть лёгкость, спросила почти весело:       — Кто будет газировку?       — Я, — сразу сказал Экко.       — Мне тоже налей, — добавил Лорис.       Кейтлин не ответила. Она снова легла на диван, глаза прикрылись, дыхание замедлилось. Из кухни доносился смех, тихий звон бутылок.       А она слушала. Просто слушала.

***

      Кухня гудела, будто внутри неё кипела не только еда, но и сама жизнь — шумная, уставшая, пахнущая потом и бульоном. Воздух стоял густой, пропитанный паром и жиром, и от него становилось трудно дышать. На окнах — потёки, на полу — капли воды и картофельной кожуры. Кто-то стучал ножами, кто-то ругался из-за переваренной крупы. Всё перемешалось: запахи, голоса, усталость.       Вай сидела у длинного стола, с ножом в руках, чистила картошку. Тупым лезвием, медленно, осторожно, будто каждая клубень — это экзамен. Пальцы то и дело соскальзывали, но она упорно продолжала, не желая выглядеть неловкой. Работа была не из худших — никто не орал, не приказывал, не заставлял тащить тяжёлое оружие. На кухне было хотя бы понятно, что нужно делать.       Она любила готовить, правда. Но не вот так — не в промышленных масштабах, не под взглядами десятков голодных солдат, ожидающих, когда из этих гор картошки родится хоть что-то съедобное. Поэтому она просто занималась подготовкой — чисткой, нарезкой, переносом ящиков. Почти без проблем. Почти.       Рядом, у большого котла, стояла Эмили Лонг — вечно с приподнятыми рукавами, с небрежно убранной прядью волос, что то и дело падала на лоб. Она помешивала суп, внимательно глядя, как он булькает и плюётся, будто уставший зверь. От горячего пара лицо её раскраснелось, но выглядела она довольной — уверенной, как человек, который знает, что делает.       — Не поверишь, — сказала она, пробуя на вкус деревянной ложкой, — я уже скучаю по готовке моего дяди. У него хоть суп был настоящим, с мясом, солью… не этим болотом.       Вай фыркнула, глядя, как очередная кожура падает в ведро.       — Поверь, понимаю. Моя мать могла сделать шедевр даже из угольков и остатков вчерашней каши.       Эмили усмехнулась, вытирая руки о передник. Вода в ведре рядом с ней была мутная, с плавающими хлопьями муки. Она небрежно сунула туда пальцы, стиснула зубы от холода.       — Всё равно, — пробормотала она, — лучше, чем таскать ящики на складе. Там теперь крысы размером с кошку.       — А тут мыши, зато дружелюбные, — заметила Вай, и Эмили коротко засмеялась, устало, но по-настоящему.       На соседнем участке второй повар, мужчина с перебинтованным лбом, спорил со своими помощниками — у них опять подгорела каша. Запах гари вперемешку с варёными овощами делал воздух почти несъедобным.       Эмили вдруг обернулась, бросила взгляд на тех и, понизив голос, сказала:       — Вай… можно спросить кое-что? Только, ну, не обижайся, ладно?       — После двух недель с этой недоедой я уже не обижаюсь ни на что, — лениво ответила Вай, продолжая чистить.       Эмили чуть замялась, поглядела на дверь — повар из соседнего стола шумно кашлянул, отвлекая внимание — и сказала тихо, почти шёпотом:       — Правда, что Кирамман… предательница? — спросила она едва слышно. — Говорят, у неё что-то с головой. Совсем.       Нож в руках Вай замер. Звук кухни будто на секунду приглушился.       — Что? — спросила она глухо.       Эмили нервно поправила волосы, избегая взгляда.       — Просто слухи. Мой дядя работает в госпитале. Он сказал, что Кирамман лежала там с передозировкой или чем-то вроде того. А потом — отпуск. И все замяли. — Она вздохнула.       Эмили провела рукой по лицу.       — Сложно поверить в предательство, — она оглянулась по сторонам. — Слишком долго она и её семья боролись за Пилтовер и Заун. Было бы странно. Но проблемы с головой… — голос почти пропал на последнем слове.       Она взглянула на Вай с какой-то печалью:       — Хотелось бы, чтобы Кир… Кейтлин была в норме.       Вай откашлялась, посмотрела на стол:       — Она никого не предавала. К сожалению, это всё, что я могу сказать.       Эмили кивнула, глубоко, медленно. Пауза повисла над кухней, смешиваясь с тихим звоном кастрюль и мягким шипением супа. Девушка вернулась к своей работе, усмехаясь слегка:       — Совет и так держится на идиотизме и лжи. Не хотелось бы, чтобы такие люди, как Кейтлин, ломались. Сейчас нужны такие.       Она взглянула на Вай с едва заметной улыбкой:       — Может, когда-нибудь и ты присоединишься к их рядам, если не сдашься.

***

      Кабинет Виего был тёплым, но неуютным.       Тепло шло от лампы — мягкое, желтоватое, как старое вино, — но стены оставались холодными, гладкими, вычищенными до стерильности.       Пол блестел, на полках — ровные ряды книг, между которыми не было ни одной случайной бумаги, ни одной фотографии. Даже цветы на подоконнике — искусственные.              Здесь всё было под контролем. Абсолютно всё.       Кейтлин сидела на диване, словно в засаде.       Она не откидывалась на спинку, не расслаблялась — будто боялась потерять равновесие даже на мягких подушках.       Левая рука безвольно лежала на колене, правая постукивала пальцами по бедру — медленно, размеренно, но с той отчаянной точностью, какую дают только привычки, выученные до автоматизма.       Азбука Морзе.       «Оставь меня».       Виего, сидевший напротив, уловил это почти сразу. Он знал морзе — и знал, что Кейтлин знает, что он знает.       Но не ответил. Не прервал.       Он сидел напротив, на краю кресла, с блокнотом на коленях, и казался неподвижным, как статуя.       Только взгляд — живой, внимательный, слишком проникающий, будто рентгеном видел под кожей всё, что она пыталась спрятать.       Он не перебивал. Никогда не перебивал.       Просто ждал.       Минуты тянулись вязко, как мёд, который уже засахарился.       Секунды оседали где-то между дыханием и тишиной.       Кейтлин сидела, глядя в одну точку, будто за стеклом перед ней — не комната, а стена между ней и всем миром.       Сердце било слишком медленно.       Ритм постукиваний стал неровным.       — Кажется, — наконец выдохнула она, — я снова что-то почувствовала к кому-то.       Голос — шершавый, срывающийся. Как будто ржавчина на словах.       Виего поднял взгляд, чуть склонив голову.       — И что ты об этом думаешь, Кейтлин?       Она фыркнула.       Не весело — скорее раздражённо, будто над самой собой.       — Что я идиотка, — сказала она после паузы. — Первая любовь умерла на войне. Вторая — вообще не любовь, а фарс, приказ, сценка с элементами чувств. А сейчас… я даже не уверена, что это вообще чувства. Может, просто пустота. Или одиночество, которое слишком громко звучит.       Она наклонилась вперёд, правый локоть на колене, пальцы чуть сжали левую, будто держат не руки, а остатки самообладания.       — Иногда мне кажется, что я путаю тоску с влюблённостью. Просто хочется, чтобы кто-то остался рядом. Чтобы было не всё равно.       Виего молчал. Только едва заметное движение ручки по странице.       Кейтлин усмехнулась беззвучно, покачала головой.       — Хотя нет. Это глупо. У меня ведь есть люди. Те, кому я могу доверять.       — И всё же ты чувствуешь себя одинокой, — спокойно сказал он.       Она подняла глаза — голубые, усталые, стеклянные.       — Да.       Мгновение молчала. Потом добавила:       — У меня есть Скай. Есть парни. Они всегда рядом. Они видели всё — когда я падала, когда поднималась, когда играла роль сильной, даже когда уже не могла. Но это не то.       — Что именно не то?       — Они… знают меня слишком хорошо. Слишком видят. Кажется, будто я у них на ладони. А я не хочу, чтобы они снова видели, как я трещу по швам. Я… я бы хотела стать другой. Понимаешь?       Она посмотрела в сторону, на окно.       — Новая личность, без прошлого, без всего.       Снаружи шёл дождь.       — А они… напоминание. — Она резко дернула головой. — Это не значит, что я их не люблю. Я не хочу прекращать с ними встречаться, говорить. Я хочу быть с ними дальше. Они мне как семья. Просто…       Редкие капли ударяли по стеклу, как метроном.       — Мне кажется, — тихо произнесла она, — что они устали от меня.       — Почему ты так думаешь? — спросил Виего, не отрывая взгляда.       Она хмыкнула, чуть улыбнулась краем губ.       — Потому что я сама от себя устала. От своих мыслей, от воспоминаний, от этой чертовой привычки разбирать себя на части. Иногда хочется просто выключиться. Хотя бы на день.

***

      Ночь в Ноксусе была тяжёлой, вязкой, словно пропитанной потом и гарью.       Воздух стоял неподвижный, горячий, как дыхание зверя, запертого под кожей города.       Полуразрушенный район лежал в полутьме — стены домов, иссечённые осколками, чернели под лунным светом, а из окон тянулись едва заметные полосы дыма.       Пахло пылью, железом и чем-то горьким — может, пережаренным маслом, может, старой кровью.       Сейчас тут работали в основном по ночам. Днём жара сжигала всё живое: металл плавился, асфальт размягчался, дыхание становилось пыткой.       Теперь, когда тела наконец разобрали и похоронили — с опознанием, как положено, — в город медленно возвращалась жизнь.       Местные помогали, кто мог: таскали доски, цемент, латали крыши. Людей не хватало. Никого не хватало. Хорошо, что хоть новобранцы присоединились к помощи.       Вай шла осторожно, стараясь не смотреть на руины слишком долго. Ей казалось, что камни здесь запоминают взгляды — и потом шепчут их обратно.       Плечо тянуло от тяжести автомата. Ремень натирал кожу, но Вай не решалась поправить — лишние движения выдавали нервозность, а ей не хотелось казаться растерянной.       Хотя, если быть честной, именно такой она и была.       Она еще не привыкла к жаре, к этой тишине, к чувству, будто земля сама смотрит на неё с укором.       Она была одна, хоть по правилам с ней должен был идти напарник.       Но этот квартал считался «спокойным» — без выстрелов, без ловушек.       Хотя Вай не верила в спокойствие Ноксуса. Это была страна, которая не умела проигрывать.       И всё же — проиграла.       Вай шла по потрескавшейся мостовой, и каждый шаг отдавался в подошвах глухим эхом.       Из-под ног поднималась пыль, оседала на штанах, на рукавах, на лице.       Где-то впереди мелькнули детские силуэты.       Смех — звонкий, дерзкий, живой. Непостижимо живой для этого места.       Вай остановилась.       На узком пятачке между стенами ребята гоняли мяч из тряпок. Четверо, может, пятеро.       И только один мальчик сидел в стороне — на обломке стены, наблюдая. В руках у него была палка. Слишком длинная для игрушки.       Вай сделала шаг ближе и только тогда поняла — у мальчика нет ноги.       Ткань, грубо перевязанная узлом чуть ниже колена, обожжённая солнцем кожа.       Он заметил её, резко поднял голову, и глаза у него вспыхнули страхом. Палка дрогнула в руке, словно оружие.       Вай подняла ладони, медленно, на уровне плеч.       — Эй, всё нормально. Я не собираюсь…       Он смотрел на неё с недоверием, дыхание сбивалось, глаза блестели. Потом опустил палку, уставился в пыль под ногами.       — Понимаешь меня? — спросила Вай.       Мальчик чуть кивнул.       — Немного… — выговорил он с сильным акцентом.       Вай усмехнулась, мягко, с какой-то болью в уголках губ.       — Когда же ты успел выучить наш язык, а?       Он поднял глаза, коротко взглянул в сторону полуразрушенного дома.       — Мама… говорила, надо учить. Язык победителей… нужно знать, — проговорил он коряво.       Вай присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним.       — Мудрая мама, — тихо сказала она. — Где она сейчас?       Мальчик кивнул на тот самый дом.       У Вай на мгновение выдох сорвался.       Хорошо. Значит, жива.       — Провожу тебя? — предложила она, протянув руку. — Уже поздно.       Он взглянул на её перчатку, потом — на своих друзей, бегавших вдалеке.       И кивнул.       Вай подхватила его на руки — легко, будто ничего не весил. Он прижался к ней, осторожно, с недоверием. Она чувствовала, как тонко бьётся его сердце.       Они шли в тишине. Ноги Вай утопали в мягком прахе, где асфальт когда-то был улицей. Где-то хрустело стекло.       Вай постучала.       Один раз.       Потом — ещё.       Дверь распахнулась почти сразу.       Женщина.       Лицо узкое, усталое, на щеке — грубый шрам, будто полоснули ножом.       Она увидела мальчика — и в одно мгновение взгляд сменился: страх, гнев, облегчение.       Она выхватила сына из рук Вай, прижимая к себе.       — Что… случилось? — произнесла она с трудом, ломая слова. — Зачем пришла?       Вай подняла руки, делая шаг назад.       — Всё в порядке. Я просто… принесла его домой. Он был один.       Женщина не ответила. Только чуть потянулась рукой за спину — Вай заметила, как под пальцами блеснул металл.       Пистолет, наверное.       — Всё нормально, — повторила Вай тихо. — Больше ничего. Спокойной ночи.       Она повернулась, стараясь идти не спеша, чувствуя на себе взгляд матери — острый, колючий, будто нож у шеи.       Когда шаги стихли, за спиной хлопнула дверь.       На улице снова повисла жара и запах пыли.       Вай остановилась, провела рукой по лицу. Кожа была горячей, липкой.       Она посмотрела на небо — мутное, красное, будто застывшая кровь.       И сказала едва слышно, почти с усталой усмешкой:       — Чёртова война.

***

      Кейтлин вышла из здания, чувствуя, будто оставила за дверью не врача, а целую бурю. Воздух снаружи ударил жаром — густым, плотным, липким. Пахло пылью, прогретым железом, чем-то сладковатым, будто подгоревшим сахаром. Где-то вдалеке хлопала бельевая верёвка, собаки лаяли на солнце, а в окнах отражался тусклый блеск дня, выжженного до белизны.       Она шла медленно, чуть припадая на правую ногу. Трость отмеряла шаги — ровно, упрямо, с глухим стуком о камни. В левой руке под ортезом тянуло болью, но она, как всегда, не обращала внимания.       «Когнитивно-поведенческая терапия», — повторила она про себя, как заклинание. Звучало красиво. Почти как «исцеление». А по факту — выверни душу наизнанку, пока не станет ясно, что в ней не так.       Задания, карточки, разговоры. Эти выученные фразы о том, как «мысли формируют чувства». Господи, да она лучше бы снова попала под обстрел, чем рассказывала, точнее, придумывала, что чувствует и почему.       А ещё — люди. Другие пациенты. Эти тихие, сломанные тени, сидящие вокруг. Их взгляды. Её взгляд. Все будто голые, только у каждого своя броня.       Кейтлин вытерла лицо сгибом локтя, но пот тут же вновь выступил на висках. Жара стояла такая, что воздух дрожал над булыжниками, и даже крики торговцев звучали вяло, лениво. На ней, как всегда, были длинные штаны и тонкая водолазка. Пусть жарко. Пусть хоть плавится асфальт. Шрамы — не достояние публики.       Она свернула на боковую улицу, где пахло тухлой водой из сточной канавы. Тень от стен давала хоть крошечное облегчение. И тут — удар. Что-то маленькое и неожиданно твёрдое врезалось в неё, сбивая с равновесия.       Трость заскользила, боль прострелила руку, мир на миг качнулся.       — Осторожней!.. — выдохнула Кейтлин, едва удержавшись.       Перед ней, уставившись снизу вверх, лежала девочка. Худенькая, в выцветшем костюмчике, босиком. Большие глаза, тёмные от страха и растерянности.       Кейтлин выдохнула, раздражение мигом испарилось.       — Всё в порядке, — сказала она мягко и, перехватив трость, протянула свободную руку. — Давай, поднимайся.       Девочка замерла. Потом быстро, сбивчиво начала что-то показывать руками. Ладони мелькали, пальцы складывались в странные, резкие жесты. Кейтлин нахмурилась, глядя на неё внимательнее.       — Прости, — тихо сказала она. — Я не понимаю тебя.       Маленькое лицо будто потускнело. Девочка сжала кулачки, прикусила губу и коротко кивнула. Потом — словно испугавшись, что сделала что-то не то — развернулась и побежала прочь.       Кейтлин смотрела ей вслед, пока та не свернула за угол.       — Дети, — пробормотала она с усталой усмешкой. — Всегда бегут.       Она постояла ещё секунду, поправила ремень сумки на плече и пошла дальше.       Шум улицы вернулся — кто-то спорил у ларька, звенела тележка с фруктами, пахло апельсинами и чем-то жареным. Кейтлин почти не слышала. Мысли текли вязко, как мёд: ещё одно занятие, ещё одна неделя, ещё один день, когда ничего не меняется.       Когда она добралась до бара, солнце уже скользило к закату. Свет стал мягче, воздух чуть прохладнее, но всё равно оставался густым. Внутри бара, напротив, царила приятная темнота и прохлада. Голоса, смех, звон стаканов. Всё как обычно.       Майло стоял у стойки, полоща бокалы в пенящейся воде. Увидев её, расплылся в знакомой, добродушной улыбке.       — Эй, мисс Кирамман. Выглядишь как человек, который видел слишком много солнца.       Кейтлин усмехнулась, отбивая кулачок рукояткой трости.       — Налей апельсинового. Холодного и без шуточек.       — Как скажешь, — фыркнул Майло и исчез за прилавком.       Она села у стойки. Сквозь окна сочился медный свет заката, медленно растекавшийся по бутылкам. Пахло цитрусами, деревом и чем-то сладковатым, тягучим — может быть, ромом.       Кейтлин опёрлась на стойку, массируя запястье через ткань. Всё тело болело от усталости, но внутри было тихо. Не спокойно — просто… тихо.       И вдруг взгляд зацепился за знакомую фигуру. Та самая девочка. Теперь она сидела на дальнем столе, болтая ногами, и снова что-то оживлённо показывала руками девушке в сером плаще, сидевшей рядом, из-под капюшона торчали голубые пряди. На лице ребёнка сияла улыбка — настоящая, без тени страха. Девушка кивала, гладя её по голове.       Кейтлин выдохнула. Усмехнулась чуть-чуть, краешком губ. Значит, не одна. Значит, есть, кто рядом. И почему-то от этой простой мысли внутри стало немного теплее.       Майло поставил перед ней стакан, янтарный сок блеснул в свете ламп.       — Вот твой витамин C, сержант. — Он подмигнул.       Кейтлин подняла стакан, не отводя взгляда от девочки.       — Спасибо, Майло, — тихо сказала она.

***

      Солнце ещё не поднялось полностью, но жара уже стояла такая, будто день горит прямо в воздухе. Пыль лежала на плацу толстым слоем — каждый шаг поднимал облачко, которое тут же липло к коже и к мокрым от пота футболкам. Пахло металлом, потом и тем кислым привкусом, который бывает от старой резины и солдатских сапог.       Новобранцы стояли в две шеренги, тяжело дышали, кто-то то и дело протирал глаза от пота, кто-то ерзал, стараясь незаметно сменить ногу. На всех одинаковые майки, выгоревшие от солнца, и обветренные лица.       Стэб шагал вдоль строя — с привычной пружинистой походкой. Его улыбка, как всегда, выглядела добродушной, но глаза были внимательными, цепкими, словно он видел все мелочи, каждое движение плеча, каждую дрожь пальцев. В руке у него был свисток и блокнот, в котором он иногда что-то помечал — коротко, не глядя.       — Рукопашка — это не про злость, — сказал он, останавливаясь перед строем. Голос у него был хриплый, спокойный, но отчётливый. — Это про контроль. Про мозги. Кто злится — тот уже проиграл.       Помощник, здоровяк с коротким шрамом под глазом, вышел вперёд. Стэб кивнул ему и, не давая ни секунды, схватил того за рукав, провернул, показал приём. Тело помощника хлестко ударилось о землю. Новобранцы синхронно вздрогнули.       — Вот так, — спокойно пояснил Стэб. — Быстро. Чётко. Не просто бьешь — думаешь.       Он снова подал знак — и повторил движение, уже медленнее, показывая, где проходит сила удара, как ставить ноги, куда смотреть.       — Если поставите руку не туда — вы её потеряете. Если не уйдёте с линии атаки — потеряете лицо. Всё просто, да?       Кто-то тихо хмыкнул. Кто-то попытался улыбнуться. Но улыбка быстро исчезла, когда Стэб кинул на него взгляд.       Вай стояла в первой шеренге, рядом с Эмили и Майком. Солнце било прямо в глаза, пот стекал по шее. Она моргала, стараясь не щуриться, и пыталась запомнить то, что показывал Стэб. Вроде бы всё ясно, но когда дело доходило до движения — тело будто забывало, как жить.       Она умела драться совсем немного, но не так. В Заунских подворотнях всё было проще — бей первым, бей больно или беги, хотя Вай просто старалась избегать любых стычек. Здесь всё по правилам: стойки, дистанция, дыхание, баланс. От этого всего у Вай кружилась голова.       — По парам! — крикнул Стэб.       Шеренга задвигалась. Люди переглядывались, кто-то шептал «со мной?», кто-то махал рукой. Вай поставили с девушкой, чьё имя она никак не могла вспомнить. Высокая, жилистая, с туго стянутыми волосами и выражением лица, будто она уже кого-то ненавидит.       Стэб поднял руку.       — По команде, ясно? Без самодеятельности.       Вай встала в стойку, как учили: ноги на ширине плеч, руки перед лицом, корпус чуть вперёд. Девушка смотрела прямо на неё, губы чуть растянулись в усмешке. И — не дожидаясь сигнала — ударила.       Быстро, резко, без предупреждения.       Вай едва успела поднять локоть, блокировать. Удар отдался в плече, воздух вырвался из груди.       — Я сказал, по команде! — крикнул Стэб. — Карен, ты что, хочешь у меня ночевать в туалетах, пока не научишься слушать приказы?!       Вай вспомнила — Карен. Вот как её зовут. Карен молча опустила руки, но на лице мелькнула злая ухмылка.       — По местам! — снова подал команду Стэб. — Начали!       Они двинулись почти одновременно. Бой новобранцев не похож на кино. Это не танец, не набор эффектных приёмов. Это тяжесть, удары, неуклюжие блоки, пот, дыхание, сбитый ритм. Каждый шаг звучал глухо, пыль поднималась, липла к коже.       Карен шла жёстко, с напором. Вай пару раз успела уйти — шаг вбок, подсечка, короткий толчок плечом. Её движения были неровные, но живые, с тем чуть внутренним ритмом, который не выбить никакими уставами. Когда Карен пошла снова, Вай поймала момент: перехватила её запястье, шагнула вперёд, зашла корпусом в центр тяжести и толкнула — не сильно, но точно. Карен потеряла равновесие и глухо шлёпнулась на спину.       Несколько человек вокруг одобрительно свистнули, кто-то хмыкнул. Вай не улыбнулась — она просто отступила, подняв руки снова. Так, будто знала: бой ещё не закончен.       И правда — Карен вскочила мгновенно. Глаза у неё блестели — не злостью, а чем-то более горячим, почти безумным. Она бросилась на Вай, и в этот раз — не для учебного приёма. Руки сомкнулись вокруг её шеи. Воздух мгновенно стал острым, будто в лёгких стало меньше места. Вай попыталась уйти, но хват был крепкий, неправильный, зато отчаянный.       Стэб сорвался с места мгновенно. Он не кричал сначала — просто схватил Карен за ворот и рывком оттащил. Только потом голос его разрезал воздух, уже без привычной мягкости:       — Это тебе не подворотня, Карен! — выкрикнул он. — Здесь приказы — не декорации, а ты не на рынке!       Пыль всё ещё кружилась между ними. Карен, тяжело дыша, смотрела в сторону, губы побелели. Стэб повернулся к Вай, уже спокойнее:       — Как ты?       Вай кашлянула, потирая шею, где уже выступил красный след от пальцев.       — Всё нормально, — хрипло ответила она. — Просто воздух кончился на секунду.       Он кивнул, помог ей подняться, глянул в глаза, сощурился.       — Встань с Эмили, — сказал тихо, но твёрдо. — С ней поработаешь спокойно. А с тобой, Карен, мы поговорим отдельно. И мне плевать, что тебе кажется «справедливым» в бою. В армии слушают, а не импровизируют.       Он отошёл, свистнул — сигнал продолжать. Воздух снова наполнился шумом шагов, выкриков, тяжёлого дыхания.       Вай стояла, чувствуя, как пот стекает по позвоночнику, и сердце всё ещё бьётся в горле. Эмили, подходя, чуть усмехнулась:       — Вот тебе и «учебка», а?       Вай выдохнула, чуть улыбнулась в ответ.       — Ну… хоть не скучно.

***

      Тюрьма встретила Кейтлин тишиной, похожей на дыхание зверя, затаившегося в темноте.       Холод — не обычный, не физический — висел в воздухе. Он проникал под одежду, под кожу, в мысли. Здесь пахло железом, пылью, потом и чем-то еще — старым, мертвым, как будто стены помнили слишком многое.       Свет над головой мерцал, издавая глухое тресканье, похожее на короткий нервный смешок.       В этом свете лица выглядели плоскими, больными, безжизненными.       Кейтлин стояла у решётки и смотрела.       За ней — человек.       Молодой, высокий, худой, будто вытянутый временем и безумием. Волосы светлые, неровно остриженные, торчали в разные стороны. Глаза — бледно-голубые, слишком ясные для этого места, слишком живые. В них отражался свет лампы — холодный, режущий.       Он стоял у стены, прислонившись к ней плечом, и лениво, почти вежливо улыбался.       Эта улыбка раздражала.       Она была из тех, что не несут доброжелательности — только презрение, замаскированное под игру.       Севика стояла позади Кейтлин — массивная, неподвижная, как стена. Её взгляд резал воздух.       Она тихо, почти не шевеля губами, сказала:       — Я могу сама всё спросить.       Кейтлин не повернула головы.       — Нет.       Голос — ровный, но в нём чувствовалась усталость, будто каждое слово выцарапывалось изнутри.       Левая рука висела безжизненно. Без ортеза — только тонкая тень на коже от прежнего давления. В ней всё ещё чувствовалась слабость, как чужое присутствие. Правая крепко сжимала трость — так, что побелели костяшки пальцев.       Севика вздохнула.       Металл заскрежетал, ключ провернулся в замке. Дверь открылась с глухим, тягучим звуком, будто сама тюрьма вздохнула.       Когда Кейтлин переступила порог, воздух изменился.       Стал плотнее.       Тяжелее.       Как если бы всё живое в камере затаилось.       Парень оторвался от стены.       Его движения были странно точными — без лишнего напряжения, словно он заранее рассчитал каждое.       Он сделал шаг. Второй.       Ещё чуть-чуть — и можно было бы почувствовать запах кожи, табака и чего-то металлического — запах человека, которого слишком долго держали взаперти.       — Стоять, — резко бросила Севика.       Её голос отозвался эхом в узком коридоре.       Он не послушался сразу — лишь скользнул взглядом по ней, как по предмету мебели, и сказал, растягивая слова, словно пробуя их вкус:       — Конечно, мисс Кирамман знает всё лучше всех.       Улыбка — не исчезла.       Просто стала тоньше. Опаснее.       — Он ничего не сделает, — тихо сказала Кейтлин, не оборачиваясь.       Она чувствовала, как Севика напряглась за спиной, но не ответила. Только молча осталась на месте, готовая вмешаться в любую секунду.       Парень подошёл ближе.       Остановился в метре от неё — расстояние, где слова уже пахнут дыханием.       Склонил голову чуть набок, как животное, изучающее новый объект.       — Я буду говорить только с тобой, — произнёс он тихо, почти ласково. — Без свидетелей.       Голос был низкий, хрипловатый, с той мягкой интонацией, что обычно используют люди, привыкшие ломать чужие границы.       Кейтлин закатила глаза.       — Нам нужно пять минут, — сказала она, обращаясь к Севике.       Тишина.       Тяжёлая, как свинец.       Севика долго молчала.       Очень долго.       Кейтлин почти физически ощущала, как та борется с собой — между долгом, инстинктом и здравым смыслом. Она рисковала всем — карьерой, свободой, возможно, даже жизнью, организовав для Кейтлин этот незаконный визит.       — Не убей никого, — бросила она через плечо.       Когда дверь закрылась, тишина стала густой, липкой.       В ней слышалось даже биение собственного сердца.       Кейтлин сделала шаг ближе.       Трость тихо постучала по каменному полу, звук отозвался в стенах, как пульс.       — Привет, Нолан, — сказала она наконец.

***

      Вай сидела на длинной деревянной скамье под открытым небом, плечо к плечу с Эмили и Майком. Жара всё ещё давила, даже когда солнце клонилось к закату: воздух казался вязким, плотным, как тёплый мед, а пот скатывался по вискам и спине, оставляя липкие дорожки на футболке. Каждый вдох был тяжелым, напоминал о бесконечных тренировках, дежурствах и патрулях. Ноги болели, плечи ныли, а голова гудела от усталости, но еда хоть немного давала сил.       Перед ними стояли миски с супом — мутноватая жидкость с кусочками овощей и редкими пятнами тушёного мяса, запах слегка пригоревшего масла смешивался с тёплым ветром, разносясь по столу. Рядом были миски с кашей, сухой и местами комковатой, и пара кусков хлеба с заветренной коркой. Вай осторожно размешивала ложкой, пытаясь остудить кусочки овощей, и каждый раз, когда ложка поднималась, слышался тихий булькающий звук — как маленькая вспышка живого мира среди измождённой обстановки.       Стэб сидел неподалеку, но все же не так близко чтобы слышать их разговор с Грейсон. Она хмурится, губы поджаты, пальцем указывала на карту, обсуждая что-то с лейтенантом. Лицо Стэба обычно умело скрывало усталость за лёгкой улыбкой, но сегодня его черты были напряжены — будто всё происходящее давило на него сильнее, чем на остальных. Майк мельком взглянул на них, хмыкнул и тихо пробормотал:       — У меня плохое предчувствие…       Эмили тихо промычала в ответ:       — Перестань. Я просто хочу спать…       И прижалась плечом к нему, закрывая глаза. Вай чуть наклонила голову, наблюдая за ними, плечи слегка дернулись.       — Они разберутся, — сказала она тихо, почти для себя, — если что, скажут.       Майк наклонился к Эмили, осторожно обнял её за плечи, чтобы ей было удобнее, и тихо добавил:       — Так глупо надеяться только на руководство. Они не всезнающие. Нам самим думать нужно.       Вай снова опустила взгляд на миску, наблюдая за мутноватым супом. Кусочки овощей едва шевелились в воде, ложка тяжело погружалась и поднималась, оставляя за собой едва заметные круги. Тепло супа растекалось по животу, хоть и не утоляло жажду, но давало странное чувство безопасности.       Эмили вздохнула, смахнув пот с лица ладонью, отрываясь от Майка:       — Чёрт, мне нужно поспать где-то, где есть вентилятор или хотя бы холодный ветер.

***

      Холод в тюремной камере был вязким, почти осязаемым. Воздух густо пах железом, пылью и влажным камнем — как будто сама темнота здесь дышала медленно, размеренно, наблюдая. Мигала лампа под потолком, оставляя на стенах уродливые блики. Где-то капала вода — лениво, с глухим эхом, будто время здесь не шло, а протекало каплями, растворяясь в мертвом воздухе.       Кейтлин стояла неподвижно, как вырезанная из мрамора. В её глазах отражалось это тусклое, ржавое свечение, и только едва заметное дрожание пальцев на трости выдавало напряжение.       Он стоял напротив.       Эдвард Нолан.       Тот, кто притворился Энтони Корбом. Почти неудачник, если бы Кейтлин не считала это все его планом.       Теперь она знала — конечно, как могла не понять раньше? Та же улыбка, та же самодовольная расслабленность, что была у Мэдди, только у него она казалась ещё более мерзкой. Он будто впитал в себя все пороки своей семьи и сшил их в костюм обаяния. Противный, как и всё, что когда-либо носило фамилию Нолан.       — Мисс Кирамман, — сказал он почти ласково. Голос был низким, с хрипотцой, и каждое слово звучало как насмешка. — Какая честь наконец встретиться, конечно.       Он шагнул ещё ближе, и расстояние между ними сжалось.       Кейтлин почувствовала, как его дыхание коснулось её кожи, тёплое, влажное. Рефлекторно захотелось отстраниться — но она не пошевелилась. Только взгляд стал чуть холоднее.       — Я долго ждал этого, — шепнул он, скользнув рукой по её плечу, туда, где под тканью пульсировала привычная боль.       Пальцы сжались чуть сильнее — испытывающе.       Она сдержала реакцию.       Только тонкая жилка на шее дрогнула.       — Я всегда знал, что ты не остановишься. Что тебе нужно докопаться до самой сути. До правды. До грязи. Кирамман ведь всегда такие — честь, долг, верность. Умирают за принципы, как за богов.       Он начал обходить её, как волк — добычу, неторопливо, с тем ленивым удовольствием, которое раздражало сильнее, чем открытая угроза.       Пальцы прошлись по её правой руке, скользнули вниз, почти касаясь кожи.       — Но ведь именно это тебя и губит, да? — его голос стал чуть мягче. — Ты всегда лезешь спасать всех подряд. Тогда была война — ладно, можно было оправдаться. А сейчас? Сейчас мир. Каждый выживает как умеет. Кто ты, Кейтлин, чтобы мешать другим выживать?       Он чуть склонился к её уху, дыхание щекотало кожу.       — Судья? Герой? Или просто девочка, которая не знает, зачем живёт дальше?       Всё слилось в одно мгновение — глухое, чёрное, как выстрел.       Рука дернулась, будто сама собой.       Рукоять трости врезалась ему в солнечное сплетение с глухим звуком. Воздух вырвался из его груди хрипом. Он согнулся пополам, но не успел выпрямиться — второй удар пришёлся по щеке, с сухим треском. Кровь брызнула на серый пол.       Кейтлин шагнула вперёд и схватила его за ворот, прижав к решётке.       Железо звякнуло, отозвалось в коридоре.       — Где Мэдди? — её голос был хриплым, срывающимся.       Он рассмеялся — тихо, сипло. Кровь текла из рассеченной губы, оставляя красную дорожку по подбородку.       — Соскучилась, да? — выдавил он, прищурившись.       Кейтлин усилила хватку. Её пальцы побелели, суставы болели, но она не отпускала.       — Где она, Эдвард?       Он молчал секунду, потом улыбнулся — не от боли, а от презрения.       — Думаешь, найдёшь? Даже если найдёшь — что тогда? Ты больше не ведущая этой игры. Ты фишка на доске. Пешка.       Она прищурилась, взгляд стал режущим, как сталь. Но он продолжал:       — Ты ведь даже не знаешь, кто переставляет тебя. Кто держит за ниточки. Ты, Кирамман, — просто красивая тень прошлого. И закончишь так же, как все вы. Сломанная, забытая, с пулей в груди и именем, стёртым из докладов.       На миг тишина разлилась по коридору, глухая, как под водой.       Она отпустила.       Эдвард осел на пол, хрипя, вытирая кровь с губы.       Кейтлин выпрямилась, выровняла дыхание, провела ладонью по лицу — и шагнула к выходу.       Трость отбивала ровный ритм по камню.

***

      У Вай получалось. По-настоящему получалось. Рукопашный бой, который раньше казался чем-то чужим и пугающим, вдруг сложился в какой-то естественный ритм. Она больше не думала о том, что делать дальше — тело само подсказывало, куда сместить вес, куда направить удар, как повернуться, чтобы блокировать атаку. Казалось, это было вшито в нее самой природой, как будто ее мышцы и рефлексы знали больше, чем мозг. Когда Карен замахнулась, Вай чувствовала это заранее, и руки сами поднимались, чтобы встретить удар.       Сейчас она снова стояла в паре с Карен. Девушка редко появлялась рядом после разговора со Стэбом, и Вай слышала от других новобранцев, что Карен пыталась «выведать» о ней что-то, словно между делом, неявно. Вай помнила ту попытку задушить — ледяной страх, который прокатился по позвоночнику — но сейчас она была на другой волне. Ее мозг почти отключился: оставалось только тело, мышцы, дыхание и инстинкты.       Мокрая футболка прилипла к спине, плечи горели от напряжения, но это не мешало ей работать. Мышцы рук теперь чуть заметно прорисовывались под кожей, пресс стал жестче, спина крепче. Она чувствовала, как тело стало отзывчивее, сильнее. Пот стекал по лопаткам, по шее, обжигая кожу, но Вай лишь сжала кулаки и сосредоточилась на движении. Руки, ноги, корпус — все работало как единое целое, и это чувство контроля давало невероятное удовлетворение.       Матрасы под ними слегка смягчали падения, но каждый бросок Карен ощущался остро, как удар по костям. Карен держала хватку туго, иногда чрезмерно жестко, и Вай училась сгруппироваться в воздухе, втягивая колени к груди, сжимая руки, чтобы амортизировать удар. Когда она падала, ощущение удара о матрас разносилось по спине, плечам, пояснице, но не ломало, не останавливало. Каждый раз Вай училась держать тело, переносить боль и одновременно сохранять контроль.       Карен снова подняла ее через плечо, прижала руку к груди и наклонилась так близко, что горячее дыхание касалось уха.       — Трусов в политике не прощают, — прошептала она.       Холодок пробежал по позвоночнику, внутренние органы напряглись, но Вай не растерялась. Она выдохнула, втянула воздух, мышцы мгновенно сжались, тело готово к падению, к перекату, к любому движению. И когда Карен швырнула ее вниз, Вай перекатилась через плечо, почувствовала резкий удар о матрас, который слегка поглотил силу, но не всю. Она услышала легкий хруст воздуха, почувствовала вибрацию от приземления в спине, но тут же выпрямилась, дыхание стало ровным, сердце колотилось, но не выходило из-под контроля.       — Меняемся! — раздался голос Стэба.

***

      Кейтлин сидела в своём кабинете, окутанная тишиной, которая напоминала вязкий туман — плотный, тяжелый, с привкусом ночного холода и старого кофе. За окнами давно стемнело: город утонул в мягком янтарном свете фонарей, их блики дрожали на стекле, словно отражение далёкого пожара. Где-то внизу, под окнами, гулко проехала машина — звук отразился в стенах и затих, оставив после себя пустоту.       Кейтлин сидела за столом, наклонившись к ноутбуку. Плечи опущены, осанка — всё ещё правильная, выученная за годы, но тело под ней давно просило передышки. Она провела пальцами по переносице, чувствуя, как гудит голова.       Когда она ела в последний раз?       Ответа не было.       Она даже не сразу вспомнила вкус еды — всё будто смазалось, превратилось в какой-то бесконечный поток обязанностей, дел, проверок. Таблетки, которые прописал врач, убивали не только тревогу — вместе с ней они вымывали голод, желание, сон. Всё становилось ровным, гладким, стерильным.       После срыва она отпустила Фелицию и всю прислугу. Две недели без них — её собственное решение, оформленное под предлогом «нужды в личном пространстве». На деле — просто желание остаться наедине с тишиной.       Холодильник пуст. Только пара морковок, банка горчицы, кусок сыра с трещиной по бокам, которым, кажется можно забивать уже гвозди. И молоко — давно прокисшее, с едва заметным кисловатым запахом, который казался слишком живым в этой мёртвой кухне.       Всё, что оставалось — работа. Бумаги, отчёты, бесконечные имена, координаты, цифры. И трое, с кем её ночь делила стол.       Севика стояла у окна — тяжёлая, словно сама опора комнаты. Сигара тлела в её пальцах, подрагивая в полутьме. Тонкий шлейф дыма поднимался вверх и вился в мягком свете настольной лампы. На лице — суровое спокойствие, в глазах — равнодушие, за которым можно было спрятать целую бурю. Её массивная фигура отбрасывала длинную тень, которая тянулась к самому столу Кейтлин.       Джейс, стоявший у стены, казался живым противовесом — нервным, уставшим, но всё ещё цепким. В руках он держал документы, освещённые узким столбом света. Пальцы шевелились на полях — привычное движение человека, который не может перестать анализировать.       А Мэл сидела в кресле, сложив ноги, как будто даже усталость в её теле подчинялась эстетике. В одной руке — телефон, в другой — бокал с водой. Голос её был ровным, мелодичным, почти гипнотическим. Она говорила тихо, но каждое слово звучало с уверенностью человека, привыкшего быть услышанным.       — Я заказала ужин, — наконец произнесла она, убирая телефон. — Иначе мы здесь все просто умрём.       Кейтлин подняла взгляд.       Хотелось усмехнуться — да, может быть, даже бросить колкость, но язык не послушался. Они ведь не друзья. Просто союзники. Люди, оказавшиеся по одну сторону стола лишь потому, что им это выгодно.       — Моя блестящая голова не справляется без острой утки и лапши, — сказал Джейс, отводя взгляд от бумаг.       Севика хмыкнула.       — Ты просто ищешь оправдание, чтобы опять нажраться, — бросила она, стряхивая пепел в стакан.       Джейс закатил глаза, но промолчал.       Кейтлин тем временем повернулась к компьютеру. На экране мигнул значок — новое сообщение.       Отправитель: Stabby.       Она открыла письмо.       Вложение — фотография.       Щелчок мыши.       Из тьмы монитора вспыхнуло изображение — и в одно мгновение воздух в комнате будто изменился.       Вай.       На военном стрельбище.       Волосы собраны в небрежный маленький хвост, рука сжимает винтовку. Свет падал сбоку, подчеркивая линию шеи, острые скулы, лёгкую тень сжатых губ.       На фоне — синеватое небо, белый шум ветра и что-то странно мирное в её осанке.       Кейтлин почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.       Пальцы медленно, почти незаметно сжались в кулак.       Она чуть наклонилась ближе к экрану, губы дрогнули в слабой, осторожной улыбке.       Всё в этой фотографии было чертовски живым. И — может быть — для неё.       — Кхм, — кашлянула Севика.       Кейтлин вздрогнула, пальцы сорвались с клавиши. Экран погас.       Щёки вспыхнули, словно кто-то включил внутренний прожектор.       Мэл подняла бровь, взгляд — внимательный, острый, как скальпель.       Джейс застыл с открытым ртом, будто увидел призрак.       Только Севика стояла неподвижно, наблюдая с тем же холодным равнодушием.       — Это… отчёт, — сказала Кейтлин, стараясь, чтобы голос не дрожал. — От Стэба. По операциям на юге от основного потока.       — Конечно, отчёт, — протянула Севика, затягиваясь. — Я тоже так всегда называю то, что мне нравится смотреть по вечерам.       Мэл чуть заметно улыбнулась.       Джейс вернулся к бумагам, делая вид, что ничего не произошло.       Кейтлин снова опустила взгляд на тёмный экран.       На экране отразилось её собственное лицо — бледное, усталое, с тенью улыбки, которой не должно было быть.       Вай всё ещё стояла у неё перед глазами.       На ветру. На фоне светлого неба. С оружием в руках и какой-то особой уверенностью, которой Кейтлин не хватало.       И в груди стало немного теплее.       Совсем чуть-чуть — как вспышка света в пустом доме, где давно никто не жил.

***

      Ночь еще не ушла, но лагерь уже гудел, как просыпающийся зверь. Где-то щёлкали затворы винтовок, лязгали ремни, слышались короткие команды, утренние кашли, ругань тех, кто снова не успел выспаться. Над палатками клубился туман — тяжелый, липкий, с запахом мокрой ткани и дешёвого кофе из котелков. Вай натягивала ремень, чувствуя, как липкая подкладка формы прилипает к спине. Сапоги скрипели. Всё вокруг дышало предвкушением боли.       Сегодня был день рождения у одного из новобранцев — невысокого, веснушчатого парня по имени Дэн. И, как только Стэб об этом узнал, он довольно потер руки и выдал фразу, от которой все тихо застонали:       — Ну что, праздник должен быть с огоньком! Сегодня — праздничный полумарафон! В полном обмундировании, с упражнениями на бегу, стрельбой по целям, перекатами и пеньем праздничных песен. Праздник, так праздник!       Утренний воздух обжигал горло. Серое небо казалось ледяным куполом, который медленно трескается, пропуская первые бледные лучи солнца. Под ногами скрипела глина, прилипавшая к подошвам. Линия старых укреплений на горизонте выглядела как рана — темная, неровная, застывшая после войны.       Они бежали.       — С днём рождения-я-я! — пытались петь они песню.       Сначала тихо, почти лениво, потом быстрее. Шум шагов превратился в одно ровное, тяжелое дыхание. Металл звенел, фляги постукивали, ткань формы шуршала, как крылья. Вай бежала в середине строя. Каждый шаг отдавался в ребрах, в позвоночнике, в руках. Сначала больно, потом просто глухо. Ритм. Главное — не сбиться с ритма.       — С днём рождения-я-я!       Она считала в голове:       Раз — вдох. Два — выдох. Не думай. Не слушай. Только беги.       С каждым разом становилось легче. Бок больше не колол, как раньше, дыхание не срывалось. Она научилась слушать тело, чувствовать момент, когда нужно сбавить или прибавить темп. Легкие уже не горели огнем — внутри осталась только ровная жара, привычная, почти утешительная.       И, как это часто бывало, в голове всплыла Кейтлин.       Почему-то именно во время бега.       Наверное, потому что бег — это тоже контроль. Тело, дыхание, выдержка. Все то, чем Кейтлин всегда владела идеально.       - Тебя-я-я!       Скай рассказывала, что она любила тренироваться с рассветом, гоняя свой отряд по полям и улицам, смеясь и подгоняя отстающих. Вай видела это глазами воображения: уверенная походка, волосы, завязанные в высокий хвост, глаза — твердые, как сталь. И сердце Вай пропустило удар.       Теперь Кейтлин не могла бегать. Рука, нога — сломанная жизнь, зашитая в красивую форму. Она вспоминала, как Кейтлин смотрела на свои пальцы, будто на чужие, как будто пыталась заставить их слушаться.       И внутри Вай что-то болезненно щёлкнуло.       Если бы я могла… если бы можно было придумать что-то, чтобы она почувствовала снова это… ветер, свободу, силу.       Но Вай мотнула головой.       Глупости.       Кто такая Вай и кто такая Кейтлин Кирамман?       Почти чужие. Почти.       — С днём рождения тебя-я-я!       Впереди холмы — не природные, а израненные, вывернутые из земли взрывами. Местами трава уже пробилась, но виднелись обугленные куски металла, словно обломки костей. Земля до сих пор хранила запах пепла и пороха. Вай смотрела на горизонт, чувствуя, как в груди вдруг поднимается тяжелая волна.       Когда солнце окончательно выбралось из-за холмов и устойчив начало висеть над их головами, полумарафон закончился. Все остановились, тяжело дыша, кто-то плюхнулся прямо на землю. Воздух стал липким и горячим. Пот катился по щекам, в рот попадала соль. Форма прилипла к телу, броня казалась лишней шкурой.       Стэб, довольный как кот, хоть и тоже уставший, прошёлся вдоль строя.       — Молодцы. Даже именинник не сдох, — хмыкнул он, глядя на покачивающегося парня.       — Спасибо, сэр, — выдохнул тот, задыхаясь. — Лучший подарок в жизни.       Смех прошёл по отряду — усталый, но настоящий.       Потом — душ.       Если это можно было так назвать.       Грубые бетонные стены, трубы, покрытые ржавчиной, ледяная вода из проржавевших кранов. Вай стояла под струёй, закрыв глаза. Вода стекала по лицу, по волосам, по спине, мгновенно превращая тело в ледышку. Боль и усталость уходили в этот шум. Все вокруг растворялось.       Пахло металлом и мылом. Кто-то ругался, кто-то пел фальшиво. Смеялись, подшучивали, толкались плечами. На минуту все снова становились просто людьми, а не «солдатами».       Вдруг — громкий грохот.       — БЛЯТЬ! — раздалось, и за этим посыпался смех.       Вай открыла глаза. В паре метров сидела на полу девушка с короткими блондинистыми волосами, потирая колено. Вокруг нее столпились подруги, галдя как воробьи.       — Да всё нормально! — рявкнула блондинка — что вы уставились, будто я с крыши рухнула!       — Каждый день кто-то падает, — усмехнулась Эмили, стоящая рядом с Вай. — Сегодня просто её очередь.       Вай тихо фыркнула, снова прикрывая глаза. Потоки воды бежали по коже, ледяные, но теперь уже привычные.       Эмили слегка коснулась её плеча, перекрикивая шум:       — Завтра вечером — к Стэбу. Не забудь, ладно?       — Помню, — ответила Вай, не открывая глаз.       Эмили кивнула и ушла. Вай осталась под струёй ещё на пару секунд, слушая гул воды, шорохи, смех, лай собак где-то снаружи. В груди стало странно спокойно.

***

      Кухня утопала в мягком свете ламп — жёлтом, уютном, будто нарочно не позволявшем ночи добраться сюда. Пахло едой, специями, чем-то свежим и тёплым — редкое ощущение уюта, которое, впрочем, не касалось Кейтлин.       Она сидела за большим деревянным столом и смотрела на тарелку перед собой.       Суп — прозрачный, почти бесцветный, с несколькими плавающими кусочками овощей и тонкими полосками курицы. Самый безжизненный из всех супов, какие когда-либо существовали. Лёгкий, диетический, идеальный для больного желудка — и абсолютно безвкусный.       Рядом стоял стакан сока. Тоже «здоровый». Мутно-оранжевый, густой, как растаявшее солнце.       Она тихо вздохнула, чувствуя, как где-то внутри всё сжимается от легкого раздражения.       Рядом с ней за столом царила совсем другая жизнь.       Мэл, как всегда, выглядела безупречно — волосы аккуратно собраны, на запястье блестят браслеты. Она ела острое блюдо — утку с лапшой — с тем же грациозным спокойствием, с каким обычно подписывала международные соглашения. Каждый жест точный, неторопливый, будто еда — это тоже искусство.       Джейс напротив — её противоположность. Он уже успел обляпаться соусом, и, похоже, не замечал этого. Ел быстро, шумно, с видом человека, для которого ужин — последний бой.       Севика сидела чуть поодаль, с неизменной прямой спиной и видом солдата, даже за ужином не терявшего осторожности. Её выбор был скромнее — салат с курицей и большая чашка крепкого чая. Она ела молча, иногда поднимая взгляд на остальных, будто фиксировала детали какой-то внутренней карты.       Кейтлин, отодвинув ложку, посмотрела на Мэл.       Та как раз подносила к губам палочки с лапшой — и вдруг поймала её взгляд.       Бровь слегка приподнялась, на лице появилась лёгкая тень усмешки.       — Не смотри так, — произнесла она спокойно, отставляя чашу. — Было несложно догадаться, что тебе пока нельзя ничего жирного и острого.       Кейтлин фыркнула, закатив глаза, но не ответила.       Иногда Мэл действовала ей на нервы.       В этот момент Джейс поперхнулся. Он откашлялся, судорожно схватил стакан, пролил немного на стол и сдавленно пробормотал:       — Я бы с ума сошёл от такого рациона. И от этих твоих таблеток тоже. Это же… это же отвратит…       Он не успел договорить — Мэл, не изменив выражения лица, безошибочно пихнула его под столом. Джейс резко замолчал, кашлянул ещё раз и, глядя в тарелку, добавил едва слышно:       — …отличная лапша. Просто… отличная.       Кейтлин хмыкнула.       На секунду ей стало даже тепло — будто эта маленькая нелепая сцена вытеснила из комнаты всё остальное: усталость, холод, боль, воспоминания.       Тишина после этого была доброй.       Слышно, как ложки тихо касаются тарелок, как Мэл негромко отпивает чай, как где-то в углу капает вода из незакрытого до конца крана.       Кейтлин ела медленно, сосредоточенно, будто пыталась заставить тело вспомнить, как это — чувствовать вкус. Но, как обычно, доесть не смогла. Суп остывал, на поверхности расплывались тусклые круги жира.       Она отложила ложку, глядя в тарелку так, будто там могла найти ответ, зачем вообще заставляет себя всё это делать.       Взгляд Севики — внимательный, колючий — зацепился за неё. Потом за суп. Потом снова за неё.       — Что? — тихо спросила Кейтлин.       — Ничего, — ответила Севика, не мигая. — Просто думаю, что пора уже поговорить.       В её голосе не было угрозы, но под ним чувствовалось напряжение.       Джейс поднял голову, Мэл замерла с чашкой в руках.       Кейтлин на мгновение закрыла глаза, потом кивнула.       — Да, — сказала она. — Мне есть что рассказать. Про Шулу. Про братьев Барн.       Пауза. Её пальцы чуть дрогнули, когда она добавила:       — И про их игру с Вай.

***

      Воздух стоял неподвижный, горячий, как изнутри раскалённого котла. Даже ночь не приносила прохлады — лишь тугую духоту, перемешанную с запахом бетона, пыли и пота. На фоне гулко жужжал генератор — он работал без устали, глухо вибрируя в земле, будто огромное механическое сердце. Свет прожекторов отсекал тьму жёсткими кусками, превращая стройплощадку в театр теней: лица строителей, силуэты перекладин, пыль, дрожащая в воздухе.       Вай стояла, глядя на дом — почти последний, почти законченный. Скелет из камня и дерева, где недавно была просто груда мусора и арматуры. Теперь — стены, окна, крыша из металлических листов. Пахло свежей штукатуркой и сырой древесиной. Непривычно живое зрелище в этом покалеченном районе.       Работали в основном строители — уставшие люди с натруженными руками и глазами, не поднимающимися выше уровня кирпича. А Вай с остальными дежурными помогали — таскали, поднимали, держали. Мешки с песком, доски, трубы, ящики с инструментами. Руки гудели, плечи ныли, но она не жаловалась. После всего это казалось правильным — делать хоть что-то полезное.       Хорошо хоть, что трудились не под солнцем, а ночью, когда воздух хоть немного отпускал. Да и завтра у тех, кто дежурил сейчас, был выходной. Вай держалась на этом знании, как на последней нитке.       — Ещё два мешка, и, может, нас отпустят, — буркнул Майк, вытирая лоб грязной ладонью.       Вай только кивнула. Спина болела, руки дрожали. Она присела, упершись ладонями в колени, и на секунду закрыла глаза. Пот скатывался по вискам и щекотал шею. Издалека доносились голоса рабочих — они шутили, переговаривались, кто-то тихо подпевал радио.       — Перерыв! — крикнул кто-то.       Майк без церемоний шлёпнулся прямо на песок. Он зевнул, перевернулся на бок и глухо сказал:       — Клянусь, я сейчас просто усну тут. Пусть потом меня цементом зальют — зато высплюсь.       Вай хмыкнула, даже не открыв глаз. Она просто стояла, опустив голову. Казалось, всё тело гудит в унисон с вибрацией генератора.       — Сомневаюсь, что тебе дадут такую роскошь, — пробормотала она.       — Ха, ещё бы. — Майк лениво повёл плечом, не открывая глаз. — Как думаешь, долго мы тут застрянем? Район вроде как почти достроили.       Вай помедлила, потом села рядом, вытянув ноги.       — Может, ещё недели две. Пока все проверят, пока поставят патрульных. — Она потерла ладони, чувствуя, как мозоли саднят. — Главное, что людям теперь есть где жить.       Майк усмехнулся, щурясь в свет фонаря.       — Ну… «жить» — громко сказано. Эти коробки осенью сдует, когда бури начнутся.       — Пусть. — Вай вздохнула. — Главное, что сейчас у них есть крыша над головой. Потом укрепят, починят. Сейчас материалов нет — и всё равно нельзя просто сидеть и ждать. Люди должны где-то спать, есть, прятаться от жары. Не всё же делать идеально сразу получится.       Майк кивнул, перевернувшись на спину.       — Знаешь, ты иногда говоришь прямо как один из этих идеалистов с радио. — Он усмехнулся, глядя в ночное небо. — Только не хватает лозунга: «Дом каждому!»       — Ха. Смешно. — Вай устало улыбнулась. — Все мы были в такой ситуации, когда даже двери нет.       Майк посмотрел на неё боком.       Они замолчали.       Издалека донёсся лязг металла, чей-то крик: «Подай ведро!». Ветер шевельнул пыль, и она закружилась над землёй, подсвеченная прожектором.       — Всё равно, — продолжил Майк спустя минуту. — Совет опять всё провалит. Деньги разворовали, половина материалов где-то «потерялась»… А потом скажут, что просто «кризис поставок».       Вай молчала. Устало, спокойно. Спорить не хотелось.       Но когда Майк фыркнул и добавил, уже тише:       — Ну, кроме, может, твоей Кирамман. Она, наверняка, делает всё как надо, —       Вай вздрогнула чуть заметно.       — Кейтлин сейчас не в Совете, — сказала она тихо, подбирая пальцами песок.       Майк хмыкнул.       — Может, и не в Совете. Но ты же понимаешь… такие, как она, не исчезают. Просто действуют по-другому.       Вай не ответила. Она смотрела на землю, где песок прилипал к каплям пота на её пальцах. Мысли сами уползли туда, откуда не хотелось их вытаскивать.       Как там Кейт?       Стало ли ей лучше?       Может, снова сидит у окна, глядя на фонари, когда грустно?       — Эй, — позвал Майк, поднимаясь. — Пошли. Ещё пара мешков — и можно к чёрту валить.

***

      Кейтлин снова стояла на коленях перед унитазом, судорожно вцепившись в холодный край крышки. Её плечи вздрагивали от рвотных спазмов, дыхание сбивалось, будто лёгкие отказывались работать. Горечь поднималась по горлу, смешиваясь с вкусом металла и соли, а глаза слезились от напряжения. Казалось, тело пыталось избавиться не только от того жалкого супа, который она с трудом проглотила пару часов назад, — оно изгоняло из себя всё: усталость, раздражение, горечь, весь этот ядовитый осадок после встречи с Севикой, Мэл и Джейсом.       Когда приступ наконец отступил, она осталась сидеть на холодном кафеле, прижимая лоб к прохладной плитке. В ушах стоял звон, сердце билось неровно — как будто в груди кто-то барабанил по стенкам изнутри. Мир плыл, мутный и липкий.       Запах хлорки, слабый свет лампы, капля воды, стекающая по кафелю… всё раздражало. Казалось, любая мелочь могла вывести её из равновесия.       Она выдохнула, медленно, с каким-то отчаянным бессилием, и потянулась к телефону. Пальцы дрожали, когда она набрала номер Фелиции.       — Принеси что-нибудь… съедобное. Пожалуйста, — хрипло выдавила она.       — Ты в порядке? Кейт, ты…       — Просто принеси, — перебила Кейтлин, закрывая глаза.       Телефон выскользнул из пальцев и упал на пол. Она не стала поднимать. Просто сидела, пока головокружение не ослабло, потом, цепляясь за стену, поднялась.       Хромая, без трости, она добрела до гостиной. Каждое движение отдавалось болью — глухой, но цепкой, той, что поселилась в теле уже давно и не собиралась уходить. Диван встретил её мягко, как старый друг. Она легла, натянула плед на плечи и обняла подушку, будто в ней было хоть немного тепла, которого не хватало.       Ей вдруг ужасно захотелось, чтобы Вай была здесь. Чтобы та просто молча села рядом, взъерошила волосы, пробормотала своё что-то неуклюжее. Хотелось услышать её голос, теплое дыхание, почувствовать живое присутствие. Хоть на минуту. Без слов, без объяснений.       На глаза наворачивались слёзы — бессильные, тихие. Она уткнулась лицом в подушку и подумала:       почему жизнь так жестока?       Воспоминания снова, как назло, вернулись к разговору с советниками. Они союзники. Пока. Но Кейтлин слабо им верила. Потому что все советники одинаковые. Они играли, как всегда, без правил, на слабостях других. Играли на людях.       Мама говорила ей, что нельзя оставаться хорошим человеком и быть хорошим политиком. Потому что, чтобы приносить это «хорошее» — нужно жестоко, грубо и без правил уничтожать «плохое».       У Вай слабость была очевидна — неуверенность, то самое болезненное чувство, когда ты не веришь, что заслуживаешь своё место рядом с другими. Стеснение. Сомнение. И Шула с Барном, конечно, это почувствовали. Эти двое могли выжать эмоции из камня, если надо.       Только слепой не увидел бы, как Кейтлин относилась к Вай.       Это не было просто «начальник и подчинённая». Там было больше — осторожное доверие, забота, мягкость, которую Кейтлин позволяла себе не слишком часто по-настоящему от всего сердца. Опытные игроки это чувствуют мгновенно. Они всегда видят слабое место.       А потом всё стало просто.       Молодая, впечатлительная Вай — и Кейтлин, идеал, почти легенда. Идеалы не должны шататься. А Вай видела, как она шаталась. Видела Кейтлин не в костюме, не в зале совета — а дома.       Бледную, ослабевшую, с нерасчёсанными волосами, с дрожащими руками и криками посреди ночи. Видела человека. А в человеке всегда есть слабости, ошибки, эмоции.       И Шула знала. Конечно, знала.       Она давила мягко — почти ласково. Сначала разговоры «о справедливости», потом намёки, потом — тонкие уколы. Барн подключился, выложив факты, поданные в нужном свете.       Сомнение — вот яд, который они пустили в кровь Вай.       Потому что в человеке сомневаться проще, чем в кумире.       И Кейтлин почувствовала этот холод в их отношениях. Незримый, как туман. Она знала: Вай не предаст, не будет шпионить или воровать документы. Никогда. Но что-то треснуло. Где-то глубоко, едва заметно, но необратимо.       Она закрыла глаза, крепче прижалась к подушке.       «Я всё понимаю, — подумала она. — И всё равно больно».       Она понимала Вай, как никто. Понимала, почему та растерялась, почему усомнилась. И ненавидела себя за то, что не смогла быть сильнее, мудрее. Что сорвалась. Что позволила всему рухнуть.       Ей стоило бы защитить Вай. Не как новичка — просто как Вай. Поделиться тем, что знала, открыть глаза, предупредить, показать, кто Шула и Барн такие. Но она не сделала этого.       Потому что обещала себе — не портить.       Не разъедать взгляд Вай своим взглядом на жизнь, на людей, своим тихим пренебрежением почти ко всем людям, которое все равно жило в ней, хоть она и научилась его скрывать, своим выученным недоверием к людям.       Она хотела, чтобы та увидела мир сама.       И в итоге — Вай увидела. Только не мир, а то, как он ломает.       Кейтлин тяжело вздохнула, сжимая край подушки. На душе было мерзко, будто она сама себя предала.       Она помнила разговор — как Вай стояла, растерянная, неуверенность и боль перемешаны в её глазах. Она говорила сбивчиво, но каждое слово било в цель.       И Кейтлин молчала. Просто молчала.       Не потому что не знала, что сказать, а потому что боялась сказать лишнее. Потому что обида, эта мелкая, жалкая обида, пересилила здравый смысл.       Она позволила себе что-то… такое человечное.       Кейтлин всего-то хотела, чтобы Вай пришла к ней сразу. Но при этом она сама не раскрыла все карты в тот же миг, когда это было нужно.       И молчание было наказанием.       Для обеих.       Только Вай тогда вспылила. Предъявила именно то, что Кейтлин не хотела признавать.       Помни, Кейтлин, работа в команде — привилегия. Её нельзя давать каждому. Но если даешь — доверие, вот твой ключ к успеху.       Мама была права тогда. А Кейтлин опять ошиблась.       Она тогда видела — как у Вай дрогнули губы, как в глазах что-то осыпалось.       Кейтлин сорвалась сама. Позволила сказать лишнее. Позволила себе эмоции.       Потом — срыв. Алкоголь, слёзы, безумная ночь, в которой гордость и стыд сцепились в нечто уродливое.       Теперь — отпуск. Точнее, ссылка. С красивыми словами, но пустыми глазами тех, кто её туда отправил.       Шула добилась того, чего хотела. Может не совсем так, но всё же Кейтлин пока не в Совете.       Она приняла это. Без возражений. Потому что знала — заслужила. И знала — проиграла.       Хотя ненавидела себя за то, что понимала всё сразу и всё равно выбрала худший путь.       Иногда ей казалось, что Вай — как солнце. Жаркое, прямое, наивно-честное.       А она — тень. Слишком привыкшая прятаться, защищаться, бояться открыться.       И вот теперь между ними — километры, лагеря и столько несказанных слов.       «Я могла бы просто объяснить», — подумала Кейтлин. — «Просто сказать правду.»       Но она не сказала.       Потому что она человек.       А у человека всегда есть чувства.       И тогда они взяли верх.       Кейтлин даже не заметила, когда провалилась в сон. Казалось, что она просто моргнула — и уже почти утро.       Комната всё та же, свет тусклый, мягкий, словно сквозь тонкий слой тумана. Она лежала на диване, под пледом, обнимая подушку, как ребёнок, цепляющийся за последний островок тепла. Тело ныло, но уже иначе — будто боль устала быть болью.       И вдруг — звуки. Тихие, будничные.       Шорох кастрюль, глухой стук крышки, лёгкий звон посуды.       И запах. Тёплый, уютный, домашний — пряности, тушёные овощи, что-то мясное, с нотками розмарина и сливочного масла.       Кейтлин медленно села, моргая, потягиваясь. Плечо, на удивление, не болело. Бёдро немного тянуло, но терпимо. Рядом стояла трость — аккуратно прислонённая к дивану. Видимо, Фелиция принесла, как всегда — тихо, без слов, с той заботой, в которой нет показного сочувствия, только привычное участие.       Кейтлин поднялась, ноги были ватными, но стояли крепко. Сделала несколько осторожных шагов. Пол холодил ступни.       Она прошла по коридору — мимо стола, мимо разбросанных бумаг, и остановилась у дверного проёма.       Фелиция стояла у холодильника, аккуратно раскладывая еду по контейнерам. Двигалась спокойно, сосредоточенно, как человек, у которого за спиной годы чужой боли и усталости, но который научился справляться с этим молча.       Когда Кейтлин шагнула ближе, трость чуть сильнее ударила о пол. Фелиция обернулась. Их взгляды встретились — и на лице женщины не появилось привычной улыбки. Только усталое, тёплое, но серьёзное выражение.       Кейтлин опустила голову. Стыдно. За всё — за то, что снова сорвалась, что не ест, не спит, не держится. За то, что, кажется, снова подвела.       — Я приготовила еду на два дня, — тихо сказала Фелиция, расставляя контейнеры на полке. — Всё, как советовал врач. Порции маленькие. Разогреваешь — и ешь. Поняла?       Кейтлин кивнула.       — Спасибо… — едва слышно ответила она.       Фелиция выдохнула и подошла.       И вдруг — обняла.       Просто. Без предупреждения.       Кейтлин застыла — будто не знала, что с этим делать. Левая рука всё ещё слабая, правая занята тростью. Она даже не смогла ответить, просто стояла, чувствуя, как от Фелиции пахнет чистотой, хлебом и немного — чем-то родным.       — Когда ты попала в плен, — тихо начала Фелиция, — твоя мама… она не находила себе места.       Кейтлин подняла голову. Сердце будто споткнулось.       — Она винила себя. За то, что отпустила тебя. Что поверила, что всё будет под контролем, хотя какой контроль на войне. Я видела её, Кейтлин. Она держала твоё письмо в дневнике — то, где ты писала: «Вы должны забыть, что я ваша дочь. Не потому, что вы меня не любите. А потому что вы меня любой любите.»       Фелиция сделала паузу. Голос её дрогнул.       — Кассандра повторяла эти слова, как молитву. Каждый день. Она говорила, что главное — не увидеть твоё мёртвое тело. Не получить похоронку. Просто не дожить до этого ужаса.       Горло Кейтлин сжалось. Перед глазами — не кухня, не холодильник. Перед глазами — госпиталь.       Бледные стены, запах лекарств, шорох простыней. Мать — седая раньше времени, с застывшей болью в глазах, сжимает её руку так, будто боится, что она снова исчезнет.       Всё вернулось — холодное, липкое, живое.        Фелиция коснулась её щеки, небольшой, тёплой ладонью.       — Кассандра любила тебя, Кейт. Любила любой — и гордой, и упрямой, и сломанной. Но она бы никогда не простила тебе, если бы ты убила себя сама.       Одна слеза сорвалась с ресниц, горячая, солёная.       Кейтлин отвернулась, но Фелиция мягко вернула её взгляд обратно, притянула ближе.       — Если бы у Кассандры была возможность оставить тебе письмо, — продолжила она, — она бы написала, что ты должна держаться. Что она любит тебя. Что и она, и твой отец хотели бы, чтобы ты шла дальше. Потому что ты — их дочь. Их любимая. И ты не можешь угробить себя из-за того, что мир стал несправедливым.       У Кейтлин задрожали губы. Ещё одна слеза, потом другая. И ещё. Она не всхлипывала, не плакала громко — просто тихо позволяла слезам стекать.       Фелиция погладила её по спине, чуть улыбнувшись:       — Начнём с малого, ладно? Еда уже готова. Ты будешь есть. По чуть-чуть. Без пренебрежения к себе. Никаких пустых обещаний, только действия.       Кейтлин подняла на неё взгляд. Глаза покрасневшие, губы дрожат. Она чуть кивнула.       Фелиция улыбнулась теплее, тронула её щёку кончиками пальцев:       — Ты будешь жить, Кейт. Потому что ты тоже любишь.       Она не уточнила — кого.       И, может быть, имела в виду родителей.       Но в сердце Кейтлин, где-то глубоко, еле заметно дрогнуло имя.       Вай.       Кейтлин с трудом выдавила:       — Я… попробую.       Фелиция обняла её крепче, шепнув почти неслышно:       — Вот и умница.

***

      В узкой комнате штаба стоял полумрак и запах бумаги, металла и уставших людей. На подоконнике остывала непонятная жидкость отдаленно похожая на кофе, уже горький, как сама жизнь, а над столом полковника лениво вращался вентилятор, гоняя по горячему воздуху пыль и запах старой формы.       Полковник Грейсон сидела, слегка оперевшись на стол, и читала рукописное письмо — большие пальцы аккуратно держали края бумаги, будто это был не рапорт, а нечто живое, требующее осторожности.       Лицо её оставалось спокойным, нейтральным, но Вай видела то, что другие, возможно, не замечали — легкое напряжение в шее, как будто она сейчас крикнет.       Рядом стояла Эмили. Даже в стойке смирно та не могла стоять спокойно: пальцы рук то сводились, то разжимались за спиной, нога слегка подрагивала, плечи дёргались в попытке сбросить невидимое напряжение. Пот блестел у неё на шее, стекал по вороту футболки. Вай стояла рядом, выпрямившись, сосредоточенная и внешне спокойная, но где-то глубоко внутри чувствовала, как воздух давит, становится густым, как перед грозой.       Дверь отворилась без стука. Вошёл Стэб.       Без своей привычной лёгкой улыбки, без привычного хрипловатого «вечер, дамы». Его шаги гулко отозвались по земляному полу, он коротко отдал честь.       — Полковник. — Голос звучал низко, почти устало.       Грейсон едва кивнула, не поднимая глаз от письма.       — Говори, лейтенант.       Он перевёл взгляд с Эмили на Вай, задержавшись на ней чуть дольше.       — Вы двое будете направлены в южный сектор, — сказал он, — в сопровождении трёх военных и группы рабочих. Цель — проведение переговоров с представителями обособленной группы, которые пока не перешли к действию, но скоро перейдут. И пока есть шанс — мы говорим. Если провалитесь — начнется уже силовое подавление.       Эмили чуть дернулась, еле заметно.       Вай уловила движение боковым зрением, не поворачивая головы.       Сердце сделало короткий удар.       Переговоры с бунтовщиками? Это звучало… плохо. Очень плохо.       Полковник Грейсон наконец подняла глаза от письма.       — Ситуация обостряется, — произнесла она ровным голосом, убирая лист в папку. — Мы не можем позволить, чтобы это переросло в новый конфликт.       Она откинулась в кресле, скрестила руки.       — Нам нужны люди, которые умеют говорить. Не просто стрелять.       Пауза.       Вай ощутила, как Эмили напряглась рядом.       — А вы, — Грейсон перевела взгляд между ними, — журналистка и политик. Значит, хотя бы формально, у вас есть дар убеждения.       Она встала, подошла к карте, висевшей на стене. Указала на сектор — серый, обведённый карандашом круг где-то между старым промышленным районом и развалинами старого ноксианского штаба.       — Вот сюда, — сказала она. — Это зона, где локализуются переговорщики. Вы пойдёте этим маршрутом, — её палец скользнул по линии, петлявшей через холмы и уже почти восстановленные кварталы, — по дороге будет сопровождение.       Вай провела взглядом за её руку — линии, метки, числа. Всё выглядело чётко, но слишком… продуманно. Будто ловушка, аккуратно нарисованная на бумаге.       Грейсон продолжала:       — Двое военных пойдут с вами. Оба уже участвовали в подобных операциях. — Она говорила спокойно, но глаза не улыбались. — Ваши навыки общения ещё будут шлифовать. Они в этом помогут.       — Завтра утром устрою знакомство. Надо, чтобы вы привыкли к команде. Никто не любит ехать с чужими.       На секунду в его голосе мелькнула прежняя теплотa — та, с которой он обычно подбадривал новобранцев, рассказывая им байки за едой. Но сразу погасла.       Пауза.       В комнате снова стало тихо. Слышно было только, как за окном лениво хлопает флаг и где-то вдали гавкает собака.       Грейсон повернулась к Вай и внимательно посмотрела. Не так, как командир на подчинённую, а скорее как человек на человека, с которым нужно обсудить что-то важное.       — Фанс, подойди.       Вай шагнула вперёд. Полковник сделала несколько шагов навстречу, и, понизив голос, сказала:       — Твою кандидатуру предложила лично Кейтлин.       Имя прозвучало, как удар по нерву.       Вай не шелохнулась, но где-то глубоко в животе сжалось. Она почувствовала — кожа под формой становится липкой, спина будто покрылась инеем.       — Я доверяю её мнению, — продолжала Грейсон. — Если она уверена, что ты справишься, значит, у тебя есть шансы. По данным разведки, прямой угрозы нет. Но… — она слегка смягчила голос, — если что-то пойдёт не так, согласно протоколу, эвакуация начнётся с тебя.       Вай с трудом удержала ровное лицо.       — Есть, — выдохнула она, не поднимая глаз.       Она вернулась на место, чувствуя, как из груди уходит тепло.       Эмили наклонилась ближе, шепнула, когда Грейсон отвернулась:       — Что сказала?       — Потом, — коротко.       Стэб хлопнул в ладони, будто разрезая воздух.       — Всё ясно. Завтра в семь утра — встреча с сопровождением. Послезавтра вечером — выезд. Отдыхайте, вы это заслужили.       Он помолчал, потом уже мягче добавил:       — И, девчонки… удачи.       Вай и Эмили коротко кивнули.

***

      Кейтлин стояла у окна, и дым от последней сигареты тянулся вверх ленивой, неровной струйкой, растворяясь в тусклом свете. Комната — чужая. Квартира — безликая. Простая мебель, облупленные обои, старое кресло у стены, подбитая чашка с кофе, который давно остыл. Можно было бы подумать, что здесь живёт кто-то обычный — семья, может, пожилая пара, или сама Кейтлин, если не смотреть слишком пристально. Но она не принадлежала этому месту.       Она стояла будто случайная тень, неуместная, слишком аккуратная, слишком сломанная для этого беспорядка. Её рука дрожала — левая, опять заключённая в ортез после не особо полезного сна на диване, пальцы подрагивали в рваном ритме, будто сами по себе. Пепельница на подоконнике была полна окурков, небрежно потушенных — одни до фильтра, другие брошены ещё тлеющими. Она курила без перерыва, пытаясь заполнить этим дымом пустоту в себе, не дать ей звенеть.       Её глаза — голубые, как разбитое стекло. Слишком ясные, чтобы в них можно было спрятать страх.       Он был там, внутри. Накопленный. Сдержанный. Глубокий.       Такой, что от него ломило рёбра, но лицо оставалось почти спокойным.       Она боялась.       Не панически — а глухо, скрыто.       Боялась настолько, что страх стал фоном дыхания.       Каждый раз, когда она вдыхала дым, она почти верила, что справляется. Что может держать себя в руках. Что то, что сейчас произойдёт, — просто разговор. Просто встреча.       Просто человек. Она просто человек.       Она повторяла это внутри себя, снова и снова.       Сжимала трость так, что суставы начинали болеть.       Заставляла себя распрямить спину, поднять подбородок.       Холодная. Сдержанная. Невозмутимая. Кейтлин Кирамман.       Но сердце — не слушалось. Оно било слишком громко.       Как в те минуты, когда она лежала на холодном полу, а голос — тот самый голос — шептал ей что-то нежное и ужасное одновременно.       Эта женщина знала всё.       Слишком хорошо.       Знала, как ломаются её фразы, когда она устала.       Как дрожит её дыхание, когда она боится.       Как именно на неё нужно смотреть, чтобы заставить почувствовать себя снова беспомощной.       Эта женщина умела превращать страх в искусство.       Она когда-то довела Кейтлин до точки, где та не умела различать боль и тишину.       Где одиночество стало почти милосердием.       Где она мечтала только об одном — перестать быть собой.       Кейтлин чувствовала это ещё до того, как дверь открылась.       Её пальцы едва заметно дрогнули.       Щелчок замка прозвучал слишком громко.       Она дёрнулась.       Трость чуть не выскользнула.       Вошли двое мужчин. Между ними — небольшая фигура, с мешком на голове, связанная, покачивающаяся на ногах. За ними — Силко. Всё такой же: бледный, усталый, равнодушный. Его взгляд скользнул по ней, холодный, оценивающий, будто она — просто часть интерьера.       — Всё готово, — сказал он.       Голос — сухой. Без эмоций.       Кейтлин кивнула едва заметно. Или, может, ей показалось.       Она знала, что должна говорить. Приказать. Начать. Хоть что-то сказать.       Но горло было будто заполнено цементом.       Силко не стал ждать.       Он кивнул своим людям.       Мешок сняли.       Воздух стал плотнее.       Женщина подняла голову. Свет упал на её лицо.       Ничего особенного — и в то же время всё.       Те же глаза — слишком спокойные. Те же губы — мягкая, привычная улыбка, от которой когда-то хотелось умереть, чтобы не видеть больше.       Её взгляд встретился с Кейтлин — и замер там, пристально, почти ласково.       И вдруг — тихий смех.       Не громкий, не истеричный.       Тот самый — от которого у Кейтлин когда-то сводило дыхание.       — Давненько не виделись, малышка.