Жизнь После Смерти LAD

      Кейтлин стояла в кабинете матери так, будто оказалась в сердце огромного механизма, где каждая деталь сияет полированной властью. Комната была слишком большой, почти монументальной — потолки высокие, будто нарочно сделанные для того, чтобы человек чувствовал собственную малость; стены — строгие, в мягких серо-синих тонах, подчёркивающих холодный блеск металла и стекла. Массивные книжные шкафы тянулись вдоль стен, заставленные идеальными рядами документов, досье, старых отчётов, переплетённых вручную.       Воздух пах чернилами, дорогим деревом и терпким парфюмом Кассандры — ароматом, который Кейтлин могла узнать даже среди тысячи других. Это был запах строгой уверенности, власти, выдержки прошлого и будущего одновременно.       Кейтлин стояла, опершись ладонями о край тяжёлого стола из тёмного полированного дерева. На столе лежал документ — свежий, с ещё не успевшим выдохнуться запахом печати, с идеально прямыми строками, уходящими на лист вниз головой. Она пыталась прочитать его вверх ногами — привычка, оставшаяся с детства, когда она украдкой читала отчёты, лежавшие на материных столах.       Свет из высоких окон падал прямо на бумагу, преломляясь на блестящей поверхности стола и слепя глаза. Кейтлин щурилась, щёки чуть розовели от концентрации, кончик языка невольно показался между зубов — детская, нелепая, но такая живая привычка, которая выдавалась только в моменты полной сосредоточенности.       Ей было двадцать три.       И впервые под документами стояла её должность, настоящая, официальная:       Координатор оборонного сектора Пилтовера и Зауна.       Слова эти были тяжёлые, железные, с острыми гранями. Они ложились на сердце не как украшение, а как броня — красивая, но холодная.       Она гордилась собой. Конечно гордилась — это было бы странно отрицать. Гордилась своей выдержкой, учёбой, тем, что смогла встать рядом с матерью, не под её крылом, а рядом. Но глубоко внутри — под этой гордостью лежала маленькая, неприятная косточка сомнения.       Дали ли ей эту должность потому, что она Кирамман?       Потому, что фамилия сияет как маяк?       Или потому, что она действительно на это способна?       Сомнение впивалось тихо, незаметно, но неотступно.       Кассандра стояла у окна, немного в стороне, почти не двигаясь. Силуэт её был идеален — выпрямленная спина, ровные плечи, жесткая линия подбородка. Свет скользил по её строгому костюму, подчеркивая каждую линию, каждое решение, которое она принимала в этой комнате, на этих плечах, на этой прямой спине.       Она смотрела на город — на белые мосты, на резкие шпили Пилтовера, на стальные конструкции, будто сотканные из амбиций и инженерных молитв.       И потом вздохнула — коротко, почти бесшумно. Но для Кейтлин этот вздох звучал громко, будто маленький удар по стеклу.       — Со мной связалась Кристина Барн, — сказала Кассандра, всё ещё не поворачиваясь. Голос — ровный, нейтральный, с оттенком того самого раздражения, которое она позволяла себе крайне редко. — Просит, по нашей старой дружбе, позволить её дочери взять у тебя интервью.       Интервью. Опять.       Конечно.       Кейтлин медленно выпрямилась, хрустнув плечами, словно сбрасывая с них напряжение.       — Я не против, — сказала она спокойно, почти отрешённо.       Но потом её взгляд стал прищуренным, внимательным.       — Разве её дочь… не работает в редакции при Кайле?       Кассандра всё-таки развернулась — плавно, как будто каждая её мысль заранее знала, куда повернётся тело.       — Да, — коротко подтвердила она. — Поэтому, прошу тебя, будь осторожна в формулировках. Кайл любит… вырывать из контекста.       Губы Кейтлин дрогнули в кривоватой, почти хищной ухмылке.       — Мама, ну что ты. — Она скрестила руки, слегка наклонив голову. — Я почти никогда не позволяю себе говорить громче, чем ты.       Кассандра приподняла бровь.       — Именно поэтому я и не волнуюсь слишком сильно. Но статус обязывает. И иногда эмоции… поднимаются слишком быстро. Особенно у молодых.       Тон был без упрёка, обычно она так говорила, когда хотела наставить. И Кейтлин понимала. Конечно, понимала.       Кейтлин подняла руки, будто сдаваясь, но в глазах сверкнула тёплая ирония.       — Хорошо-хорошо. Буду паинькой. Милой, примерной, максимально политкорректной. Льстивой, если надо. Могу ещё спеть гимн Пилтовера и Зауна, стоя на одной ноге и держа в руках флажок.       Кассандра рассмеялась — тихо, но настоящий смех, редкий, живой, почти забытый. Он сразу согрел воздух.       — Дурачиться тебе совершенно не к лицу, — сказала она, качнув головой.       Уголки губ Кейтлин расплылись в мягкой улыбке. В глазах вспыхнул тот самый свет, который мать видела в ней ещё с детства — свет упрямой доброты, скрытый под остротой характера.       — Зато ты улыбнулась, — тихо ответила она. — Значит, всё было не зря.

***

      Кейтлин вошла в здание ПТВ так, будто переступила порог аккуратно выстроенной витрины — внутри всё блестело, сияло, отражало её собственную фигуру десятками бликов. Стеклянные панели, металлические рамы, мягкий гул серверов за стенами, запах кофе, парковочной пыли и свежей типографской краски — редакция дышала напряжённой жизнью людей, которые никогда не спят и всегда всё знают.       На ней был бежевый костюм — идеально сидящий, подчёркивающий тонкую талию и прямоту плеч. Ткань легла без единой складки. Блузка под ним выглядела прилично ровно до того момента, пока Кейтлин не наклонялась вперёд — тогда вырез чуть, самую малость, позволял взгляду собеседника провалиться глубже, чем позволял протокол. Маленькое личное развлечение, которое она себе иногда позволяла, не злое — просто юношеская бравада, желание наблюдать, как самые уверенные начинают случайно краснеть.       Но сегодня она пришла сюда не играть.       Сегодня — интервью.       И не с кем-нибудь.       С Самантой Барн.       Двадцать семь лет.       Дочь человека, которого Кейтлин уважала меньше всего в Пилтовере.       Отец, Элиот Барн — человек, которого и за человека-то было сложно считать. Грубый, вспыльчивый, жестокий. «Военный» по бумажке, купленной связями, а не заработанной честью. Позорный, громкий, опасный — символ гнилой власти, где звёздочки на погонах мерцают не заслугами, а чьей-то чужой кровью.       Даже Кейтлин, прошедшая настоящую службу, чувствовала в нём фальшь на расстоянии.       Жена Элиота — тихая Кристина — давно стала в доме Барнов чем-то вроде мебели. Бледная, сломленная, из тех, кто учится терпеть, пока это терпение не превращает человека в тень. Ей помогали. Её вытаскивали. Её убеждали уйти. Но она оставалась — уверенная, что если уйдёт она, ярость мужа обрушится на кого-то ещё.       Так что помогать перестали.       Смотреть — тоже.       А вот их дочь…       Дочь оказалась другой. И это всех удивляло.       Саманта росла тихо, почти незаметно. На светских приёмах появлялась настолько редко, что ходили слухи, будто она — выдумка, красивая легенда про блестящую наследницу. Но нет. Она существовала. И существовала, судя по всему, достаточно умно, чтобы держаться подальше от семейного спектакля.       Лучший журфак Пилтовера — с отличием.       Пять лет на ПТВ — и не в отделе для богатеньких деток, а в реальной работе под началом дяди.       Статьи — острые, ясные, честные.       Кейтлин читала несколько.       И с лёгким удивлением отметила:       эта девчонка точно умеет думать.       Что ещё удивительнее — при таком отце она вообще не казалась испорченной или забитой. Наоборот — в её текстах сквозила какая-то чистая аналитичность, как у человека, который учился читать между строк с детства. Слишком умная, чтобы притворяться. Слишком наблюдательная, чтобы не видеть правду.       Но была деталь:       ни одного интервью за всё время работы. Ни одного.       И вот сегодня — первое.       Да ещё с Кейтлин Кирамман.       Не просто с политиком среднего звена. А с человеком, чьё имя знала вся молодёжь Пилтовера. Символом, почти лозунгом. Самой юной советницей, сидящей в Совете чуть ли не с детского возраста. Примером, которым родители тыкали в нос детям:       «Учись, работай — и будешь как она».       Добрая. Решительная. Патриотичная.       Та, что никогда не ввязывается в политическое грязное рубилово.       Та, что улыбкой и спокойствием способна усмирить даже самых шумных оппонентов.       Та, что вызывает доверие одним присутствием.       И сегодня — её будет расспрашивать девочка Барн.       …Кейтлин видела пару фотографий девушки.       Саманта сидела за стеклянным столом, освещённая двумя софитами. Свет ложился на её лицо мягко, делая кожу почти фарфоровой. Волосы — светлые, собранные в аккуратный хвост. Костюм — строгий серый, идеально подогнанный, без намёка на вычурность.       Глаза — холодно-голубые, внимательные.       Умные.       Опасно умные.       Не пустышка.       Совсем не пустышка…       Здание редакции гудело вокруг: кто-то кричал в трубку в дальней комнате, кто-то стучал по клавиатуре, кофе-машина шипела, разливая аромат свежемолотых зёрен. Кейтлин двигалась через этот хаос уверенным, хищным шагом.       Она почти дошла до нужной двери, когда прямо у неё на пути возникла женщина, настолько похожая на Саманту, что Кейтлин машинально чуть притормозила.       Та же линия скулы.       Те же хмурые, будто задумчивые глаза.       Та же выстраданная прямота спины.       Кристина Барн.       Живая копия дочери, только с морями пережитого за плечами.       — Мисс Кирамман? — спросила она мягко, почти бархатно.       Кейтлин подняла голову, включила фирменную улыбку — тёплую, приветливую, ту, от которой люди мгновенно расслаблялись, не понимая, сколько льда может прятаться под этой маской.       Она протянула руку:       — Миссис Барн. Для меня большая честь, что интервью со мной будет вести ваша дочь.       Обе знали, что это ложь.       Честь — это присутствие Кейтлин в их эфире, а не наоборот.       Но приличия — тонкая ткань, которую нельзя рвать даже тогда, когда хочется.       Кристина пожала ей руку слишком крепко для женщины с таким хрупким телосложением. Её пальцы были холодными, но взгляд — тёплым, будто она умела управлять этим контрастом.       — О, Сэм давно мечтала познакомиться с вами лично, — сказала она почти шёпотом, словно произносила что-то интимное.       Кейтлин, не отводя взгляда, чуть усмехнулась:       — Мечты, как видите, иногда сбываются.       Она стояла расслабленно: одна рука в кармане, другая неторопливо рисовала линии в воздухе. Её блузка слегка сместилась, и взгляд Кристины — коротко, почти незаметно — скользнул туда.       Кейтлин заметила.       Она замечала такие вещи всегда.       Но промолчала.       Профессионально.       А вот Кристина позволила уголкам губ дрогнуть. На миг. Совсем чуть. Но этого хватило, чтобы понять — женщина всё видит и сама не лишена игры.       — Сэм ждёт вас в кабинете, — наконец сказала она вслух. — Не держите её.       Кейтлин чуть поклонилась, собираясь идти, но Кристина вдруг шагнула ближе — настолько, что аромат её духов, сладковато-травяной, коснулся кожи Кейтлин. Голос упал до ровного, опасного шёпота:       — Если вы затащите мою дочь в постель… — сказала она почти ласково, словно обсуждала погоду, — и после этого не объявите её своей девушкой… всё закончится для вас очень печально.       Кейтлин моргнула.       Лёгкое удивление, редкое, почти забытое, тронуло её черты.       Мысль о постели с Самантой даже не мелькала — по крайней мере, до этой секунды.       Кристина отступила так же плавно, как подошла, снова улыбнувшись:       — Удачного интервью.       Кристина отступила, улыбнулась так, словно только что пожелала ей хорошего дня.       И, не оглядываясь, ушла по коридору, оставляя за собой след холода, духов и странного, тянущегося напряжения.       Кейтлин смотрела ей вслед, приподняв бровь и скривив губы в сухой усмешке:       — Чудесно… — пробормотала она себе под нос. — Барны ещё более странные, чем в отчётах.       Кейтлин остановилась у двери, на которой серебром поблёскивала табличка: SAMANTHA BARN — Senior Journalist.       Она провела пальцем по прохладному металлу — машинально, будто проверяла текстуру перед тем, как постучать.       Короткое, вежливое тук-тук уже почти сорвалось с пальцев, когда дверь распахнулась так резко, что воздух будто хлестнул по лицу.       Кейтлин едва заметно отступила на шаг — не из страха, нет, а из удивления. Она привыкла к резким выходам из кабинетов Совета, но не из журналистских студий.       Из дверного проёма вихрем вылетела Саманта Барн.       Невысокая, худая, словно выточенная линиями спешки. Волосы растрепано развевались, пропуская полоски света, а в руке — телефон, сжатый почти болезненно. Глаза вспыхивали раздражением, щёки порозовели от эмоций.       — Сроки переносить нельзя, слышишь? НЕЛЬЗЯ! — произнесла она в трубку так резко, что звук будто прорезал воздух.       Кулак, не занятый телефоном, был сжат так сильно, что костяшки побелели.       Кейтлин заметила это — как замечает снайпер мельчайшее движение, или как дипломат ловит оттенок эмоций в чужом голосе.       Саманта пересекла коридор двумя быстрыми шагами и исчезла за поворотом.       Ни взгляда.       Ни кивка.       Ни тени осознания, что буквально в метре стояла Кейтлин Кирамман — человек, которого обычно замечали раньше, чем он входил в комнату.       Тишина после её ухода установилась почти театральная.       Кейтлин подняла бровь.       — Очаровательно, — шепнула она себе под нос, чуть склонив голову.       Коридор был пуст — ни одного наблюдателя этой маленькой сцены.       Ни свидетелей, ни объяснений.       «Ну уж нет», подумала Кейтлин, положив руку на дверную ручку. «Не стану стоять в коридоре, как заблудившаяся стажёрка».       И вошла.       Кабинет Саманты оказался удивительным.       Личным. Живым. Опровергающим ту резкость, с которой его хозяйка секунду назад влетела в реальность.       Стол был идеально убран — без хаоса, но не до стерильности.       На полках — книги: журналистика, социология, пара томов философии. Несколько старых газет под стеклом — с победами ПТВ за разные годы. Распечатки, заметки, стикеры, аккуратно прижатые к пробковой доске.       На стене — несколько фотографий.       С подругами.       С матерью.       И… ни одного снимка Элиота Барна.       Кейтлин отметила это так же чётко, как отмечала расстановку фигур на политической шахматной доске.       На подоконнике стояли три разных блокнота: маленький, часто открываемый; средний, весь исписанный; и большой — ещё почти нетронутый, вероятно для важных проектов. Рядом — стакан с ручками всех цветов: синяя, чёрная, красная, зелёная, фиолетовая.       Она подошла к окну.       Отсюда город выглядел миниатюрным — люди мельтешили крошечными человечками, машины ползли блестящими игрушками. Было в этом ощущение власти — и иллюзии.       Когда ты выше — кажется, будто контролируешь все эти маленькие потоки внизу.       Кейтлин вдохнула глубоко и села в кресло Саманты.       Не из дерзости — из маленькой игры.       Из желания чуть-чуть переставить акценты.       Если уж журналистка решила эффектно игнорировать её присутствие — Кейтлин найдёт маленький способ напомнить, кто из них двоих привык держать ситуацию в руках.       Она села уверенно, но аккуратно: ноги скрестила, руки сложила на коленях, взгляд направила на дверь.       Не трогала ничего — уважение к чужому пространству у неё было в крови.       Но поза говорила сама за себя: хозяйкой момента была она.       Дверь снова открылась.       Саманта вошла — быстрым шагом, всё ещё с вниманием, погружённым в мысли.       Но увидев Кейтлин, сидящую в её собственном кресле, она замерла.       Абсолютно.       Как будто кто-то нажал кнопку «пауза».       Щёки вспыхнули алым.       Рот приоткрылся.       Взгляд стал округлым, испуганным, растерянным.       Кейтлин медленно — почти ласково — улыбнулась.       — Что, поздороваться оказалось сложнее, чем оттолкнуть? — спросила она мягким голосом, в котором играла лёгкая мелодия шутки.       Саманта вздрогнула, словно её окликнули внезапно в темноте.       Она попыталась сглотнуть и выдавила:       — Я… я… я н-не заметила вас… пр… правда. Мне очень… очень жаль…       Она запиналась всё сильнее, краснела, как будто рядом с ней стояла не молодая будущая советница, а сама Судьба с блокнотом оценок.       Кейтлин чуть наклонилась вперёд, опираясь локтями о стол.       Блузка при этом едва заметно сместилась, и взгляд Саманты сорвался вниз прежде, чем она успела осознать.       Она тут же вскинула голову вверх настолько резко, что Кейтлин едва слышно рассмеялась.       — У меня не так много времени, — мягко сказала Кейтлин.       — Да… да. Эмм… всё уже готово… — пробормотала Саманта, опуская взгляд в бумаги так быстро, будто пыталась найти там спасение.       Она схватила блокнот. Руки дрожали.       И Кейтлин поняла — это начинающееся интервью рискует превратиться в катастрофу.       Если не помочь.       Поэтому она выпрямилась, поднялась из кресла и подошла ближе, даря Саманте тёплую улыбку — ту, что могла смягчить даже заседание Совета.       — Думаю, стоит начать заново наше знакомство.       Она протянула руку.       — Добрый день. Меня зовут Кейтлин Кирамман. Но можешь звать просто Кейтлин.       Саманта моргнула — раз, другой — и осторожно, почти боязливо коснулась её ладони.       Пожала.       — Я… Саманта Барн. Но можно Сэм.       — Ну что, Сэм, — Кейтлин улыбнулась шире, почти озорно, — я готова раскрыть тебе почти все свои тайны. Веди меня в студию.       У Сэм снова открылся рот — потом закрылся.       И она просто… кивнула.       Так тихо, так покорно, что Кейтлин едва удержалась от новой усмешки.       Она наклонилась чуть ближе — голос стал мягким, сниженным:       — Не переживай. Если хочешь, можешь звать меня Кейт. Так, возможно, будет легче.       — Д-да… — прошептала Сэм, ещё больше смутившись. — Нам… нам уже надо идти…

***

      Дом Барнов в этот вечер казался особенно холодным — так бывает, когда стены слишком долго впитывают крики, а воздух в комнатах пропитан непроизнесённой болью. Высокие окна отражали серый свет позднего дня, и этот свет падал на фигуру Сэм, стоявшую в центре гостиной, словно на сцене, куда её вывели силой.       Она стояла, едва касаясь каблуками мраморного пола, руки бессильно висят вдоль тела, плечи опущены, дыхание неглубокое, будто каждая попытка вдохнуть воздух давалась ей тяжелее прежнего.       Перед ней, как выточенный из железа, стоял Элиот Барн — человек, в чьём голосе всегда слышались команды, а в чьём взгляде жила вечная неудовлетворённость.       Он сделал шаг к дочери — тяжёлый, рубящий пространство на две половины. В его руке шуршала газета, свернутая в ком, и он швырнул её на пол прямо у ног Сэм.       Газетные листы разлетелись, будто вспугнутые птицы. На первой полосе — фотографии, заголовки, цитаты. И всё это — о ней.       О том, как она «заикалась». О том, как «не справилась». О том, что «не дотягивает».       — Читай, — прошипел Элиот, будто произносил проклятие. — Читай, Саманта. Узнай, как ты позоришь нашу фамилию.       Его голос был холодным, как сталь, нагретая злобой.       Сэм не подняла газету.       Она знала, что там.       Каждое слово отзывалось эхом по её телу ещё со вчерашнего вечера.       — Я предупреждал, — продолжил Элиот, подойдя ближе так, что его тень легла на её грудь. — Если ты не умеешь вести себя как журналист… если не можешь говорить без того, чтобы споткнуться о собственные слова…       Он наклонился вперёд, так что его дыхание касалось кожи на её лбу.       — Значит, тебе не место в этой профессии.       Сэм почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от слов. От интонации. От того, как он говорил «тебе». Будто она — неудачный проект, а не человек.       — Журналистика — пустая трата денег! — вскрикнул он, обернувшись в сторону, будто его собственный гнев ему мешал. — Ты должна была пойти по моим стопам. По стопам семьи. Но нет. Ты выбрала…       Он резко взмахнул рукой — так резко, что воздух вокруг него дрогнул.       Сэм вздрогнула.       Плечи сами поднялись, как будто тело приготовилось к удару.       Но Элиот не ударил.       Он просто отвернулся от неё — тяжело, демонстративно, с тем самым жестом, который больнее кулака.       — Ты — позор, — произнёс он тихо, почти буднично. Так, словно констатировал погоду.       Сэм опустила взгляд на газету.       Буквы расплывались от влаги в её глазах.       Она слышала собственный пульс — слабый, дрожащий, будто тело пыталось напомнить, что она жива.       В дверь тихо постучали.       Звук был осторожным, робким — как будто человек снаружи боялся войти не меньше, чем Сэм боялась стоять здесь.       — Войдите, — бросил Элиот.       Дверь открылась, и в комнату вошла Кристина.       Тихая, мягкая, маленькая — словно тень от света. Её руки она держала перед собой, пальцы переплетены, взгляд — усталый, но тёплый.       Она улыбнулась дочери.       Такой улыбкой, которая всегда спасала Сэм в детстве. Улыбкой, которая говорила: «Я здесь. Даже если молчу, я — здесь».       — Мисс Кирамман… — начала Кристина тихим голосом, — …сейчас выступает по поводу Саманты. В прямом эфире.       Элиот фыркнул.       — Ну конечно, — пробормотал он, уже поднимая пульт. — Кирамман в любую секунду ухватится за шанс опустить нашу семью.       Он включил телевизор.       Экран вспыхнул, и в ту же секунду в гостиной будто появился другой мир — ярче, светлее, чище.       На экране стояла Кейтлин Кирамман.       Спокойная. Прямая. Уверенная.       На фоне здания Совета, под холодным светом студийных фонарей, она выглядела человеком, которого невозможно поколебать.       Сэм задержала дыхание.       И тогда Кейтлин заговорила:       — Мисс Барн проявила себя куда лучше, чем я могла ожидать.       Элиот поднял бровь.       — Многие журналисты, — продолжала Кейтлин, — стараются либо угодить, смеясь над каждой моей фразой, даже если шутка неудачна… либо, наоборот, делают всё, чтобы выставить меня врагом народа, задавая вопросы, которые не имеют отношения к делу.       Лёгкая пауза.       Едва заметная улыбка.       — Мисс Барн не сделала ни того, ни другого. Она была честной. Сдержанной. Она слушала и спрашивала. Журналист, который не подкрашивает правду под настроение общественности — это редкость.       Сэм почувствовала, как грудная клетка будто стала шире.       Как внутри поднимается тепло, почти болезненное — потому что оно слишком неожиданное, слишком нужное.       — Да, для неё это был первый опыт, — сказала Кейтлин. — И я искренне рада, что именно мне довелось стать её первым интервьюируемым. Это честь — видеть, как рождается настоящий профессионал.       Она кивнула — коротко, уверенно — и ушла из кадра.       В гостиной повисла тишина.       Густая, вязкая, такая, что казалось, можно потрогать её пальцами.       Сэм смотрела на экран, не мигая.       Её сердце стучало — ровно, глубоко, как будто кто-то давал ему второй шанс.       На глазах выступили слёзы.       Но они были тихими.       Тёплыми.       Не от боли, а от того, что впервые за долгое время кто-то встал рядом.       Элиот раздражённо выдохнул:       — Значит, тебе просто повезло. Разочек.       Он отвернулся к окну, недовольный, словно победу у него украли.       Но Сэм не смотрела на него.       Она смотрела в потухший экран.       И в груди её жило одно чувство — ясное, сильное, тёплое:       благодарность.       И ещё что-то.       Тихое. Осторожное.       То, что только начинало расти — и что, возможно, однажды станет её собственным голосом.

***

      Утро в Пилтовере было таким чистым, будто город только что вынули из холодной воды и поставили сушиться под мягким солнцем. Воздух светился прохладой, улицы дышали свежестью, и даже звон металла трамвайных рельс звучал лениво, будто не хотел будить тех, кто ещё спал.       Кейтлин шагнула из-за порога своего дома, закрывая дверь ключом, как будто закрывала за собой всю домашнюю суету, остатки сна, недоваренный кофе и разбросанные на столе документы. Синий костюм сидел на ней идеально — выверенный, как линия шва на ткани, и мягко подчёркивал её прямую осанку, привычку держать себя ровно, будто камера всегда где-то рядом.       Сумка — лёгкая, тёмная — висела на её предплечье. Волосы были ещё слегка влажными после душа. Щёки розовели от пробежки, а в животе угадывалось пустое, чуть капризное утро: ей было лень готовить, как обычно, и она решила, что перекусит чем-нибудь в столовой совета, между встречами. Если перекусит.       Она шла по улице.       Не спеша.       Не скрывая удовольствия от того, что можно позволить себе лишние двадцать минут тишины.       Телефон в сумке едва слышно вибрировал — сначала раз в пару минут, потом чаще, настойчивее. Сначала сообщения, потом звонки. Кейтлин почти не реагировала. Пусть мир подождёт, подумала она. Пусть подождёт хотя бы эти несколько кварталов.       Полседьмого утра.       Идеальное время.       Когда город принадлежит не людям, а небу.       И вдруг — голос.       Нежданный, но уже знакомый.       — Мисс Кирамман!       Кейтлин обернулась.       Через дорогу стояла Саманта Барн — слегка растрёпанная, с бессонными глазами, в светлой рубашке, торопливо заправленной в брюки, и с телефоном, который она нервно перекладывала из руки в руку. Увидев, что Кейтлин обратила внимание, Саманта быстро подняла руку и помахала.       Потом — дождалась, пока проедет машина — и перебежала дорогу слишком быстро.       Слишком не по правилам.       Кейтлин усмехнулась.       Такая тихая, едкая усмешка, которой она иногда позволяла себе пользоваться, если утро было особенно удачным.       — Ай-яй-яй, — произнесла она. — Нарушать правила при свидетеле в лице будущего члена Совета… опасный выбор.       Сэм смутилась тут же — почти театрально, но искренне. Глаза — в пол. Плечи — вверх.       — Извините… я… я просто хотела…       — Да бросьте, — Кейтлин качнула головой и чуть усмехнулась. — Я не собираюсь вас штрафовать. Хотя… могла бы. Чуть-чуть.       Сэм чуть хмыкнула, но это так и осталось где-то между вдохом и словом.       Кейтлин посмотрела на часы.       Время поджимало.       Совет ждать не любил.       — У меня мало времени, — сказала она уже мягче, — и если вы хотели поговорить, то… лучше пойдём вместе. До Совета.       Она чуть махнула рукой вдоль пустынной улицы.       — Иначе разговор получится примерно… — она щёлкнула пальцами, — вот такой длины.       Сэм моментально закивала.       И чуть, едва заметно, покраснела.       — Я могу… идти. То есть, с вами.       Кейтлин кивнула.       И они пошли.       Сначала молча.       Только эхо их шагов в холодном воздухе.       Кейтлин чувствовала взгляд Сэм — то ныряющий в землю, то чуть поднимающийся. Будто девушка что-то собиралась сказать… но то ли слова не складывались, то ли смелость ускользала.       Телефон в сумке Кейтлин снова завибрировал.       Затем снова.       И ещё раз.       Звонок.       Ещё один.       Она отклонила.       Не задумываясь.       Почему — уже сама не знала.       Всё в этой утренней прогулке было… чем-то другим.       Чем-то, что не хотелось прерывать.       За поворотом уже показался Совет — стеклянные стены сияли отражённым солнцем, гигантские колонны вырастали из тротуара, как корни дерева.       А Сэм всё молчала.       Кейтлин бросила на неё быстрый взгляд.       Спросила ровно, спокойно:       — Вы заняты сегодня вечером?       Сэм дёрнулась так, будто кто-то хлопнул дверью рядом.       — Ч-что?       Кейтлин улыбнулась — мягко, сдержанно, но искренне.       — Я спросила, свободны ли вы сегодня вечером.       Сэм метнулась к телефону, как будто тот мог подсказать ей, как жить.       Открыла расписание.       Провела пальцем по экрану.       — После семи… свободна, — пробормотала она.       — Отлично, — сказала Кейтлин, кивнув, будто проверяла галочку в голове. — Тогда… как вы смотрите на ужин в ресторане на Шестой улице? Ионийская кухня.       Сэм заморгала.       Раз.       Два.       — Ионийская?..       — Божественно вкусно, — с деловым видом продолжила Кейтлин. — Если вы там не были, это преступление против вкусовых сосочков.       Сэм чуть хрипло переспросила, будто слово застряло в горле:       — Сосо… чего?..       Кейтлин хмыкнула.       — Вкусовых. Язык ими усеян. Отвечают за удовольствие.       Сэм снова покраснела.       Но уже по-другому.       Они остановились у входа в Совет.       — Ну что, — спросила Кейтлин, бросив взгляд на часы, — вы примете моё предложение?       Пауза — та самая, неловкая, тёплая, дрожащая.       Сэм подняла взгляд.       Губы дрогнули.       — А… почему ужин? Почему не… просто… разговор?..       И впервые — впервые! — Кейтлин чуть смутилась.       Буквально на долю секунды.       Лёгкое движение ресниц.       Тень тепла на лице.       — Потому что вы… — она подбирала слово осторожно, как будто оно было хрупким — …интересная. И, признаться, куда более притягательная, чем я могла подумать.       Телефон Кейтлин зазвонил.       Громко.       Кассандра.       И магия утра треснула едва слышным звуком.       Кейтлин вздохнула.       Это было почти сожаление.       Она повернулась к дверям Совета:       — Если хотите — приходите к восьми. Я буду там.       И, не дав Сэм ничего добавить, Кейтлин вошла в здание и исчезла за тяжёлой дверью.       Сэм осталась стоять на ступенях.       Ветер шевелил её волосы.       В ушах ещё был звонок.       А она смотрела на двери, за которыми скрылась Кейтлин, и думала только одно:       Какая же Кейтлин… странная.       Но странность эта почему-то грела.       И заставляла сердце биться чаще.

***

      Ресторан медленно просыпался к вечернему гулу: мягкие лампы в резных латунных плафонах разливали тёплый свет по столам, создавая острова уюта среди полутёмного пространства. Воздух был насыщен ароматом пряностей — тёмная нота корицы, свежий оттенок лаймовой цедры, сладковатый пар риса. Столы были накрыты безукоризненно, ткань скатертей — белоснежная, плотная, слегка хрустящая при прикосновении.       Время — без пяти восемь.       Мир вокруг будто тянулся, растягивался, свербил терпеливым ожиданием, как струна.       Кейтлин сидела за столиком у окна — усталая, выжатая, как лимон после чьего-то гнева или плохо сыгранного заседания. Она заказала только воду: прозрачную, с тонкими льдинками, которые звенели о стекло, когда она крутила бокал в пальцах.       Голод сжимал живот, но она не обращала внимания — не потому что мученически держалась, а потому что решила: если уж они договорились встретиться, то есть в одиночестве… ну боги, это будет уже верхом жалкого идиотизма.       Хотя, если честно, она сомневалась, придёт ли Сэм вообще.       День был тяжёлым. Заседания — бесконечные, как чужие монологи о бюджете, которые никто не собирался слушать, но все обязаны делать вид, что слушают. Голова болела тупой, ровной болью, как будто кто-то изнутри нажимал ладонью на виски.       И мать…       Боги, только не этот разговор.       Кейтлин так и не ответила ей утром — потому что хотела пройтись, потому что хотела хотя бы восемь минут покоя. И мать, разумеется, приняла это как личное оскорбление века. Пришла длинная цепь сообщений. Потом ещё одна. Потом голосовые — сначала холодные, потом нервные, потом обиженные.       И да, после словесных шторма мать всегда извинялась. Но раны эти залечивались плохо, будто оставляя тонкие белёсые шрамы на душе.       Поэтому настроение у Кейтлин было хуже некуда. И если Сэм не придёт…       Ну, она почти умоляла все высшие силы, чтобы та всё-таки пришла.       Сэм ей понравилась.       Слишком быстро, слишком просто — как будто внутри неё было хорошее место, где можно отдохнуть. Неловкая, зажимающаяся от каждого резкого слова, смущённая до абсурда — но в этом был свой трогательный свет. Хотелось бережно держать её ладонь, не сжимая, не пугая. Хотелось смотреть на неё издалека, как на редкую птицу, которую можно спугнуть слишком громким вздохом.       Но Кейтлин знала себя.       Знала свою жизнь.       Знала, насколько быть рядом с ней тяжело — одному богу известно, как вообще выдерживать человека, который живёт будто на службе 25 часов в сутки.       Даже дружить с ней — мука.       Роман… не смешите.       Впрочем, она тихо надеялась. Хоть чуть-чуть.       Она снова взглянула на часы.       19:59.       И в этот момент дверь открылась — словно в точку, как по сценарию.       Вошла Сэм.       Перешагнула порог нерешительно, словно боялась скрипнуть подошвами. Оглядев зал, заметила Кейтлин — и мягкая тень улыбки легла на её лицо. То была не широкая улыбка, нет — скорее лёгкое движение губ, почти робкое. Но от этого — ещё честнее.       Кейтлин почувствовала, как спадает напряжение в плечах. Почти физически. Она улыбнулась — тепло, искренне — и даже поднялась, чтобы поприветствовать её.       Сэм подошла, пожала ей руку — пальцы прохладные, чуть дрожащие. Она сама выглядела уставшей: под глазами лёгкая синеватая тень, а волосы были собраны поспешно, как будто она запрещала себе тратить лишние пять минут на причёску.       — Как прошёл день? — спросила Кейтлин, и сама удивилась, насколько неловко прозвучал её собственный голос. Словно она боялась услышать, что тот прошёл лучше, чем её.       Сэм, слегка покраснев, уткнулась в меню.       — Сегодня было не так много дел… меньше обычного. — Пауза. — А у вас?       Кейтлин коротко хмыкнула: устало, даже с оттенком самоиронии.       — О, у нас в совете это праздник, которого никто никогда не видел. Спокойные дни — это как мифический зверь. Все о нём слышали, никто не встречал.       Тишина опустилась между ними.       Тягучая такая.       Неловкая.       Божественная кара для тех, кто задал не тот первый вопрос.       Кейтлин отложила меню, прикрыла глаза на миг, будто собираясь с силами. И решила сказать прямо — в лоб, без этих танцев вокруг темы.       — Сэм. — Она посмотрела на неё внимательно. — Что вы хотели сказать сегодня утром?       Сэм вздрогнула едва заметно, будто её застали за чем-то личным. Выпрямилась. Сложила руки, бережно положив пальцы на край меню, словно боялась его скомкать.       И произнесла так, будто репетировала весь день:       — Я хотела… поблагодарить. За то, что вы… заступились за меня. На телевидении. И сказали… хорошее. Это… правда много значит.       Кейтлин мягко улыбнулась — тепло, без защитных масок.       — Я просто хотела, чтобы мир увидел вас так же, как вижу я.       Господи, какой же оттенок пурпура проступил на лице Сэм — казалось, что ещё миг, и она превратится в свёклу и уползёт боком под ближайший стол. Она моментально спряталась за меню, словно в него можно нырнуть с головой.       Кейтлин почувствовала, как сердце внутри делает аккуратный, тихий кульбит.       Но вместе с этим пришла мысль: «Я веду себя странно. Слишком странно. Даже по меркам странности семьи Кирамман».       Они сделали заказ — Кейтлин порекомендовала Сэм одно из местных фирменных блюд, то самое, из-за которого сюда обычно выстраивалась очередь. И снова тишина. Та самая, от которой хочешь вышибить из себя дыхание, лишь бы она треснула.       И тут телефон зазвонил.       Пронзительно.       Настойчиво.       Как назойливая муха, которой не дали сесть на варенье.       Кейтлин посмотрела на экран так, будто собиралась швырнуть аппарат в стену. Но сделала вдох, извинилась перед Сэм и ответила.       Сводка.       Та же, что была два часа назад.       И три часа назад.       И пять часов назад.       После разговора она потерла глаза, уставшие, словно гудящие.       — Вы прямо нарасхват, — тихо заметила Сэм, неуверенно, почти извиняясь за фразу.       Кейтлин усмехнулась.       — Поверьте, вы даже не представляете насколько.       Сэм чуть сместилась ближе — настолько осторожно, что движение было почти незаметным. Подперла щёку ладонью, посмотрела снизу вверх, как делают люди, которые решаются на смелость, едва-едва превышающую их комфорт.       — Расскажите, — тихо попросила она. — Если хотите.       Кейтлин приподняла бровь.       — Это всё окажется завтра в газете?       Сэм покачала головой — уверенно, спокойно.       — Не от меня. Я… просто хочу послушать.       И что-то в этой простой фразе растопило в Кейтлин весь утренний мороз. Она сделала глоток воды — прохладной, чистой — и впервые за день почувствовала, что внутри неё становится легче.       Может быть…       может быть…       всё действительно не так плохо. ______       Ночь в Пилтовере дышала ровно и спокойно, будто город наконец позволил себе расслабиться после дня, переполненного механическим гулом, голосами и бесконечными спорами. Улицы опустели; тёплый дневной свет давно растворился, уступив место сине-фиолетовой тени, разлитой между фонарями, мягкой, почти бархатной. Свет от окон редких поздних кафе ложился на мостовую как растекшиеся квадраты янтаря.       Кейтлин вышла из ресторана первой, едва удерживая от выдоха ту усталость, что тянулась от плеч до самых кончиков пальцев. Она сделала шаг, потом второй — и чуть замедлилась, будто позволяя Сэм догнать себя. Та вышла следом, прикрыв за собой дверь осторожным движением ладони, словно боялась потревожить тишину.       Обе замерли на несколько секунд — странная пауза, нерешительная, почти робкая. Потом Сэм шагнула ближе, а Кейтлин поставила руки в карманы, чтобы не выдать дрожь от холода и нервов.       — Проводить тебя? — спросила Кейтлин так спокойно, словно это было чем-то самым естественным на свете.       Сэм подняла глаза: тёплые, осторожные, будто она еще не до конца верила, что всё это происходит с ней.       — Эм… если хочешь, — пробормотала она, чуть ссутулившись. Казалось, она готова была покраснеть даже от собственных слов.       Кейтлин улыбнулась краем губ — так, как улыбаются на вечерах, где нельзя прямо сказать, что человек смущает, но хочется дать понять, что ты заметил его трепет.       — Хочу, — сказала она тихо.       И они пошли.       Шли рядом. На расстоянии пары ладоней. Иногда чуть ближе, иногда чуть дальше, когда шаги сбивались, когда улица сужалась или мимо проходил поздний прохожий. Молча. Молчание не давило — скорее, тянуло в глубину. Было ощущение, будто мир, наконец, стал достаточно тихим, чтобы они могли услышать друг друга не словами.       Но холод постепенно пробирался под лёгкие ткани одежды. Воздух стал резче, словно ночь решила показать зубы.       Сэм поёжилась. Лёгкая, невольная дрожь прошла по её плечам, будто ветер сорвался и ударил точечно. На ней была тонкая кофта — слишком тонкая для позднего часа. Даже со стороны казалось, что она замерзла насквозь.       Кейтлин на секунду скосила взгляд — ненавязчиво, как будто случайно. Увидела дрожь. Снова посмотрела вперёд. Секунда. Вторая. Третья.       Потом сняла свой пиджак. Аккуратным, уверенным движением — таким, словно этот жест был ей привычен с самого детства.       — Держи.       Она накинула пиджак Сэм на плечи прежде, чем та успела хоть что-то сказать. Ткань легла мягко, почти обволакивающе. Запах духов Кейтлин — лёгкий, свежий, с намёком на цитрус и холодные ноты утреннего ветра — мгновенно окружил Сэм, словно тёплый кокон.       — Н-не надо… — начала та, неловко пытаясь вернуть пиджак. — Ты же сама замёрзнешь…       — Со мной всё в порядке, — Кейтлин усмехнулась. — Горячий характер и горячее сердце — не дадут замёрзнуть.       Сэм покраснела. И спрятала лицо в вороте пиджака — не только от холода.       И снова они пошли в тишине. На этот раз — чуть ближе.       Дорога к дому Сэм проходила через узкие улочки, где дома стояли почти плечом к плечу, а балконы нависали над тротуарами как широкие крылья старых зданий. В окнах ещё местами горел свет, где-то слышался смех, где-то — журчание воды, где-то — глухие шаги тех, кто возвращался с поздней смены. Но всё было по-домашнему тихо.       Сэм краем глаза поглядывала на Кейтлин, но каждый раз, когда та чуть поворачивала голову, Сэм тут же опускала взгляд, будто пойманный школьник. Щёки у неё — розовые. Плечи — напряжённые.       Кейтлин видела. Видела всё. И молчала — бережно, аккуратно. Потому что любое слово могло разбить этот хрупкий момент.       Они дошли до невысокого домика — двухэтажного, с крыльцом, на котором висел старенький фонарь. Свет от него немного мерцал, как старый глаз, уставший держать веко открытым.       — Вот… — тихо сказала Сэм. — Мой дом.       Кейтлин посмотрела на фасад, потом на дверь, потом на Сэм. Мягкий свет фонаря падал на её волосы, и в этот момент Сэм выглядела… почти домашней. Почти безопасной. Почти той, ради кого можно хоть на минуту перестать быть символом, идеалом, политиком — и стать просто девушкой, которой нужно близкое тепло другого человека.       Но Кейтлин оставалась осторожной. Осторожнее, чем в бою.       — Спасибо за вечер, — мягко сказала она. — Было… приятно отвлечься.       Сэм подняла взгляд. И улыбнулась — тихо, нерешительно, но так искренне, что у Кейтлин внутри что-то дрогнуло.       — А… мы… — Сэм сглотнула. — Мы можем увидеться ещё?       Пауза упала между ними как тонкая стеклянная стена.       Кейтлин отвела взгляд. Потом вернула. Вздохнула. Плечи её чуть опустились — усталость вдруг накрыла сильнее, чем за весь день.       — Сэм… это маловероятно.       Улыбка Сэм дрогнула. Потускнела. Губы поджались едва заметно.       Кейтлин тут же подняла ладонь — словно пытаясь удержать этот миг.       — Дело не в тебе. Поверь. Ты… ты прекрасная собеседница, — она чуть усмехнулась, — и очень интересный человек.       — Тогда… — голос Сэм стал тише, — почему?       — Потому что у меня работа. И она пожизненная. — Кейтлин развела руками. — Ты сама видела. Телефон. Звонки. Срочные совещания. И так всегда.       Она посмотрела вниз, на свои ладони.       — Я бы хотела дружить с тобой. Может… даже что-то больше. Ты мне правда нравишься. Но… всё упирается в одно и то же. Моя жизнь — это долг. Обязанность. График, который меня съедает.       Пауза стала длинной. Давящей.       Кейтлин вздохнула, подняла на неё глаза, уже мягче:       — Я не хочу портить тебе настроение. И я правда рада этому вечеру.       Она развернулась.       — И я надеюсь, ты найдёшь человека, который поставит тебя на первое место.       И тут Сэм шагнула.       Тихо. Быстро. Как будто порыв ветра.       Она схватила Кейтлин за руку — маленькой, холодной ладонью — и потянулась вверх, вставая на носочки. Её губы коснулись лица Кейтлин — мягко, неловко, смело. От её помады на коже остался едва заметный след.       Кейтлин ахнула. И аккуратно отстранила её, удерживая за плечи.       Сэм стояла перед ней с красным лицом, чуть взъерошенным дыханием, глазами полными решимости, которой утром в ней не было и в помине.       — Это… — Кейтлин покачала головой, почти смеясь от шока. — Плохая идея.       Сэм шагнула ближе.       Коснулась щёки Кейтлин.       Голос её был почти шёпотом:       — Плохие идеи созданы, чтобы их воплощать.       У Кейтлин внутри всё перевернулось. Она смотрела в эти голубые глаза, где трепет и решимость сплелись так, что невозможно отличить одно от другого. Как будто у Сэм вдруг проросли корни силы, и она решила: вот сейчас — её момент.       — Чего ты хочешь от меня?.. — прошептала Кейтлин.       Сэм прижалась к её груди, обняла так, будто боялась отпустить, и тихо промолвила:       — Хочу пригласить тебя ко мне. А дальше… как пойдёт.       Кейтлин не удержалась — хмыкнула сквозь выдох, качая головой.       — Твоя мать обещала убить меня, если мы переспим, и я не назову тебя своей девушкой.       Сэм скривилась, фыркнув:       — Моя мама иногда… перегибает.       — Иногда?       Они смотрели друг на друга долго. Очень долго.       Ветер шелестел листьями.       Город засыпал.       И Кейтлин спросила тихо, но так, что вопрос стал почти клятвой:       — Кто сейчас передо мной? Сэм? Или журналистка Барн?       Сэм замерла. Сделала вдох.       Её голос был мягким, но твёрдым, как нить шёлка, которая неожиданно оказалась сильнее каната.       — Сэм, — прошептала она. — Только Сэм.       И Кейтлин поверила.       Чёрт её дери — поверила.       А когда Кейтлин тянется к кому-то, то делает это не вполсилы, не половинчато.       Поэтому она наклонилась.       Закрыла глаза.       И поцеловала Сэм — настоящим, медленным, почти осторожным поцелуем, под тёплым светом фонаря, в городе, который на секунду будто перестал шуметь.       И если это была ошибка —       то это была единственная ошибка, которую она действительно хотела совершить.

***

      В роскошном, но холодном, слишком идеально вычищенном зале дома Кирамман воздух будто застыл. Мягкие ковры глушили звук шагов, но не могли заглушить напряжение, которое вибрировало в каждой молекуле пространства. Закатное золото просачивалось через высокие окна, скользило по краям мебели, цеплялось за серебряные рамы картин, подкрашивало стены золотистыми оттенками — и всё равно дом казался ледяным. Слишком светлым. Слишком тихим. Слишком уязвимым перед грядущей бурей.       Кейтлин стояла посреди комнаты — прямая, как древко флага, который не собирается склоняться ни перед кем. Её глаза, обычно ясные, сегодня были тяжёлыми, словно там плескалось небо перед ураганом. Она выглядела сдержанно, спокойно… но это спокойствие было натянутым, как трос над пропастью. Малейшее движение — и всё рухнет.       Перед ней — её мать.       Кассандра Кирамман стояла неподвижно, будто её изваяли из мрамора, но мрамора горячего, потрескивающего от внутреннего огня. Свет ложился на её лицо так, что скулы казались острее, чем обычно, а глаза — хуже любого прицела. Она смотрела на Кейтлин снизу вверх, не потому что была ниже ростом, а потому что её ярость была такая сильная, что сама земля поднималась под ней.       Она смотрела на дочь так, будто та выбросила семейную честь в мусорное ведро.       Чуть сбоку, опираясь на край стола, стоял Тобиас. Тот самый мужчина, который умел быть спокойствием во плоти — тихая гавань в бурю любой мощности. Сегодня в его позе чувствовалась усталость; пальцы правой руки нервно постукивали по столешнице. Он не осуждал. Но и не поддерживал. Он был в точке между. В точке сомнений.       И только Кейтлин — в точке выбора.       — Значит, — Кассандра произнесла почти шёпотом, но этот шёпот ударил по комнате сильнее крика. — Значит, я правильно услышала?       Кейтлин не дрогнула.       — Да, — сказала она ровно. — Мы с Сэм встречаемся.       Закончила фразу — и словно нажала невидимую кнопку.       Комната будто содрогнулась.       Кассандра резко шагнула вперёд. Её каблук хлестнул по полу — как удар хлыста.       Шаг. Ещё один.       И она оказалась в опасной, почти смешной близости — на расстоянии дыхания.       — Почему?! — её глаза сверкнули. — Почему именно она? Почему именно Барн?!       Она почти смеётся — коротко, хрипло, в полном недоумении.              — Ты хоть представляешь, что означает это имя?!       Её смех гаснет в долю секунды.       Она становится страшно серьёзной.       — Барны — это родовая гниль. Это мерзость, которая маскируется под респектабельность. Мы с тобой всю жизнь с ними на ножах! Твой дед едва не потерял место из-за них! Я… — она запинается, словно слова обжигают. — Я потеряла подругу из-за их интриг.       Она почти выдохнула это, будто оно обожгло ей язык.       Кейтлин спокойно выдержала взгляд.       Но внутри грудь сжималась как в тисках.       — Сэм другая, — сказала она тихо, но твёрдо.       Кассандру будто ударили.       — «Другая»?! — её голос сорвался. — Ты сама себя слышишь? Другие — это те девочки, которым ты не звонила на утро. Другие — это случайные связи. Я готова была закрывать глаза на твоих… — Кассандра резко махнула рукой, — ночных подружек из этих… распутных клубов в другой стороне страны! Но это… этого я не приму. Никогда.       Её голос взвился, как пламя, нашедшее кислород.       — Это не бунт, Кейт! Это… самоубийство. Карьерное. Политическое. И, возможно, физическое!       Она сжала запястье дочери не как мать — как генерал, хватающий солдата, который готов нарушить приказ.       — Они ненавидят нас. Всю жизнь. И если ты войдёшь к ним — даже через Сэм — ты окажешься в самом сердце их проклятого дома. И они воспользуются этим.       Кейтлин выдохнула — глубоко, тяжело — но не отступила.       Тобиас наконец поднял голову и вмешался.       — Касс, — тихо произнёс он, коснувшись плеча жены, — спокойнее.       Она резко выпрямилась, но отступила на полшага. Только на полшага — чтобы снова атаковать, если понадобится.       Тобиас шагнул ближе к дочери, и его голос стал мягким, уставшим, почти отцовски беззащитным.       — Кейт… любовь делает нас храбрыми. Иногда слишком храбрыми. Я вижу, что она тебе дорога.       Он поднял глаза к потолку, будто собирался с духом.       — Но журналисты вроде Саманты… умеют скрывать эмоции. Умеют казаться искренними. Умеют быть теми, кого ты хочешь в них видеть. Это их работа.       Он говорил без злости. Но каждое слово ложилось тяжёлым грузом.       — Она может быть настоящей. А может — нет. И если она не настоящая… — он сделал паузу, — боль будет чудовищной. И последствия тоже.       Он медленно обвёл взглядом комнату, словно показывая ей весь дом, всю жизнь, всё, что стоит на кону.       — Мама права хотя бы в одном: ты выбираешь не просто девушку. Ты выбираешь карту, которой можно выиграть или проиграть войну. И эта карта — дочь людей, которые желали нам падения годами.       Он подошёл вплотную и тихо, очень честно спросил:       — Ты правда уверена, что знаешь Сэм? Что она любит тебя не ради выгоды? Не ради доступов? Не ради влияния?       Встал абсолютный штиль.       Сердце Кейтлин стучало в груди так громко, что она почти услышала его.       — Да, — сказала она наконец, не шевеля ни одним мускулом. — Я люблю её. И я верю ей. Не слепо — но верю. И если всё-таки что-то возможно…       Она подняла глаза.       — …тогда я хочу рискнуть.       Кассандра скинула голову назад, будто ей ударили в лицо.       Но её ярость… исчезла.       Остался только страх.       Она подошла медленно — очень медленно — и положила руки на плечи дочери. Пальцы дрожали. А глаза были наполнены тем, что редко видела Кейтлин: настоящей уязвимостью.       — Этот риск может стоить тебе жизни, доченька, — сказала она тихо. — Я могу многое вынести. Но не смерть моей девочки.       И она обняла Кейтлин. Обняла крепко, по-настоящему.       Как будто боялась отпустить.       Тобиас подошёл с другой стороны, не обнимая, но касаясь её спины тёплой, тяжёлой ладонью.       — Подумай, Кейт, — проговорил он почти шёпотом. — Сможет ли Сэм жить с тем, что ты — человек графика, а не отношений? Что твой дом — совет. Что ты будешь возвращаться ночью. Что иногда будешь исчезать на дни. Что работа всегда будет на первом месте.       Он наклонился и мягко, но очень серьёзно завершил:       — Готова ли она к жизни рядом с женщиной, на которой будет жената… вся страна?

***

      Кейтлин только стукнуло двадцать четыре — возраст, когда жизнь будто бы ещё должна быть лёгкой, но почему-то уже тянет к земле, как мокрое пальто, налипшее на плечи. Она толкнула дверь своего маленького домика — того самого, который вдруг стал общим за последние пару недель, впервые пахнущим не только её кофе и парфюмом, но и Сэм: чуть сладковатым кремом, мятным шампунем и тёплым дыханием по утрам.       Дом встретил её темнотой — плотной, вязкой, словно ночь сама легла на пол и стены, ожидая, когда Кейтлин снова придёт посреди ночи, тихая, вымотанная, голодная.       Часы на кухне показывали 01:28.       Опять. Третий раз за неделю.       Словно вселенная решила проверить, насколько можно растянуть девушку между обязанностями и жизнью.       Кейтлин сдёрнула с себя пиджак — дорогой, тяжёлый, жёсткий, впитавший в себя запах офиса и чужих голосов — и бросила его в стену с таким звуком, будто это был не пиджак, а всё накопившееся раздражение. Пиджак соскользнул, скомкался на полу.       Она закрыла глаза. На миг. Чтобы не чувствовать, как внутри всё стягивается в узел.       — Портить дорогущий пиджак — смелое заявление, — мягко произнёс знакомый голос.       Он был тихим, хрипловатым от сна, но всё равно тёплым — таким, что щекотал сердце.       Кейтлин резко повернулась.       Сэм стояла в дверном проёме, облокотившись плечом о косяк. Пижама — широкая футболка с логотипом какого-то старого радио и свободные шорты в мелких жёлтых звёздочках — висела на ней чуть криво, будто надета случайно. Волосы растрёпаны, один локон липнет к щеке. Глаза прищурены от света, но в них — ни капли раздражения. Только тихая, сонная нежность.       Кейтлин вздохнула — слишком тяжело, словно этот звук вывалился из самых рёбер.       Она молча подняла пиджак. Разгладила рукав ладонью — жест грубый, уставший, но осторожный — и аккуратно повесила его на вешалку, будто пыталась хоть в одном движении сегодня быть правильной.       Она подошла ближе.       Сэм стояла на полторы головы ниже, теплая, трепетная, настоящая — и Кейтлин вдруг почувствовала, что всё её тело тянется к ней, словно к источнику тепла в ледяную ночь. Хотелось прижаться щекой к её шее, вдохнуть её запах, попробовать забыть день, забыть недели, забыть себя, хотя бы на пару минут.       Но вина вцепилась внутри когтями.       Кейтлин опустила голову, стиснула пальцы.       — Прости… я… разбудила тебя.       Сэм шагнула ближе. Взяла ее за руку — большую ладонь обхватив маленькой, крепкой, уверенной. И притянула Кейтлин к себе.       И тогда Кейтлин обняла её.       Не нежно. Не аккуратно.       А так, будто отчаянно держалась за край мира, который вот-вот уплывёт.       Она приподняла Сэм — легко, словно та весила перышко, — и Сэм мгновенно обвила её ногами за талию, привычно, словно так делала всю жизнь. Руки Сэм обняли её за шею, затылок, и Кейтлин почувствовала тепло, стекающее в неё, как вода в пересохшую землю.       Кейтлин целовала её — жадно, быстро, почти в отчаянии. Сэм отвечала мягко, медленнее, будто пытаясь замедлить этот рваный ритм.       Кухонный стол встретил спинами их ладоней и коленей.       Сэм откинулась назад, подаваясь вперёд всем телом. Её дыхание сбилось, грудь чуть приподнялась — и Кейтлин опустилась ниже.       Шея Сэм была горячей.       Ключицы пахли чем-то родным, домашним.       Кожа была мягкая, живая, отзывчивая.       Сэм тихо выдохнула, пальцы скользнули по плечам Кейтлин.       Начало отношений умеет так обманывать — заставляет верить, что секс может решить всё. Что трещины можно залить теплом тела. Что обиды и промахи можно вытолкнуть чужим стоном.       Кейтлин стянула с неё футболку — ткань мягко соскользнула по телу. Провела ладонями по груди Сэм — медленно, будто боялась порвать хрупкое утро, которое ещё не наступило.       И тихо прошептала, губами касаясь кожи:       — Я… обещаю… все опоздания отработать…       Сэм замерла.       Смотрела на неё. На глаза — красные, ввалившиеся. На губы — сухие. На руки — дрожащие. На то, как Кейтлин пытается утонуть в её теле, вместо того чтобы прийти к ней.       Она положила руку на плечо Кейтлин — осторожно, но настойчиво.       — Кейт… что с тобой?       Кейтлин остановилась.       Как будто чьи-то руки выключили её изнутри.       Она подняла взгляд — медленно, с трудом — и в нём стояла усталость, такая глубокая, что казалась почти бездонной.       — Что? — тихо, чужим голосом.       Сэм провела пальцами по её щеке — движением настолько мягким, что у Кейтлин дрогнули губы.       — Ты вся… не здесь. Я вижу.       Кейтлин отстранилась.       Резко.       Так, будто обожглась.       Сэм сидела на столе — без футболки, в одних шортах, тело светилось мягким ночным светом, но в глазах было не желание.       Внимание.       Страх.       Забота.       И Кейтлин… отступила.       Шаг.       Ещё шаг.       Как человек, испугавшийся собственной прозрачности.       — Прости… — выдохнула она. — Я… прости.       Сэм спрыгнула со стола. Подошла на шаг — но не успела дотронуться.       Кейтлин уже отводила взгляд.       — Мне… в душ.       — Кейт…       — Просто… мне нужно…       Голос сорвался.       Она отвернулась, почти убежала — будто вода по стеклу — и закрылась в ванной.       Дверь мягко, но окончательно отрезала их.       Сэм стояла перед ней, босая, с голыми плечами, с полуубранным дыханием, растерянная.       Её руки дрожали — не от холода.       А за дверью…       Было слышно, как Кейтлин скользит вниз по стене.       Медленно.       С тихим, почти неслышимым выдохом. ______       Сэм сидела на диване, подогнув под себя одну ногу, и нервно теребила край пледа. В гостиной горела единственная лампа — тёплая, мягкая, будто дежурная свеча, которую она оставляла для Кейтлин каждый вечер. Комната была тихой, слишком тихой, и от этой тишины внутри разливалось беспокойство, словно холодная вода по стеклу.       Она ждала.       Ждала, когда дверь ванной откроется хотя бы на пару сантиметров.       Ждала звука воды, шагов, вздоха, чего угодно.       Но из ванной не доносилось ни шороха. Даже воду не включили.       Сэм уже успела привести себя в порядок — умылась, поправила пижаму, собрала волосы в хвост. Подготовила пижаму для Кейтлин, такую мягкую, что сама бы в неё нырнула, если бы не щемящее чувство в груди. Положила на столик снотворное — маленькую таблетку в прозрачной баночке, которая всегда помогала Кейт заснуть после бессонных совещаний. Заварила ромашковый чай, и над кружкой всё ещё поднимался крохотный, еле заметный пар.       Но дверь ванной так и не сдвинулась.       Сэм сжала губы — тонкой, усталой линией.       Ей двадцать восемь. Должна же она, чёрт побери, разбираться в таких ситуациях.       Должна уметь подобрать ключ к любимой, которая храбрая, блестящая, сильная на публике — и такая беззащитная дома.       Она вспоминала себя в двадцать четыре… но у неё тогда не было той жизни, что сейчас рвёт Кейтлин на части. Никаких корпоративных битв, графиков, встреч, ужинов, бесконечных знакомых, для которых нужно быть вечной улыбкой на двух ногах. У неё была уютная комната в ПТВ, любимое дело и почти свобода от чужих ожиданий, если не считать отца. А у Кейтлин…       Её время было расписано, продано, разобрано на кусочки.       Сэм поднялась.       Подошла к двери ванной.       Постучала тихо, почти ласково:       — Кейт? Коть… ты там как?       И — тишина.       Настолько плотная, что казалось, можно потрогать.       Сэм нахмурилась, почувствовала, как свело живот тревогой. Медленно положила ладонь на холодную ручку двери, повернула её — почти опасаясь, что нарушает чьё-то хрупкое пространство.       Дверь поддалась.       И картина, что открылась, ударила Сэм прямо в сердце.       Кейтлин лежала на полу, свернувшись в крошечный комок, как человек, который слишком устал, чтобы добраться хотя бы до кровати. Всё ещё в блузке — дорогой, идеально выглаженной утром. Всё ещё в строгих брюках. Щека прижата к плитке, волосы растрёпаны. Она выглядела как стёртая набросками строчка: сильная, но сломанная усталостью.       Сэм опустилась на колени рядом, осторожно провела рукой по её плечу. Тёплая кожа дрогнула под её ладонью.       Кейтлин чуть пошевелилась, моргнула, пытаясь собрать мир обратно в фокус. Свет бил в глаза, и она зажмуривалась, как маленький ребёнок. Потом еле слышно прохрипела:       — …С… сэм?       Это прозвучало так нежно, так растерянно, что Сэм почувствовала, как в груди что-то мягко смялось. Она улыбнулась — тихо, без тени укора.       — Я здесь, — прошептала она. — Пойдём в кроватку, ладно?       Кейтлин моргнула ещё пару раз — медленно, как будто движение ресниц весило целый килограмм. Взгляд её был стеклянный от сна и вымотанности.       Сэм наклонилась, едва коснулась её губ уголком своих — маленьким поцелуем-подсказкой:       — Ты мне доверяешь?       Ответ был мгновенный, чистый, на уровне рефлекса:       — Конечно…       Как будто о сомнениях и мыслить было нельзя.       Сэм осторожно подсунула руку Кейтлин под плечи:       — Тогда обними меня за шею. Я помогу.       Кейтлин медленно, почти неуклюже подняла руки, обвила Сэм. Та помогла ей подняться — не поднимала полностью, она физически не смогла бы, но была рядом, удерживая равновесие, направляя каждый шаг. Повела в спальню: шаг-другой-остановка, вдох, и снова шаг.       В спальне было темно и тихо, постель уже расправлена. Сэм усадила Кейтлин на край кровати, присела перед ней на корточки. Аккуратно расстегнула пуговицу на брюках, стянула их вниз. Потом сняла блузку — всё бережно, медленно, будто раздевала хрупкое чудо, а не взрослую женщину.       — Подними руки, котёнок… да… вот так…       Натянула на неё мягкую пижаму, поправила ткань на плечах. Поставила кружку чая на тумбочку, вложила таблетку в ладонь Кейт.       Кейтлин послушно выпила — без вопросов, без возражений. Просто доверилась, как падают спиной вперёд, если знают, что за спиной чьи-то крепкие руки.       Когда они легли, Сэм включила ночник. Тёплый свет залил комнату. Кейтлин не прижалась к ней, как обычно. Не спряталась носом в её плечо. Лежала на спине, неподвижная, взгляд устремлён вверх, в потолок, будто там был какой-то неразрешимый ребус.       Сэм повернулась к ней боком, осторожно коснулась её руки:       — Почему ты не ложишься спать, милая?       Кейтлин повернула голову. Глаза красные, уставшие. И в них — открытая, обнажённая незащищённость.       — Я всё испортила… — прошептала она. — Опять опоздала. Потом… просто сбежала. Как идиотка… Даже ужин с тобой не могу нормально провести. Ничего не могу… Работа забирает всё… всё…       Она закрыла лицо ладонями, пальцы дрожали. Голос сорвался:       — Я так тебя люблю… И мне так жаль… Я хочу быть лучше. Я пытаюсь. Правда. Но всё… всё вокруг тянет меня в разные стороны…       Первый всхлип сорвался, едва слышный. Будто она боялась, что громко плакать — это тоже подвести Сэм.       Сэм тут же притянула её к себе, крепко обняла, прижала к груди, поцеловала в макушку.       — Тсс… тише, — прошептала она мягко. — Я понимаю. Я ни на что не злюсь. Нисколько.       Кейт дрожала, как человек, который наконец позволил себе выдохнуть.       Сэм гладила её по голове, по спине, по плечам.       — Я буду рядом. Мы найдём способ. Мы подстроим жизнь под твой ритм, даже если он бешеный.       Кейтлин крепче вжалась в неё, будто пыталась спрятаться внутри, раствориться в этом тепле. Руки её дрожали, но крепко обнимали Сэм за талию.       — …спасибо… — тихо, будто уткнулась в ночь.       Сэм закрыла глаза, продолжая гладить её по волосам.       И в этой тишине, среди теплоты одеяла и сбившихся дыханий, было что-то настоящее, лечебное, маленькое и хрупкое — их любовь, которая выстояла даже против изматывающих суток.

***

      Зал мерцал, переливался, словно сто металлических солнц, подвешенных под куполом престижного Дома Празднеств. Хрустальные каскады люстр падали вниз прозрачными водопадами света, отражались в лакированных колоннах, в отполированных до зеркального блеска столах, в глазах праздно болтающих гостей. Все это богатство ослепляло, давило, заставляло плечи сами собой подниматься выше — будто всё вокруг требовало идеальной осанки, идеального вида, идеального лица.       Толпа двигалась, как один огромный организм: медленно, тягуче, с бесконечными вздохами самодовольства.       Снобы в костюмах, на каждый из которых можно купить маленький район Заунского порта.       Мажоры, выставляющие на показ фамилии так, будто это оружие.       Дети элиты, говорящие громко, но в сущности — ни о чём.       И среди этого тщательно отлакированного хаоса двигалась Кейтлин.       Её шаги были почти невесомыми — не от робости, а от выученной с детства способности скользить между людьми, не привлекая лишнего внимания и одновременно не теряя достоинства.       Она раздавала улыбки доброжелательной точности, мягко кивала, когда слышала своё имя, и точно так же мягко исчезала из очередного разговора под предлогом приветствий соседнего круга.       Её глаза — внимательные, холодноватые — просчитывали расстояния, пути обхода, расстояние до ближайшего выхода и, главное, расстояние до того места, куда она стремилась.       До Сэм.       Сэм стояла чуть в стороне, ближе к теням зала, словно сама интуитивно держалась подальше от удушающего блеска.       На ней был простой, но элегантный наряд, который подчеркивал её естественную красоту — ту, что не требовала украшений, чтобы сиять.       Волосы упали на плечи свободными прядями, глаза смеялись, и она говорила с каким-то старым другом таким живым голосом, будто сегодня не официальное мероприятие, а встреча выпускников в уютной кофейне.       Она была контрастом. Свежим, честным.       Как утренний воздух после ночного дождя.       В этом зале она стояла, как маленькое тёплое солнце, которое никто здесь не заслуживал.       Кейтлин двигалась к ней, притягиваемая почти физически.       И вот — оказалась рядом. Тихо, почти невесомо.       Тёплые пальцы скользнули по предплечью Сэм.       Сэм обернулась так быстро, будто ждала этого касания весь вечер.       И та улыбка… широкая, искренняя, как храмовый фонарь, внезапно вспыхнувший в темноте.       Кейтлин почувствовала, как что-то внутри дрогнуло — и стало легче дышать.       Она наклонилась и аккуратно коснулась губами её виска.       Едва. На долю секунды.       Но этого хватило, чтобы мир вокруг перестал шуметь.       — Добрый вечер, — сказала она собеседнику Сэм, голосом по-деловому вежливым, но мягким.       А затем положила руку Сэм на талию — уверенно, нежно. Без попытки скрыть. Без игры.       Просто так, как всегда хотелось.       Сэм шагнула ближе, почти незаметно, но вся в этом движении — доверие, тепло, радость.       Её ладонь нашла руку Кейтлин, коснулась пальцев, сжала их на мгновение.       Боже, как же этого не хватало.       Но свет в раю часто перегорает.       Кейтлин заметила движение в дальнем конце зала — чёткий, притягивающий взгляд.       Кассандра.       Мать стояла неподвижно, в идеально скроенном тёмном платье, с выражением ледяной требовательности на лице.       Одним лишь движением брови она показала:       Ты нужна здесь. Сейчас. Подойди.       Кейтлин почувствовала, как в груди что-то сжалось.       Она легонько сжала талию Сэм, словно извиняясь уже на подходе.       — Я на минуту, — тихо, почти шёпотом сказала она.       Сэм кивнула — спокойно, понимаяще.       В её глазах не было ни упрёка, ни тени обиды. Она знала, что от Кейтлин требуют.       Знала цену фамилии Кирамман.       Знала цену каждого шага в этом зале.       Кейтлин двинулась к матери. И с каждым шагом воздух вокруг становился холоднее.       Кассандра смотрела на дочь так, будто перед ней стояла не молодая женщина, заключившая десятки важных соглашений, а солдат, нарушивший дисциплину.       — Ты знаешь правила, — начала она тихим, стальным голосом, который невозможно было ослушаться.       — Знаю, — ответила Кейтлин, удерживая крошечный остаток спокойствия.       — Тогда, пожалуйста, перестань… — она на секунду замялась, но выбрала слова намеренно, — перестань лапать свою девушку на людях. Пока не сделано официальное заявление.       Слово упало, как камень в ледяную воду.       От него разошлись круги.       Больные, холодные.       Кейтлин резко подняла глаза, внутри проскочила искра ярости:       — Мам, я могу сделать это заявление хоть сейчас. И прямо здесь.       Она вдохнула.       — Если это позволит мне просто взять Сэм за руку.       Плечи дрогнули.       — Да и все уже давно знают, что мы вместе.       Кассандра посмотрела на неё долгим, тяжелым взглядом.       — Знают как раз потому, что ты ведёшь себя несдержанно. Неправильно. Не как взрослый человек. Не как человек с нашей фамилией.       Слова полоснули.       Горячо, болезненно, неожиданно.       Кейтлин невольно отступила на полшага.       Тень от люстры пересекла её лицо, будто черта между тем, кем она должна быть, и тем, кем она хочет быть.       Кассандра поджала губы.       — Не это… — начала она, — не это я хотела сказать.       — Я знаю, — тихо сказала Кейтлин.       Конечно знала. Конечно понимала.       Мать её любила. По-своему. Серьёезно, иногда строго, иногда слишком нежно — но любила.       И всё же… такие слова.       Черт.       И, игнорируя попытку матери продолжить, развернулась и ушла в толпу.       Дальше всё стало механическим:       улыбки — идеально четкие,       жесты — отточенные,       смех — пустой.       Но под всем этим в груди лежало что-то острое, как осколок хрустальной люстры:       Я всегда старалась быть достойной.       Я всегда старалась быть правильной.       Я всегда работала. Училась. Доказывала.       Ради фамилии. Ради имени.       Ради… чего, чёрт возьми?       Только когда она подняла взгляд через зал — и увидела Сэм — внутри что-то дрогнуло.       Сэм всё ещё улыбалась кому-то, её волосы мягко падали на плечи, а пальцы играли с бокалом.       Она была светом.       Тем светом, который никто не мог забрать.       Кейтлин позволила себе слабую, почти грустную улыбку.       Да к чёрту всё это.       И сделала шаг вперёд.       Её каблуки едва слышно стукнули по сверкающему полу, отполированному так тщательно, что он отражал свет ламп, как вода отражает солнце. Она подняла руки и легко хлопнула в ладони — не громко, но в тишине, которая едва держалась между разговорами, звук разошёлся ровным кругом.       — Одну минутку внимания, пожалуйста, — произнесла она.       И десятки глаз, десятки лиц, десятки фамилий — богатых, влиятельных, высокомерных и просто уставших от собственной важности — повернулись к ней. В таких местах сила голоса давно перестала что-то решать. Важнее было другое: кто говорит.       А когда говорила наследница Кирамман, слушали.       Кейтлин улыбнулась той своей улыбкой — сияющей, уверенной, отточенной так же искусно, как узоры на колоннах. Но её взгляд скользнул в сторону — туда, где стояла Сэм.       Сэм наблюдала за ней с лёгким наклоном головы, с тем живым, открытым любопытством, которое всегда выделяло её среди этой позолоченной толпы. Без тени страха. Без попыток угадать мотивы. Просто внимательная.       Кейтлин сделала к ней шаг.       И, под сотней взглядов, медленно протянула ей руку.       Не жест приветствия.       Не жест поддержки.       Жест выбора.       Сэм замерла. На секунду. На две. На три.       И после короткого вдоха шагнула вперёд и вложила свою ладонь в тёплую, уверенную ладонь Кейтлин.       Зал будто выдохнул — и сразу замолчал. Полная, звенящая тишина. Тишина, в которой можно было услышать, как внутри каждого человека что-то щёлкнуло — удивление, осознание, шок.       Кейтлин заметила Кристину Барн — невысокую, сдержанную, но с неизменной лёгкой улыбкой, которая делала её менее похожей на семейного гения и больше — на мать которая добилась того, чего хотела. Она стояла чуть в стороне, и выглядела… расслабленной. Будто именно этого момента ждала.       Кейтлин вернулась к залу, кашлянула, ровно и спокойно.       — Сегодня, — начала она, — для большинства здесь присутствующих — абсолютно обычный праздник.       На людях всегда нужно говорить ровно, без дрожи, без эмоций. Но она позволила себе лёгкий оттенок иронии:       — Или, по крайней мере, праздник ничем не отличающийся от тех, что были раньше… и, вероятно, не будет отличаться от тех, что придут после.       Несколько человек даже улыбнулись — осторожно, словно проверяя, можно ли.       Кейтлин перевела взгляд на мать и отца. Кассандра стояла рядом с Тобиасом — ровная, спокойная. Никакой резкости. Только сосредоточенность. И — мягкая забота, спрятанная глубже, чем обычно.       Кейтлин чуть крепче сжала руку Сэм. Чуть. Но достаточно, чтобы та почувствовала.       — Но для меня… для нас этот день… особенный, — сказала она.       Взоры снова повернулись — на Сэм. Та слегка покраснела, но не отступила. Не отвела руку. Не попыталась скрыться.       Кейтлин медленно, мягко обняла её другой рукой — жест не демонстративный, а человеческий.       — Семьи Кирамман и Барн не всегда соглашались друг с другом в общественных вопросах, — продолжила она уже спокойнее. — Но мы — новое поколение. И именно нам строить те мосты, которые, возможно, наши родители не достроили.       Она повернулась лицом к Сэм. Голубые глаза встретились с синими. И в этих глазах было всё: и любовь, и сила, и бесконечное «я с тобой».       Кейтлин вдохнула — и произнесла ровно, ясно, уверенно:       — Поэтому я хочу официально объявить, что Саманта Барн — моя спутница. Моя поддержка. Моя радость. И тот человек, с которым я хочу идти дальше.       Лёгкий шёпот пронёсся по залу, как ветер.       Но Кейтлин не отвела взгляда.       — И я искренне надеюсь, что ни старые разногласия, ни чужие предрассудки не смогут омрачить то, что мы вместе создадим.       Она замолчала.       Сэм рядом тихо, почти незаметно улыбалась — той своей улыбкой, от которой становилось теплее даже в самых холодных залах.       И тишина, хрупкая как стекло, наконец лопнула.       Кристина Барн первой хлопнула в ладони — громко, искренне, с мягкой гордостью.       — Это наши девочки, — сказала она.       Сэм посмотрела на мать — и её улыбка стала шире, теплее. Почти детской.       После неё зааплодировали Тобиас и Кассандра — сдержанно, но твёрдо. И за ними — весь зал, будто волна прошла по нему.       Поздравления посыпались со всех сторон: слова, рукопожатия, улыбки, неловкие комплименты.       Но Кейтлин слышала только своё собственное дыхание и чувствовала тёплую ладонь Сэм — ту, что она всё ещё держала.       Она наклонилась и тихонько прошептала:       — Я люблю тебя.       Сэм повернулась к ней, мягко, естественно, и коснулась её губ — нежно, без лишних жестов, без показухи.       Просто по-настоящему.       Просто с любовью.

***

      Лето висело над домом густым, сладким маревом, будто растаявший мёд, стекающий по стенкам стеклянной банки. Воздух дрожал, тяжёлый, пахнущий нагретой древесиной, скошенной травой и чем-то ленивым, густым, обещающим тишину.       Кейтлин вышла на задний двор, придерживая двумя пальцами два высоких бокала с коктейлями. Лёд тихо звякал при каждом шаге, оставляя белые царапины холода на стекле. На ней были короткие шорты, старый чёрный топ, и сверху — наспех накинутая рубашка, чужая, мягкая, пахнущая шампунем Сэм и чуть-чуть солнцем. Она носила её так часто, что сама себе уже не могла объяснить, это привычка или зависимость.       Сэм раскинулась на лежаке почти обнажённая — только в нижнем белье, светлом, чуть выцветшем от солнца. Её тело было ленивым, спокойным, теплым — лицом к солнцу, как будто она заряжалась от него, а не загорала. На траве, чуть в стороне, валялись бриджи и футболка, словно Сэм сняла их на бегу, чтобы не потерять ни капли света.       Кейтлин подошла ближе, щурясь от яркого полуденного света, и села на соседний лежак.       — Доставка холода прибыла, — пробормотала она и протянула один из бокалов.       Сэм, будто разбудили от сладкого сна, лениво приподняла веки. Сначала посмотрела на напиток — взгляд долгий, оценивающий, как будто изучала достойность предложения. Потом её глаза соскользнули на Кейтлин.       И задержались на ней.       Слишком долго.       Слишком внимательно.       Кейтлин почувствовала, как по спине прошёл жар — не от солнца. Она сделала вид, что ничего не замечает, и чуть встряхнула бокал, отчего лёд тихо лязгнул о стекло.       — Если ты его не возьмёшь, у меня рука отвалится и будет валяться здесь, как декоративный элемент. Это же не эстетично.       Сэм фыркнула — коротко, почти нежно.       — Пока у тебя есть рот, мне плевать на остальное.       Кейтлин усмехнулась.       — Извращенка.       — Очаровательная извращенка, — уточнила Сэм, наконец забирая бокал.       Они почти одновременно отпили из своих напитков. Холод ударил в язык, растёкся по горлу — как маленький дождь внутри тела. И снова их взгляды пересеклись.       Держались друг за друга, тягуче, ощутимо, будто пальцами зацепились за что-то невидимое.       Первая отвела глаза Кейтлин — сердце сделало слишком громкий, слишком живой толчок.       С Сэм она никогда не умела держать дистанцию. Вообще.       Хотелось либо поцеловать, либо сбежать к чёртовой матери.       Иногда одновременно.       Кейтлин легла на свой лежак, уставившись в огромное, бездонное летнее небо. Чистые голубые слои, ни одной тучи, будто мир решил сделать ей подарок — день без дел, без расписания, без обязанности быть железной.       А рядом — Сэм.       Тёплая, ленивая, любимая.       А будущее… будущее казалось наконец-то терпимым. Даже обещающим.       Кейтлин повернулась на бок, чтобы смотреть на Сэм сбоку — так удобнее. Так можно разглядывать профиль, тонкую переносицу, мягкие блики на волосах.       — Ты просто залипаешь, — пробормотала она. — Просверлишь во мне дыру.       Она протянула руку, нашла пальцы Сэм и переплела их со своими.       — Я не виновата, — тихо сказала она, почти смеясь. — На такую красоту невозможно не смотреть.       Сэм хмыкнула, не открывая глаз, но уголок её губ заметно дрогнул.       Кейтлин улыбнулась шире, положила голову на локоть и продолжила смотреть. Лето обнимало их обеих, и было легко. Настолько легко, что она почти забыла, что так бывает.       Минуты текли, как мёд.       Слипались.       Тянулись.       Жара постепенно начинала кусать кожу на ногах — тот самый щиплющий звон в нервах, первый сигнал, что сейчас обгорит, как обычно. Кейтлин вздохнула, медленно села, поставила бокал на столик. Наклонилась и поцеловала Сэм в щеку — коротко, нежно.       Та лишь чуть улыбнулась, даже не открыв глаз.       Кейтлин пошла в дом — за зонтом. Иначе Сэм сгорит, несмотря на свой бесконечный SPF, который она наносит слоями, как броню.       Зайдя в прохладный полутемный коридор, она остановилась. На тумбочке грубой стопкой лежали бумаги.       Папка. Толстая.       Раскрытая.       На ней — маркером, жирно, по-детски злым почерком:       «Мой дядя — идиот».       Кейтлин прикрыла рот ладонью, пытаясь не расхохотаться.       Ох уж этот Кайл Барн.       Похоже, Сэм снова готовила статью… и судя по подписи — очень вдохновенно.       Кейтлин потрясла головой, взяла зонт и направилась обратно.       Папку она откладывать не собиралась — просто позже.       Лучше вечером, когда Сэм проснётся, и они снова лягут на лежаки, рядышком, под одним пледом, попивая остатки коктейлей. ______       Кейтлин стояла у плиты, и аромат пряного масла с чесноком уже начал впитываться в волосы, в кожу, в воздух кухни — маленькой, тёплой, немного захламлённой их общими вещами. Она готовила редко: жизнь слишком часто неслась вперёд, требуя не время и спокойствие, а скорость, отчётность, холодный ум. Да и готовка была для неё испытанием: стоило начать — и половина блюда оказывалась в её желудке ещё до того, как попадала на тарелку.       Но сегодня было иначе. Сегодня был выходной. Настоящий. Солнечный, медленный, как длинный выдох. И в отпуске, в редкой свободе от графиков и мыслей, она решила порадовать свою девушку чем-то вкусным. Почти подвиг.       Сзади тихо хлопнула дверь ванной, и на кухню вошла Сэм — босиком, с влажными светлыми волосами, в домашних шортах и в футболке Кейтлин, которая на ней сидела гораздо свободнее, чем должна. Казалось, эта футболка всегда мечтала стать её. Или — что более вероятно — Сэм её просто выкрала навсегда.       Кейтлин обернулась, тепло улыбнулась:       — Еда будет через двадцать минут.       Сэм промычала что-то нечленораздельное, села за стол, подогнув одну ногу под себя. На носу — очки с тонкой оправой, в руках — блокнот с торчащими из него стикерами, перед ней — открытый ноутбук, экран которого освещал её лицо голубоватым сиянием.       Кейтлин покачала головой.       Так… ну конечно.       Она многое понимала в упрямстве. Сама была из тех, кто, если вцепился в документы, мог работать до трёх ночи, пока глаза не начнут слезиться. Сэм почти силой отучала её от ночных трудовых марафонов: вытаскивала из кабинета за локоть, запихивала в постель, ворчала, обнимала, засыпала только после неё. А если не получалось — Кейтлин приходила под утро на цыпочках, как провинившийся ребёнок.       Ирония судьбы: теперь она стала тормозить Сэм.       И её это даже чуть раздражало.       Ну выходной же. Ну солнце. Ну тишина. Ну… мы.       Кейтлин сняла фартук, сунула в рот пару помидорок черри — чтобы окончательно убить аппетит — и подошла к столу, облокачиваясь на край бедром. Стол тихо скрипнул под её весом.       Сэм подняла глаза. Взгляд — виноватый, сонный, абсолютно очаровательный.       — Мне правда нужно десять минут… — почти жалобно пробормотала она.       Ну и как тут спорить?       Кейтлин никогда не умела спорить с Сэм, когда та смотрела на неё вот так — чуть исподлобья, с мягкой мольбой.       Она наклонилась, поцеловала её в макушку — пахнет мятным шампунем — и молча стала накрывать на стол. Звуки были тихие: стук тарелок, шорох салфеток, цоканье вилок. И в этой тишине было много: домашнего уюта, тепла, маленького счастья, которое не требует слов.       Когда почти всё было готово, Кейтлин сказала вполголоса:       — На следующей неделе приедут мама с отцом. Они хотят покататься на лошадях… вместе.       Сэм кивнула, не поднимая глаз от ноутбука:       — Ну, Тобиас сто процентов решит, что я ничего не помню, и будет учить меня заново. В двадцатый раз.       Кейтлин фыркнула:       — Он просто слишком за тебя переживает.       — Или просто считает меня беспомощной блондинкой, — буркнула Сэм, но уголки губ всё же дрогнули.       Кейтлин поставила перед ней тарелку с ужином и мягко подвинула ноутбук в сторону. Сэм даже не сопротивлялась — просто закрыла крышку и тут же с удовольствием вцепилась в кусок стейка. Её глаза прикрылись, плечи расслабились.       Кейтлин смотрела на неё с невольной, нежной улыбкой, откусывая свой салат.       Ну да. Она снова наелась во время готовки.       Сэм была права: готовить ей просто нельзя.       — Я видела на тумбочке папку про Кайла, — невзначай произнесла она.       Сэм моментально скривилась так, будто вспомнила не человека, а зубную боль.       — Этот идиот… — начала она, откусив мясо. — Он надувает отца на миллионы.       Кейтлин замерла с вилкой в воздухе.       — Чего?       — У папы куча фирм. Основных, дочерних… и везде Кайл — руководитель. — Сэм крутила вилку в руках, будто выбирала куда ткнуть. — Он ворует деньги. Много. И вгоняет Элиота в долги. А долги уже покрывает кто-то другой. Не могу понять пока кто.       Кейтлин остолбенела, глядя на неё так, словно пол уплыл куда-то под ноги.       Сэм же ела совершенно спокойно, будто обсуждала прогноз погоды.       Потом кивнула на папку:       — Можешь сама потом прочитать. Это не для публикации пока. Просто… подумала, что тебе будет полезно уже полный вариант изучить.       Кейтлин чуть кивнула. Медленно. Будто эти слова были тяжёлыми.       — Спасибо, — тихо сказала она. — Это… очень интересно.       Сэм улыбнулась, смягчая момент.       И снова откусила кусок стейка, протянув, слегка прищурившись:       — И это, между прочим, чертовски вкусно.       Кейтлин фыркнула, закинув ногу на ногу, и смотрела — на Сэм, на свет лампы в её волосах, на домашнее тепло вокруг.       И думала, что всё это — их маленькая жизнь.       Та, ради которой она готова готовить хоть каждый день.       Ну… почти. ______       Кейтлин лежала в полутьме спальни, утонув в мягких складках одеяла, будто в тёплом песке, который медленно затягивает — но не пугающе, а ласково. Она устроилась на животе, обняв подушку, словно та могла защитить от ночи, от мыслей, от того странного напряжения, которое всегда подбиралось к ней под вечер, когда дом затихал.       Она собиралась дождаться Сэм — она так привыкла: дождаться, услышать тихие шаги, почувствовать прохладный воздух, который входил в комнату вместе с ней. Но глаза предательски тяжели.       Веки дрожали, закрывались, снова открывались. Пальцы сцеплялись в ткани подушки, расслаблялись, снова цеплялись. Но сон всё ближе. Он тянулся к ней мягкими пальцами, замедлял дыхание, сглаживал мысли.       Наконец Кейтлин сдалась: ресницы дрогнули, опали. Лицо прижалось к подушке, рука скользнула чуть ниже, и она улеглась так, как это делала всегда, — будто мир можно переждать, если достаточно сильно обнять что-то мягкое.       Полудрёма затягивала. Ни сна, ни яви — просто тёплое время между.       И именно тогда матрас тихо, едва заметно качнулся.       Сэм.       Она всегда ложилась так осторожно, словно боялась потревожить саму тишину. Кейтлин даже не открыла глаза сразу — просто почувствовала знакомую теплоту рядом, как будто солнце подсело к ней на край кровати.       Когда Сэм скользнула под одеяло, повернулась к ней лицом, Кейтлин наконец разлепила глаза — медленно, тяжело, будто через воду.       Она подползла ближе, как во сне, не думая, не выбирая. Просто движение сердца, не тела. И легла на плечо Сэм, будто там и было её место — уже давно, до всяких слов и признаний.       Всегда было странно, что тянет именно на Сэм. Она ниже почти на пятнадцать сантиметров, хрупкая, но рядом с ней Кейтлин каждый раз превращалась в кого-то… мягче. Нежнее. Моложе. Будто можно позволить себе слабость.       Но только здесь, дома. Только ночью.       Сэм улыбнулась — даже не видя её лица, просто чувствуя, как Кейтлин устроилась у неё на плече. Обняла её осторожно, уверенно, пальцами погладила по волосам, по линии шеи, вниз по спине… так, что от этих движений становилось теплее даже тем уголкам души, которые обычно молчат.       Кейтлин выдохнула. Тяжело, почти с облегчением. Прижалась сильнее, почти забравшись на Сэм всей собой, как большая теплая кошка.       — Опять? — тихо фыркнула Сэм, но в голосе была только нежность. Она знала: через несколько минут Кейтлин, как всегда, сползёт куда-нибудь на самый край кровати, будто её кто-то там зовёт. А сама Сэм — наоборот — обязательно перевернётся пять-шесть раз, запутает одеяло и в итоге вытолкнет часть подушек на пол.       Пальцы снова прошли по волосам Кейтлин — мягко, медленно, даже чуть задумчиво.       И вдруг Кейтлин резко, почти рывком села.       Как будто что-то сорвалось внутри.       Как будто её выдернули из сна голыми руками.       Сэм сразу поднялась следом, встревоженно, но не суетливо.       — Что случилось, любимая?       Кейтлин сидела, обхватив себя руками за плечи, будто её тело продрогло изнутри. Спина чуть согнулась, подбородок дрожал едва заметно.       Сэм увидела её такой только раз в жизни — когда отец Кейтлин лежал в больнице со сломанной грудной клеткой после падения с лошади, и врачи неделями не могли дать прогноз. Тогда у Кейтлин словно исчезла опора под ногами. Страх за родных жил в ней глубоко, как заноза, которую нельзя вынуть.       Сэм осторожно взяла её за руку, подняла её лицо ладонью:       — Посмотри на меня, милая… что такое?       Кейтлин покачала головой. Резко, будто отгоняла саму мысль.       — Не знаю… просто… резко накрыло. Как будто… — она вздохнула, стиснув зубы, — как будто что-то ужасное рядом. Прости, что разбудила…       Сэм не позволила ей завершить.       Обняла.       Крепко, надёжно, так, как держат тех, кто едва стоит на ногах.       — Эй… всё хорошо. Я с тобой.       Они снова легли. На этот раз медленнее. Неторопливо.       Кейтлин снова уткнулась в Сэм, прижимаясь так, будто хотела раствориться. Сэм гладила её по волосам, по спине, по плечам — ритмично, успокаивающе, будто укачивала. Шептала ей какие-то тихие слова — неважно какие: голос сам по себе был теплом.       Но Кейтлин долго не закрывала глаза.       Перед ней всё ещё плясали обрывки её страшного полусна:       Сэм, лежащая на полу.       Кровь, растекающаяся по плитке.       Чужая рука с пистолетом.       И она — Кейтлин — беспомощная, будто парализованная. Стоящая, смотрящая… не способная даже шагнуть.       Выстрел.       Снова.       Снова.       Её охватывала такая ярость и ужас, что хотелось бы бежать, кричать, биться, лишь бы вырваться из этих картинок.       Нет.       Нет.       Сэм — здесь.       Теплая.       Живая.       Любимая.       Кейтлин вцепилась в неё, прижимаясь так сильно, будто проверяла реальность руками.       Сэм прижимала её в ответ, гладя по волосам, продолжая шептать, пока напряжение не стало таять.       Пока дыхание Кейтлин не стало ровнее.       Пока её тело не расслабилось.       Пока тяжелые веки наконец не опустились.       Она уснула — уже по-настоящему — с ощущением тепла под щекой, с мягкими пальцами в своих волосах и тихими, ласковыми словами у самого уха.       И с ощущением, что любовь держит её, пока она спит.

***

      Последние недели Сэм будто жила в кольце огня — не яркого, праздничного, а требовательного, жрущего кислород, который выдувает из тебя последние остатки сил. Коррупционный скандал разросся до размеров чудовища: каждый день приносил новые документы, новые свидетельства, новые идиотские комментарии от «официальных представителей», кричащие заголовки, внезапные звонки, чьи-то дрожащие голоса в трубке. Кайл и Элиот аккуратно спихнули проблемы на третьих лиц, благополучно оставаясь в безопасности.       Город шумел этим как огромный испуганный улей. И именно Сэм — «лучшшая журналистка города» по мнению Кейтлин и, да что уж там, по мнению Сэм тоже — должна была это разобрать, прожевать и выдать людям так, чтобы они поняли всю мерзость происходящего.       Телевизионщики хотели её анализа.       Радиоведущая буквально умоляла прийти в эфир.       Редакция журнала трясла дедлайнами.       И всё это одновременно.       Пальцы Сэм давно привыкли к клавиатуре, но сегодня они были ватными. Нажатия становились неровными, иногда палец промахивался по клавише и ей приходилось стирать слово и писать заново. Глаза саднили — будто под веки кто-то набросал сухой мелкой соли. При каждом моргании боль вспыхивала короткими огненными зигзагами. Зрение будто чуть плыло, подсвечивая буквы радужными ореолами от усталости.       А спина… спина была катастрофой. Мышцы под лопатками ныли, словно внутри поселился маленький зверёк и скребся изнутри коготками. Поясница горела тупой, плотной болью. И всё потому, что зарядка и растяжка, когда-то такие обязательные, давно превратились в миф, которым верят только по праздникам.       Но парадокс был в том, что обе — и Сэм, и Кейтлин — превращались в фанатично работающих существ, если происходило нечто серьезное. Только формы фанатизма были разными.       Кейтлин могла забыть поесть. Да, элементарно забыть. Но пробежку она бы не пропустила даже если бы небо решило упасть на землю. Сэм никогда этого не понимала. Как можно бегать по собственному желанию? Как можно так легко двигать ногами, так тихо дышать на пятом километре? Где у неё, чёрт возьми, мотор?       Сэм же питалась хаотично — перекусами, кусочками, случайными обломками еды. Печенье, йогурт, яблоко, половина батончика — и всё это в странные, несоразмерные часы. Вредно, безусловно. Но хотя бы не смертельно.       Поэтому забота о питании незаконно перекладывалась на Кейтлин. Та готовила редко, хотя умела так, что можно было ахнуть. Но стоило ей начать — она ела половину из процесса, просто попробовав, проверив, чуть подсолив, и в итоге половина ужина исчезала раньше, чем попадала на стол.       Когда Сэм была в водовороте работы, Кейтлин, даже уставшая до костей, всё равно ухитрялась: приготовить суп, сварить ей макароны, сделать бутерброды, хотя бы заказать что-то съедобное. Она могла вернуться домой поздно, но всё равно становилась в их маленькую кухню и начинала суетиться, будто дом держался именно на её действиях.       Сегодня Сэм снова сидела за компьютером на кухне. Кухня была её временным кабинетом — потому что тут ближе чайник, а значит кофе не требует похода. Но и потому что здесь слышно, как дверь открывается, как Кейтлин возвращается.       На столе — хаос: ноутбук, мышка, подставка под запястье, три кружки разного состояния наполненности, стикеры с каракулями, блокнот, телефон на беззвучном, колонки, пачка орехов (почти пустая), распечатки, листы с заметками. Свет ноутбука был слишком резким, синим, бьющим по глазам.       Рядом — смузи, почти допитый. Малиново-розовый, густой, пахнущий ягодами и йогуртом — его сделала Кейтлин, прежде чем уйти в ванную переодеваться или ещё что-то там делать.       И главное — сегодня Кейтлин пришла домой в шесть вечера.       В шесть, мать его, вечера.       Сэм поначалу даже подумала, что у неё галлюцинации. Это было как подарок небес: тихий, неожиданный, как будто кто-то сверху решил устроить маленькое чудо для двоих уставших женщин. Потому что обычно Кейтлин возвращалась к девяти, иногда даже позже. Но она всегда спешила домой. Всегда. И Сэм это знала.       Так что теперь, когда Кейтлин оказалась дома так рано, она кружила вокруг Сэм с шести вечера, бережно, тихо, настороженно — как будто Сэм была не женщиной, а хрупкой фигурой из стекла, которая может треснуть от громкого звука.       И, как всегда, Кейтлин заботилась… по-своему.       Она старалась не спрашивать по сто раз «тебе точно ничего не нужно?». Но почти каждый раз мимоходом уточняла:       — Точно не хочешь краба?       Краба, блин.       Как будто она не просто готова, а жаждет отправиться на поиски живого краба в десять вечера через полгорода, с фонариком и проклятьем на губах, пока не найдёт.       И ведь нашла бы. Сто процентов.       Она проветривала кухню каждые полчаса, будто боялась, что Сэм вдохнёт не тот воздух и получит головную боль. И каждый раз, когда окно открывалось, Кейтлин накрывала Сэм пледом, чтобы не продувало. Потом закрывала окно и аккуратно снимала плед, чтобы Сэм не вспотела.       Это было почти ритуалом.       Уютным, тихим, их собственным.       И вот теперь Кейтлин снова появилась в дверном проёме кухни — уже в пижаме с котиками. Светло-серой, мягкой, будто из облаков. Манжеты чуть растянуты, на груди маленький рисунок котёнка, который спит на луне. Волосы Кейтлин были собраны в высокий растрёпанный пучок, несколько прядей выбились и мягко касались щёк.       На лице — утомление, сдержанное, спокойное. А в глазах — тёплые тёмные воды, в которых можно было бы утонуть с удовольствием. Несколько минут назад она говорила по работе — тихо, чтобы Сэм не услышала, но Сэм всё равно услышала. Голос ровный, профессиональный — а под ним скрыт оттенок того, что она досрочно вырвалась с работы. Ради неё.       Кейтлин подошла.       Не торопясь, но уверенно.       Положила руки на плечи Сэм.       Ладони были тёплые.       Пальцы сильные, но мягкие.       Она начала разминать напряжённые мышцы. Большими пальцами надавила под лопатку — Сэм тихо втянула воздух между зубов.       — Поздно уже, — тихо сказала Кейтлин. Голос будто погасший костёр, оставшийся тёплым внутри.       Сэм выдохнула.       — Мне нужно закончить статью…       Кейтлин наклонилась, коснулась губами её макушки.       Этот поцелуй был как завитушка от буквы «б» в слове «люблю».       — Сколько осталось? — шепнула она почти на ухо.       Сэм глянула в документ.       — Восемь страниц.       Кейтлин провела пальцами по её шее вверх-вниз.       Сэм почувствовала мурашки.       — Иди в душ, — прошептала она. — Я закончу.       Сэм автоматически развернулась к ней.       — Это моя работа.       — И ты её прекрасно сделала. Дальше — моя очередь.       Она снова поцеловала её — на этот раз за ушком, лёгким, тёплым, почти щекочущим прикосновением губ.       — Иди. Тёплая вода тебе сейчас нужна больше, чем эти восемь страниц. Я всё допишу. Быстро. А потом мы ляжем спать. Я хочу, чтобы ты отдыхала рядом со мной, а не рядом с ноутбуком.       Сэм поднялась медленно, словно тело протестовало, пытаясь сохранить статус-кво. Ноги ныли, как будто старые пружины внутри них заржавели. Она потянулась — и спина хрустнула.       Кейтлин тихо улыбнулась.       Той самой улыбкой — мягкой, удивлённо-тёплой, с лёгкой иронией, будто Сэм была чем-то бесконечно дорогим существом, за которым приятно ухаживать.       Сэм подошла ближе, положила ладонь на щёку Кейтлин.       Поцеловала в губы.       Нежно, почти медленно.       Кейтлин ответила сдержанно, но с теплом, которое будто искрило изнутри.       — Люблю тебя, — прошептала она ей в губы.       Сэм задержалась на секунду, вдохнула её запах — тёплый, домашний, с лёгкими нотами ванильного геля для душа и чего-то её собственного, естественного, мягкого.       — Я тоже, — почти неслышно ответила она.       И пошла в ванную.       Тёплая вода обняла её уставшие плечи, и впервые за много дней Сэм позволила себе закрыть глаза и подумать не о работе, а о том, что рядом с ней дома стоит женщина, которая может и краба найти, и ужин приготовить, и в десять вечера выпросить улыбку, и дописать статью, и накрыть пледом, и открыть окно, и закрыть его, и держать её так, что весь мир перестаёт давить.       И Сэм любила.       Любила до основания.       Любила каждую маленькую заботливую странность Кейтлин, каждую пробежку, каждый смузи, каждый поцелуй в макушку, каждое «иди в душ», каждое «я помогу».       Любила так, что даже собственная усталость казалась теперь не врагом, а чем-то, что можно разделить на двоих.

***

      Прошла неделя. Долгая, тягучая, будто кто-то растянул время между пальцами и оставил висеть в воздухе холодной паутиной.       Неделя после того, как мир Сэм раскололся пополам.       После убийства её матери.       Дом стоял тихий, словно выдохшийся организм. Шторы почти всегда были задвинуты, и внутри царил полумрак — не тот мягкий, уютный, что бывает перед вечерним кино, а серый, глухой, похожий на забытый склад воспоминаний. Сэм редко выходила из спальни. Даже реже — говорила. Тишина была её новой кожей.       Кейтлин за эту неделю будто разучилась жить для себя. Она двигалась на автопилоте, как солдат, которому приказывают держать позицию до последнего патрона. Только её войной было горе Сэм.       Она брала отпуск — официально.       Но в действительности «отпуск» для политика был всего лишь красивым словом.       Звонки раздавались всё чаще.       Сначала по три в день.       Потом по пять.       Потом каждые полтора часа.       — Вас ждут в Совете.       — Нужно ваше мнение по вопросу реорганизации воздушного патруля.       — Связь с Ноксусом не может ждать.       — Где проект соглашения?..       Кейтлин отключила звук.       Потом вибрацию.       Потом перевела телефон на беззвучный режим, где экран включается только при входящем вызове.       Она прятала его под книги.       Под плед.       Иногда — под подушку.       Она отвечала только когда Сэм спала.       А иначе — избегала.       Сжимала телефон, как разогретый камень, и шёпотом обещала, что «обсудим позже», «перезвоню через пару часов», «если есть шанс перенести — переносите».       И каждый раз в сердце у неё появлялась тяжёлая трещина:       ей не хотелось уходить от Сэм даже на минуту.       Но не хотелось и того, чтобы Сэм думала, будто мешает.       Сэм переживала достаточно и без этого.       Кейтлин старалась, как могла: готовила завтрак — маленькие порции, аккуратно оформленные, будто это могло вдохновить Сэм хотя бы попробовать.       Иногда буквально уговаривала:       «один кусочек»,       «ещё чуть-чуть»,       «пожалуйста»,       «ради меня».       Иногда Сэм поддавалась.       Иногда — нет.       Ночи они проводили молча.       Кейтлин лежала рядом, слушала дыхание, обнимала, когда Сэм подползала ближе, укрывала теплее, если та дрожала.       Никогда не говорила «не плачь».       Не останавливала.       Не лечила словами.       Она просто была.       Рядом.       Тихо.       Надёжно.       А за окнами… там творился ад.       Журналисты, словно стая голодных птиц, облепляли забор, ворота, тротуар. Страшные камеры, всполохи вспышек, крики, вопросы, бестактные, жестокие, — Сэм слышала их даже через стены. Иногда она резко вздрагивала, забивалась глубже в плед, будто пряталась от пуль.       Кейтлин каждый раз слышала это дрожание.       Каждый раз сжимала зубы так сильно, что побелели скулы.       Она усилила охрану.       Она стояла у калитки как командир на передовой.       Она вызывала полицию, когда толпа начинала буйствовать.       Но прессу нельзя остановить навсегда. Она липнет.       Она ждёт крови.       …На третий день крики под окнами стали громче.       — Мисс Барн! Это правда, что…       — Мы выражаем соболезнования, скажите пару слов…       — Саманта! На минуту! Всего минуту!       — Мисс Барн, полиция…       Сэм вздрогнула.       Её плечи дёрнулись.       Пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели.       — Хватит… пожалуйста… — прошептала она, едва слышно, почти не открывая рта.       И что-то внутри Кейтлин оборвалось.       Она встала.       Быстро.       Резко.       В глазах стоял такой ледяной, чистый гнев, что воздух вокруг казался чуть плотнее.       Она взяла телефон, спустилась по лестнице, открыла главную дверь.       Солнечный свет ударил в глаза, а вслед за ним — вспышки камер.       Сотни лиц.       Сотни рук, вытянутых вперёд.       Сотни вопросов, как холодные стрелы.       Кейтлин подошла к толпе.       Её походка была почти хищной…       Один журналист впихнул микрофон ей в лицо.       Она взяла его.       Просто выхватила — так быстро, что мужчина опешил.       И сказала:       — Вам не стыдно?       Тишина упала мгновенно.       — Вы пишете статьи, будто наслаждаясь чужой болью. Давите на человека, который только что потерял самого дорогого в своей жизни. Вы стоите здесь, мешая проезду, пугая соседей, нарушая права обычных людей. Вам не стыдно?       Несколько камер опустились.       — У вас есть пять минут, — продолжила она. — Если через пять минут здесь останется хоть один человек — я вызову особый отряд миротворцев. И поверьте, они не будут столь мягкими.       Сенсационный материал закончился быстрее, чем начался.       Она повернулась.       Закрыла калитку.       Сделала шаг — и в тот же миг Сэм оказалась у неё в руках.       Она не рыдала. Просто держалась за Кейтлин так, будто та была единственным тёплым местом на всей планете.       А Кейтлин обнимала её так, будто боялась, что если ослабит хватку — Сэм рассыплется.       И это было самое страшное:       Кейтлин понимала — она готова на всё.       Совсем всё.       Любую жертву, любую работу, любые бессонные ночи.       Лишь бы Сэм не утонула окончательно.       Неделя текла дальше — тяжёлая, вязкая.       Кейтлин работала из дома, почти втихаря. Скрывая звонки, убирая документы каждый раз, когда Сэм появлялась из спальни. Она стирала, готовила, проверяла двери, следила за охраной, и одновременно вела переговоры, отвечала на письма, принимала решения.       Её редко кто видел настолько уставшей.       Но сейчас она уставала так, как не уставала никогда.       Глаза красные. Плечи забитые. Голос иногда оседал до хрипотцы.       Но Сэм…       Сэм стала немного есть.       Стала чуть чаще садиться, а не лежать.       Иногда тихо подходила, прислонялась лбом к плечу Кейтлин — и это было победой.       Из-за дверного проёма в тот вечер показалась лохматая, взъерошенная блондинистая голова.       Сэм сонно щурилась, волосы падали на лицо, глаза всё ещё немного опухшие — следы слёз за эти дни не уходили просто так.       Кейтлин сидела на подоконнике, скрестив ноги, и читала документы, подсвеченные золотистой лампой. Она вздрогнула — не испуганно, а будто сердце сразу поменяло ритм.       Тут же закрыла папку, убрала бумаги в сторону, как школьница, прячущая шпаргалку.       — Ты проснулась, — сказала она мягко. — Что случилось?       Сэм не ответила. Она подошла почти молча, как тень, и просто… прижалась. Впилась в тепло Кейтлин всей хрупкостью последней недели. Её пальцы сжались на ткани футболки Кейтлин, будто боялись отпустить.       Кейтлин обняла её.       Тихо.       Без слов.       С той осторожностью, которую способна дать только любовь после боли.       Телефон вспыхнул экраном.       Заместитель.       Уже третий раз за вечер.       Кейтлин не двинулась даже на миллиметр.       Как будто телефон был где-то в другой вселенной.       Сэм чуть отстранилась, подняла взгляд и тихо коснулась подбородка Кейтлин поцелуем — самым лёгким, благодарным.       — Ответь, — сказала она шепотом. — Я знаю, что ты работаешь.       Кейтлин невольно скривилась, почти незаметно.       Значит, Сэм давно замечала.       И молчала, чтобы не мешать.       — Прости, — прошептала Кейтлин и поняла, что просит не за звонки.       А за то, что жизнь всё равно тянет её наружу.       Она нажала на вызов, прижав трубку к уху.       Сэм не убирала рук. Стояла рядом, слушала только то, как ровно и уверенно бьётся сердце Кейтлин — будто само говорит: я рядом, я здесь, я с тобой.       Разговор был тихим.       О дипломатии с Ноксусом, об обмене военными практиками, о документах.       Кейтлин говорила мягко, коротко, без лишних слов. Она не хотела возвращаться в этот мир прямо сейчас. Но мир требовал её.       Когда звонок закончился, она убрала телефон и ладонью коснулась лица Сэм.       — Хочешь чего-нибудь? — спросила шёпотом.       Сэм не сразу ответила. Она прижалась к ладони, закрыла глаза.       И тихо сказала:       — Хочу погулять.       Кейтлин моргнула.       — Сейчас?       — Угу. По городу. С тобой.       Она посмотрела на часы.       Опять полночь. Даже позже.       Но она увидела в глазах Сэм не каприз.       Не желание сбежать.       А… маленькую искру жизни. Первую за неделю.       И Кейтлин не могла её задушить.       Она лишь выдохнула — долгий, обдумывающий — и тихо сказала:       — Хорошо. Но только с охраной.       Сэм усмехнулась — очень тихо, впервые почти по-настоящему.       — Охрана станет свидетелем нашего свидания?       — Пускай, — Кейтлин улыбнулась в ответ. — Пусть знают, что я вожу на свидания самую красивую девушку в городе.       Сэм покраснела едва заметно.       И прижалась к ней, будто снова обрела кусочек себя.       Кейтлин нагнулась, подхватила её на руки. Легко, уверенно, будто Сэм весила воздух.       — Пойдём, — сказала она. — Надо переодеться. Холодно.       А Сэм, уткнувшись ей в плечо, думала только одно:       Кейтлин всегда рядом.       Когда страшно.       Когда больно.       Когда ночь кажется слишком длинной.       Когда хочется исчезнуть и когда хочется жить.       И именно в эту ночь — впервые за долгое время — ей стало теплее.       И немного легче.       Потому что рядом была та, кто всегда ставил её на первое место.

***

      Прошёл месяц с того дня, когда мир Сэм рухнул.       Месяц, в котором календарь будто потерял смысл, дни склеились между собой, а ночи тянулись дольше обычного, гулкие и пустые.       Но за последние недели боль начала отступать — не исчезла, нет, просто стала тише.       Не нож под рёбрами, а тяжёлый камень под сердцем, который можно нести, если идти медленно.       Кейтлин тоже возвращалась к жизни — так, как умеют люди, привыкшие быть сильными даже тогда, когда сил нет.       Она снова работала почти в прежнем темпе: работа требовала её внимания, эмоций, времени, и она отдавалась ей почти так же яростно, как до трагедии.       Но у неё появилось новое утро, обязательное и священное — приготовить завтрак для Сэм.       Это стало их маленькой, тихой рутиной.       Кейтлин просыпалась в полумраке, когда солнце только начинало подсвечивать окна мягким серебром.       Её руки двигаются уверенно, почти автоматически: взбить яйца, нарезать зелень, подогреть молоко, засыпать крупу, переложить ягоды.       Иногда она готовила суп заранее, иногда — жарила мясо, иногда — резала фрукты, аккуратно упрятывая их на тарелки.       Так, чтобы Сэм, проснувшись позже на пару часов, могла просто разогреть еду, сесть за стол и легко дышать хотя бы одно утро в день.       На холодильнике висели записки — маленькие цветные квадратики, которые Сэм читала каждый день, как маленькие мантры.       «Съешь что-нибудь тёплое. Пожалуйста».       «Ты умница».       «Если будет тяжело — звони. Я освобожусь».       «Горжусь тобой».       «Не вини себя за то, что чувствуешь».       Каждый листок — как мягкое прикосновение.       Каждая фраза — как тихий способ Кейтлин удерживать Сэм в мире, где есть место нежности. ⸻       Но у заботы всегда есть цена.       Работа стала даваться Кейтлин тяжелее: недосып щёлкал по нервам, как сухая веточка под подошвой.       Иногда она настолько выматывалась, что вместо обеда просто ложилась на диван в коридоре Совета и засыпала на десять минут, не снимая жакета.       Иногда — прямо за рабочим столом.       Лоб на сложенных руках.       Ноутбук, который почти падает с краю.       Тонкие пряди выбиваются из идеального пучка.       Кассандра, конечно, всё замечала.       У матерей есть особый дар: видеть, где дочь говорит «всё хорошо», но на самом деле держится из последних сил.       Пару раз она тихо подменяла её по делам.       Писала за неё документы, принимала решения, выслушивала доклады.       Не потому, что у неё было время — как раз наоборот — просто потому что любила.       И однажды… она решила посмотреть, что происходит дома. ⸻       День был холодным, но сухим.       Ключи от дома Кейтлин звякнули в пальцах — старые, с крошечной вмятиной на боковой грани.       Кассандра открыла дверь, как всегда, уверенно, как будто это всё ещё дом, в котором живёт её маленькая девочка, а не взрослая женщина с властью и грузом решений.       Она зашла — и замерла.       Дом был живым.       Не идеально вычищенным, не замороженным, как раньше, когда Кейтлин только ночевала здесь.       Нет.       Он стал тёплым.       Сэм не замечала гостя.       Она стояла в гостиной в лёгкой майке, мягких шортах и сверху — большой тёплой толстовке Кейтлин, которая падала с плеча, будто не желала лежать прилично.       Волосы собраны в неряшливый хвост, пара прядей цеплялась за щёки.       Она убирала дом.       Сложила плед на диване.       Протёрла полку.       Вернулась на кухню, чтобы перемешать бульон, что тихо булькал в кастрюле.       Потом снова вернулась в гостиную и говорила по телефону с кем-то из редакции — коротко, уверенно, словно держала под контролем маленький остров хаоса.       Дом пах травами.       Тёплым супом.       И чем-то, что Кассандра не сразу узнала — уютом.       В этот момент Сэм включила голосовое.       Голос Кейтлин раздался в помещении — уставший, но удивительно мягкий.       «Я постараюсь прийти до восьми… поешь, ладно?       И следователь должен прийти вечером. Будь дома.       …       Чёрт, я так устала.       …       Сэм…       Я очень скучаю.       И люблю тебя».       Шорох.       Тихий вздох.       И почти сонное:       «Очень скучаю… правда».       Сэм улыбнулась так, как улыбаются те, кто скучает в ответ.       Взяла телефон, вытянулась повыше и сделала селфи.       Отправила.       Потом записала голосовое — тихое, тёплое:       «Я всё поняла. Я тоже скучаю.       И суп уже почти готов — тот, о котором ты говорила.       Жду тебя».       Она положила телефон.       Сделала шаг — и только тогда заметила Кассандру.       Она вздрогнула так резко, что чуть не выронила ложку.       — Господи… — Сэм схватилась за грудь. — Вы бл… кхм… напугали меня!       Кассандра откашлялась, пытаясь держать лицо спокойным, но уголок губ дрогнул.       — Прости. Не хотела.       Сэм ещё секунду тяжело дышала, словно выбирала: ругаться или промолчать.       Выбрала второе.       Только смотрела — настороженно, ровно, почти взрослым, выученным взглядом человека, который слишком многое пережил.       Кассандра оглядела дом снова.       Тут было светло.       Тепло.       Жизнь буквально распускалась, как тонкие побеги.       Она шагнула дальше.       — Я заметила, что Кейтлин стало сложнее справляться с работой, — сказала она прямо, как умела. — Поэтому я решила узнать, как у вас тут дела.       Сэм кивнула.       Но лицо её затенилось — будто облако легло на солнечную полосу.       — Кейтлин… поддерживает меня, — тихо сказала она. — И из-за этого у неё проблемы на работе. Мне жаль.       Она отвела взгляд.       И это была правда… но не вся.       Большая её часть чувствовала не вину, а благодарность.       Огромную.       За завтрак.       За записки.       За тепло.       За то, что Кейтлин была рядом, когда мир у Сэм разрушался.       Кассандра медленно выдохнула.       — Нам нужно поговорить, Саманта. ______       Кейтлин стояла у длинного стола для переговоров, будто тень от самой себя — тонкая, вытянутая, бесконечно уставшая. Свет от лампы над головой падал ей на плечи и рисовал на лице мягкие тени, подчёркивая синеватые круги под глазами, которые даже тщательно намазанный консилер уже не мог скрыть.       Люциан что-то говорил — объяснял, раскладывал по пунктам, пытался встроить в их график ещё одну угрозу, ещё один союз, ещё одну договорённость, которая держалась на честном слове и пяти печатях. Но слова его как будто ударялись о невидимую стену и гасли.       Он замолчал только тогда, когда заметил, что взгляд Кейтлин стал стеклянным, неосознанно мягким — как у человека, который уже наполовину спит, но держится из последних сил. Она не моргала. Не вздрагивала. Просто смотрела на него так, будто сил даже на раздражение не осталось.       — Может… перенесём на завтра? — осторожно предложил он, поднимая руки, как будто боялся спугнуть её.       Кейтлин выдохнула, села. Долгий, надломленный вдох. Её голова опустилась на ладонь, локоть скользнул по столу.       — Завтра… — она сглотнула, будто слово было слишком тяжёлым. — Завтра Иония. Потом Билджвотер. Потом отчёт, мать его… — она накрыла рукой глаза. — А дома… дома сидит девушка, которая ждёт меня к ужину. Ждёт, Люциан. И не ест. Хотя ей нужно есть не в полночь, а хотя бы до заката.       Голос у неё был хриплым, как будто его тёрли наждаком.       Люциан тяжело вздохнул и сел напротив, положив ладони на стол.       — Давай так, — сказал он мягко. — Мы оставляем стандартный пакет. Тот, что уже согласовали. Я потяну время, пока Демассия собирает свой совет. У нас выйдет… ну, неделя. Этого хватит, чтобы ты сегодня ушла с миром.       Она подняла на него взгляд. Сухой. Но благодарный.       — Ты ужасный дипломат, — пробормотала она.       Люциан усмехнулся, медленно, устало, почесал бороду.       — Иногда лучше быть хорошим другом, чем хорошим дипломатом.       Кейтлин тихо фыркнула. И впервые за весь день её плечи чуть расслабились.       Она поднялась, будто каждый сустав протестовал. Взяла из его рук небольшую стопку бумаг. Пробежалась глазами — слишком быстро, чтобы действительно прочесть, но она знала эти пункты наизусть. Поставила подпись уверенным, ровным росчерком — единственное, что ещё оставалось неизменным в её жизни.       — И не думай, — сказала она, возвращая бумаги, — что я позволю Демассии потянуть у нас разработки по военной связи.       Люциан скривился, почти обиженно.       — Посмотрим, — пробормотал он. — Я ещё найду, чем тебя соблазнить.       Она приподняла бровь. Он поднял руки — мол, фигурально.       Оба тихо рассмеялись — смех лёгкий, короткий, но живой.       Кейтлин протянула ему руку.       — Будь дипломатом хотя бы чаще, чем другом, ладно? А то тебя вышвырнут, и тогда никто не станет выручать Пилтовер из чистой симпатии.       Люциан ухмыльнулся широко, будто он и рад такой перспективе.       — Поверь, не только симпатия движет мной.       Она закатила глаза, как делала это сотни раз до этого.       — До встречи, Люциан.       И, развернувшись, вышла из переговорной, будто та стала вдруг тесной. С каждым шагом её походка становилась твёрже. Но усталость всё равно тянулась за ней длинной тенью — и он видел это, пока дверь не закрылась. ______       Ночь была тяжёлая, как мокрое одеяло, которое кто-то забыл встряхнуть. Улица тонула в темноте, но не в той уютной темноте, что даёт покой — нет. Это была темнота, накапливающая шум, испарения, тревоги, и только фонари, моргающие усталыми лампами, прокладывали жёлтые тропинки по влажному асфальту.       Кейтлин шла по одной из этих тропинок. Шаги звучали тихо, но с каким-то надрывом, будто каждый каблук проверял прочность собственной решимости. Тело болело — не сильно, но равномерно, упорно, как будто кто-то поставил галочки по всем важным точкам и написал сверху: «Работает на износ».       Мысли… мысли были ленивыми, тусклыми. Они вспыхивали с задержкой, будто запонки, которые застёгивают дрожащими пальцами.       Что приготовить Сэм завтра? Что-то тёплое, обязательно тёплое. Она любит тёплое. Может, кашу? Нет, каша надоела. Оладьи? Сложно. Авокадо-тост? Слишком просто. Может—       Мысль оборвалась на середине, как тонкая нить, которую нечаянно задели локтем. Её мозг снова куда-то нырнул, перекатывая образы, как камушки в кармане.       Пробежка. Господи. Пробежка. Я месяц не бегала. Месяц. Как я вообще выжила до сих пор без этого чувства свободы? Завтра встать пораньше? Ха. Щас. Хотя…       Она остановилась так резко, что каблуки скользнули по мокрому асфальту. Слева сияла витрина.       Цветочный магазин. Открытый. В такую ночь.       Она невольно улыбнулась, очень слабо, едва заметно: ночные цветочные — будто портал в параллельную реальность. Где пахнет не отчётами, не заседаниями, не протоколами, а… жизнью.       Она вдохнула — и тут же потрогала глаза пальцами: усталость резала их, как песчинки. Поправила ворот куртки. И толкнула стеклянную дверь.       Внутри было светло так, будто здесь тренировались ангелы, и кто-то забыл выключить прожекторы. Белые стены, белые лампы, белые стеллажи — а между всем этим зелень и цветы, яркие, свежие, с каплями воды на лепестках, будто их только что поцеловал туман.       Воздух был прохладным, чистым, с тонкими ароматами: пионов, роз, стеблей, срезанных недавно, ещё дышащих. И этот воздух врезался в уставшую голову Кейтлин, заставив мир качнуться.       Она прищурилась.       Только не упасть. Только не сейчас. Не при продавце, пожалуйста…       — Добрый вечер! — сказала девушка за прилавком, словно вечер был самым прекрасным временем суток.       Молодая, с быстрыми глазами и ловкими пальцами, она выглядела так, будто цветы подчиняются ей по щелчку.       Кейтлин кивнула, проглатывая лишние слова. Голова гудела.       — Мне нужен букет. Белый… или голубой… — она махнула рукой, чуть не задев вазу. — Или всё вместе. Главное — красиво. И гармонично. Очень гармонично.       Девушка мягко улыбнулась.       — Какие цветы вам нравятся?       Кейтлин снова махнула рукой, уже устав от самого факта существования разговоров.       — Любые. Просто… сделайте красиво. Пожалуйста.       — Поняла, — ответила та, и в её голосе было что-то такое, что говорило: «Это моя территория. Я справлюсь».       Она принялась за работу. И эта работа была почти танцем: ножницы тихо щёлкали, стебли с лёгким хрустом отдавались под лезвием, зелёные листья падали мягкими шепчущими ударами. Бумага шуршала так уютно, что на секунду казалось, будто идёт снег.       Кейтлин опёрлась о прилавок, слегка наклонилась, закрыла глаза. Свет стал слишком ярким, воздух — слишком насыщенным. Она слышала собственное дыхание, слышала далёкое тиканье настенных часов, слышала, как продавщица завязывает ленту.       Мир был белым шумом.       Когда букет оказался перед ней — бело-голубой, нежный, как утренний туман, с пушистыми головками хризантем и тонкими веточками эвкалипта — Кейтлин едва успела отметить: Красиво. Очень красиво.       Она расплатилась, почти не глядя, и вышла. ______       Дом встретил её запахом… дома. Супа. Чайных трав. Приправ на кухне. И ещё чем-то… чужим.       И тишиной, которая не была тишиной. Это была тишина присутствия. Тишина — когда кто-то сидит в комнате и слушает, как ты открываешь дверь.       Она посмотрела вниз. Обувь. Три пары. Одна — Сэм. Вторая — чья-то строгая. Третья — вообще непонятная (её тапки).       Да ладно. Вечер сюрпризов продолжается.       Она стянула каблуки, которые издали звук «свобода!». Куртку повесила на крючок. Сумку бросила на пол — пусть отдыхает, она это заслужила.       И, стараясь изобразить лицо человека, который не падает с ног от усталости, вошла глубже в дом.       Зевнула. Сильно. Настолько сильно, что аж глаза заслезились.       И в следующую секунду в неё буквально влетела Сэм — тёплая, уверенная, обнимающая так крепко, что воздух выбило.       Кейтлин пошатнулась, успев ухватиться за стену.       — Что случилось? — выдохнула она.       Сэм покачала головой, прижимаясь лбом к её плечу.       — Просто… соскучилась.       Это было так искренне, так просто, что внутри что-то тихо дрогнуло. Кейтлин устало улыбнулась и поцеловала её в макушку.       — Я купила тебе цветы.       Сэм подняла голову, глаза засияли — как гирлянды в декабре. Она осторожно взяла букет, вдохнула аромат.       — Они прекрасные.       — Я рада, — пробормотала Кейтлин. — Но я сейчас… упаду. Поэтому пойду в кровать. Иначе придётся закатывать меня в ковёр. Ты ведь ела?       Сэм внимательно посмотрела на неё. Внимание читалась в каждом миллиметре её взгляда.       — Да, коть. Я принесу тебе суп, — прошептала она. — Тот, что ты хотела.       Кейтлин наклонилась и поцеловала Сэм в губы — мягко, тепло, коротко.       И тогда — кашель. Очень воспитанный, но весьма выразительный.       Кейтлин подняла голову. Слишком резко.       Мир качнулся, затем провалился. Она споткнулась о собственное равновесие, но Сэм удержала её, крепко, осторожно.       И вот — перед ними стояла Кассандра.       Идеальная. Безупречная. Собранная, как всегда, будто её выгладили и поставили под правильным углом.       Кейтлин моргнула. Потом ещё раз. Потом ещё.       — Что… эм… что вообще происходит?       — Я пришла поговорить с Сэм, — сказала Кассандра мягко.       Кейтлин посмотрела на Сэм. Та кивнула.       — Я расскажу всё, когда ты ляжешь, — сказала она нежно. — Ладно?       Кейтлин вздохнула. Сил на споры не было.       — Надеюсь, завтра Барны и Кирамман не устроят войну, — пробормотала она, — потому что тогда мы официально превращаемся в Ромео и Джульетту. Но без финала, пожалуйста.       Сэм скосила на неё взгляд, сдерживая смешок.       Кассандра устало закрыла глаза — явно пересчитывая все свои решения в жизни.       Кейтлин подошла к Сэм, поцеловала её в губы, обняла коротко маму — по привычке, скорее автоматом — и ушла в спальню.       Дверь закрылась мягко. И впервые за весь день мир стал тихим. ______       Комната была тёмной, будто мир решил спрятаться под одеялом вместе с Кейтлин. Единственный источник света — узкая полоска из коридора, прорезавшая полумрак, когда дверь мягко открылась. Кейтлин уже тонула в вязкой, тягучей дреме, где звуки расплываются, мысли ломаются на половине пути, а тело становится тяжёлым, как мокрая одежда.       В эту тишину вошла Сэм. Медленно, осторожно, почти на цыпочках, словно боялась потревожить чью-то утонченную хрупкость. В руках — миска супа. Пар поднимался ленивыми прозрачными клубами, и он сразу заполнил комнату уютным, домашним теплом. Травяной аромат — тимьян, немного розмарина, плюс лёгкая кислинка овощей — будто возвращал Кейтлин в то состояние, где она была не измотанным человеком после тяжёлого дня, а просто кем-то, о ком заботятся.       — Давай хоть чуть-чуть, — тихо произнесла Сэм, присаживаясь рядом.       Кейтлин попыталась приподняться. Её мышцы отзывались медленно, сопротивляясь каждому движению. Она чувствовала себя так, будто её тело решило внезапно стать в два раза тяжелее. Рот открылся неохотно. Она сделала первый глоток — и на секунду ощутила вкус, тепло, заботливость.       Она бы съела всё. На самом деле ей хотелось — не еду даже, а ощущение тепла внутри. Но организм был настолько уставшим, что жевать казалось задачей уровня подвигов героев древности. Челюсть лениво двигалась вверх-вниз, будто её нужно было уговаривать работать.       Она всё-таки поела. Тихо. Медленно. Немного. Сэм не подгоняла — просто была рядом.       Когда ложка звякнула о пустое дно миски, Кейтлин сразу опустилась назад, на подушку. Подушка пахла мятой — этим лёгким, чуть прохладным ароматом шампуня Сэм, который всегда ассоциировался у Кейтлин с ранними утрами, когда город ещё не проснулся, а воздух чистый и свежий. Ей казалось, что от одного только этого запаха можно заснуть быстрее, чем от теплого одеяла.       Сэм улеглась рядом, осторожно, чтобы не нарушить хрупкий баланс сна. Но стоило ей коснуться матраса, как Кейтлин сама собой потянулась ближе. Она не обнимала — просто устроилась рядом, голову чуть сместив на плечо Сэм, будто её тело прекрасно знало, где ему будет спокойнее.       И всё могло бы закончиться этим — сном, наконец-то победившим. Но Сэм была напряжена. Её дыхание было неровным: почти незаметные паузы, будто она пыталась дышать ровно, но мысли сбивались. Это чувствовалось телом, кожей, мелкими вибрациями рядом.       Кейтлин, сквозь почти полное отключение мозга, выдавила вопрос:       — Зачем… приходила мама?       Сэм вздохнула. Медленно. Без раздражения. Скорее… с тяжестью, которую она давно научилась носить внутренно.       — Мы… обсуждали твою командировку в Ионию, — сказала она тихо, пальцами осторожно касаясь спины Кейтлин, будто проверяя, не уснёт ли она прямо сейчас.       Кейтлин только пробурчала в ответ — что-то из области «угу», «ясно» и «можно мне спать?» одновременно.       Сэм продолжила, уже мягче:       — Кассандре… не нравится твоя работа. С тех пор… — она запнулась. — С тех пор, как не стало моей мамы.       Тишина стала густой. Настолько, что казалось — она имеет форму. И в этой тишине обе, каждая по-своему, почувствовали тот старый, тёмный, тихий кусочек боли, о котором обычно не говорят вслух.       Кейтлин попыталась подняться — чисто по инстинкту, чтобы утешить, поддержать. Но Сэм аккуратно положила руку ей на плечо, остановила мягко.       — Всё хорошо, — сказала она. — Не надо вставать.       Она продолжила после короткой паузы:       — Она… — Сэм вдохнула. — Она сказала, что, может быть, нам стоит поехать вместе. Чтобы ты не была одна. И чтобы я… тоже отвлеклась. В Ионию.       Кейтлин едва заметно кивнула, даже не открывая глаз. И вместо слов просто поцеловала Сэм в ключицу. Очень мягко, как благодарность без голоса.       Сэм усмехнулась в волосы Кейтлин.       — Всё. Спи, — прошептала она. — Я рядом. Поглажу тебя, пока не вырубишься окончательно.       Кейтлин ответила чем-то похожим на одобрительное «ммр», закинула ногу на бедро Сэм, словно пытаясь окончательно накрыть её собой, как тёплым пледом.       Сэм тихо рассмеялась, накрыла её одеялом аккуратно, заботливо, как укрывают ребёнка от сквозняка. Пальцами медленно провела по спине Кейтлин, затем по волосам, по затылку — однообразно, ритмично, убаюкивающе.       — И спасибо за цветы, — шепнула она, почти касаясь её уха. — И за всё, что ты для меня делаешь.       Но Кейтлин уже не слышала. Она растворилась во сне — глубоком, тёплом, щадящем, в котором не было ни заседаний, ни звонков, ни тревог.       Была только Сэм.       Тихий мятный запах.       И мысль, блекнущая в темноте:       Командировка будет в сто раз лучше, если там будет Сэм.

***

      Утро в гостинице едва успело развернуть солнечные полосы по полу, а Кейтлин уже металась по номеру так стремительно, будто пыталась догнать собственную тень.       Костюм сидел на ней безупречно — слишком безупречно, если учесть, с какой скоростью она двигалась.       Манжеты чуть подпрыгивали, каждый раз когда она резко разворачивалась, и от этого казалось, будто костюм старается угнаться за хозяйкой, но всё равно отстаёт на полшага.       Телефон вибрировал непрерывно — почти рычал, обвиняя её в том, что она смеет не отвечать в ту же секунду.       Кейтлин подносила его к уху одним движением, другим — отодвигала ноутбук, третьим — разворачивала папку с документами.       Один звонок сменял другой с такой скоростью, что казалось, разговоры слились в непрерывный поток.       При этом она каким-то чудом умудрялась печатать, читая глазами сразу три строчки в трёх разных текстах.       Сэм стояла у двери, наблюдая.       Наблюдая — и искренне не понимая, как Кейтлин вообще остаётся человеком, а не превращается в суету, собранную в форме человека.       Честно говоря, Сэм не знала, что работа Кейтлин в командировках будет выглядеть так.       Она знала о переговорах. О встречах. О расписании.       Но она не знала, что это расписание будет похоже на комедию абсурда, поставленную на скорости маршевой музыки.       Она не знала, что Кейтлин станет…       — ещё большим трудоголиком.       Ещё более собранной.       Ещё более точной.       Будто каждая секунда её дня была отмерена заранее, и она не имела права вдохнуть не по графику. ______       — Они… что, серьёзно поставили две встречи с разницей в семь минут и на разных концах города? — тихо спросила Сэм, хотя ответа не требовалось.       Кейтлин, не поднимая головы, сухо пробормотала:       — Иония. Они это делают специально. Чтобы проверить, насколько мы… уважаем их культуру. Или их время. Или их настроение. Или вообще что угодно.       Она ткнула пальцем в экран, отвечая кому-то на шестом звонке подряд.       — Если опоздаешь — считай, что ты уже должен им что-то. Если успеешь — они обидятся, что ты так старалась. Ты как будто существуешь в их игре. Я уже привыкла.       Сэм фыркнула.       — Привыкла? Это же пытка.       — Это дипломатия, — вздохнула Кейтлин и перекинула папку под мышку. — А дипломатия — это искусство делать вид, что тебе нравится то, что ты ненавидишь.       Она сказала это ровным голосом, с такой усталой иронией, что Сэм поняла: да, её любимая — упрямая, но и она иногда выгорает. ______       Сэм не могла идти рядом с Кейтлин на официальные встречи — таков был протокол.       Она не была женой. Не была политиком.       По словам дипломатов, «ей не место на уровне, где принимаются государственные решения».       И пусть Сэм делала вид, что ей всё равно… внутри всё сжималось.       Поэтому она шла параллельными улицами, иногда оказываясь достаточно близко, чтобы мельком увидеть Кейтлин.       Чтобы видеть, как она, даже под светом камер, держится уверенно и ровно, будто не идёт по раскалённому песку сложнейшей дипломатии.       А день Кейтлин действительно выглядел как аккуратный издевательский шедевр. ⸻       Главой Ионии был человек, которого в Пилтовере часто вспоминали либо с уважением, либо с тяжёлым вздохом.       Рейкан.       Настолько обидчивый, что мог почувствовать неуважение в том, как неправильно лежит уголок салфетки.       Настолько вспыльчивый, что опоздание в тридцать секунд воспринимал как личное оскорбление.       Почти любой другой политик Пилтовера неизбежно попадал бы в опалу.       Но Кейтлин — нет.       Она была единственной, кого Рейкан мог подождать пару минут.       Единственной, при виде кого он не демонстративно вздыхал.       Единственной, кто умел превратить его раздражение в нейтральность — а иногда даже в улыбку.       И именно поэтому её отправляли.       Вновь и вновь.       Несмотря на то, что она даже не член Совета.       Несмотря на то, что её должность формально не имела отношения к международной политике.       Это было почти смешно.       Координатор обороны Пилтовера — и главный мост через эмоциональные штормы главы Ионии.       Сэм иногда думала, что Кейтлин держит на своих плечах больше, чем любой дипломат. ______       Сегодня Рейкану исполнилось сорок три.       И Кейтлин привезла ему подарок — самый лучший музыкальный инструмент, созданный пилтоверскими мастерами.       Тонкая работа.       Сложная механика.       Звучание — будто у самой жизни есть струны.       Когда инструмент внесли в зал и поставили перед Рейканом, тот перестал дуться на какие-то мелкие детали.       Он поднял брови, как будто увидел чудо.       Сел, поводил пальцами — словно пробуя температуру — и тут же начал играть.       Прямо в прямом эфире общей трансляции.       Кейтлин стояла рядом, выпрямив спину, и её улыбка была искренней.       Не дипломатической, не натянутой — а настоящей.       Потому что она любила эти моменты, когда напряжение сменялось музыкой.       И она снова — как всегда — отдавалась работе полностью.       Ради переговоров.       Ради поставок.       Ради налогов.       Ради виз.       Ради стабильности.       А Сэм…       Сэм была рядом.       Неофициально.       Тихо.       В тени.       Но рядом.       Она знала, что не может разделить сцену.       Но могла разделить нагрузку — хотя бы тем, что ждала Кейтлин после каждого её забега по этим бесконечным улицам.       И если уж она не может избежать жара этого места…       То хотя бы постарается сделать так, чтобы у Кейтлин был островок прохлады в конце каждого дня.

***

      Гостиничный номер, несмотря на статус «для высокопоставленных гостей Пилтовера», дремал с тем же усталым видом, что и город за окном. Шторы были чуть приоткрыты — достаточно, чтобы внутрь просачивался мягкий, тёплый свет ночных фонарей, тянущийся узкими полосами по ковру. Пахло дорогим стиральным средством, которое всегда используют в подобных местах, и ещё чем-то едва уловимым — запахом чужой дороги, перемешанным с дыханием спящей Сэм.       Сэм лежала на левом боку, поджав колени, словно защищая собственный покой. Лоб касался подушки, светлые волосы упали на щёку. На её лице застыла та мягкая, редкая расслабленность, которую могут позволить себе только люди, на мгновение переставшие тащить на плечах тяжесть горя.       Дверь тихо открылась.       Вошла Кейтлин — усталая, как вечерний ветер. Шаги почти не слышны, но сама тишина как будто шевельнулась. Она прикрыла дверь бедром, аккуратно, словно боялась спугнуть не сон, а хрупкость этого маленького пространства.       Куртка слетела на кресло, как птица, уставшая держать крылья. Туфли были оставлены у входа. Кейтлин прошла босиком по ковру, чуть поморщилась — ноги ныли после целого дня официальных встреч, отчётов, речей и вежливых улыбок, от которых хочется спрятаться куда-нибудь в темноту.       Но стоило ей увидеть Сэм — всё внутри словно осело на место.       Она замерла у края кровати и выдохнула глубоко, как человек, который наконец-то дошёл до безопасного берега.       Кейтлин подняла край одеяла и осторожно, почти по миллиметру, скользнула под него.       Кровать — предательски громкая для своего класса — протянула длинный скрип, будто жалуясь на судьбу и на то, что от неё опять ждут тишины.       Сэм вздрогнула. Глаза не открыла сразу — просто чуть сместила голову, словно прислушиваясь к миру. Потом один глаз медленно приоткрылся — и в полутьме увидел движение Кейтлин.       Ту самую привычную руку, тянущуюся.       Сэм моргнула. Веки дрогнули. Она раскрыла ладонь — тёплую, расслабленную — будто говоря без слов: «Я здесь».       Ладони соприкоснулись. Кейтлин вдохнула чуть глубже, будто это касание было чем-то большим, чем простой жест.       Сэм уступила ей место у своего плеча — движение автоматическое, привычное, тёплое. Словно они делали это тысячу раз раньше, каждой ночью, в каждом городе, в каждом временном убежище.       Кейтлин прижалась щекой к её плечу, едва успев подумать о том, что сегодня всё закончилось. Последний день. Последний доклад. Последнее рукопожатие. Она справилась. Не идеально, конечно — налоги так и остались почти нетронутыми, какой-то жалкий десятый процент. Но всё же лучше, чем ничего. Лучше, чем пустое место.       Мгновение — и она уснула. Быстро. Так быстро, будто сон только и ждал её возвращения.       Сэм тихо улыбнулась, чувствуя знакомую тяжесть на своём плече, и тоже позволила себе закрыть глаза. ______       Утро не наступило. Оно пролежало рядом тенью и растворилось, уступив место дню.       Кейтлин открыла глаза только к полудню — тяжело, будто веки были сделаны из плотного, тёплого песка. Она зевнула так широко, что даже зажмурилась. Потёрла лицо. И, как всегда, сначала машинально протянула руку вбок, туда, где «должна быть Сэм».       И Сэм была там.       Она лежала на боку, опершись подбородком на ладонь, и смотрела на Кейтлин так, будто у неё было бесконечное количество времени на то, чтобы запоминать каждую черточку её лица. На ней были лёгкие домашние шорты, белый топ, и сверху — небрежно накинутая толстовка Кейтлин, которую сама Кейтлин точно не брала, чуть большая по плечам.       — Я… ещё хочу спать, — пробормотала Кейтлин, зажмурившись обратно, как ребёнок, который пытается остаться в сладком утреннем коконе.       — Спи, — тихо, почти смеясь, сказала Сэм.       Она потянулась вперёд и легко коснулась её губ — тёплым, коротким утренним поцелуем, бесхитростным, как свежий ветер.       — Мы точно никуда не торопимся.       Кейтлин повернулась, прижимаясь спиной к её груди. И Сэм сразу, без вопросов, без лишних движений, обняла её со спины, укрывая руками и подбородком, как своим собственным одеялом.       И Кейтлин снова уснула — быстро, ровно, глубоко. ______       Следующее пробуждение было мягким. Солнце уже висело низко, выливаясь золотом через полуоткрытые шторы. Часы показывали половину пятого.       Или ближе к пяти — Кейтлин пришлось щуриться, чтобы разобрать стрелки.       Она чувствовала себя… странно. Выспавшейся, но будто плывущей по поверхности мягкого, прозрачного сна.       Сэм сидела рядом, прислонившись к подушкам, и что-то печатала в телефоне. Пальцы двигались быстро, уверенно, иногда задерживались, чтобы перечитать строку.       Кейтлин какое-то время просто смотрела на неё. На линию ключицы, освещённой солнцем. На чуть взлохмаченные волосы. На то, как Сэм тихо кусала уголок губы, когда думала.       Она вытянула руку — едва заметно.       Сэм подняла глаза мгновенно. Улыбнулась так тепло, что в комнате стало на градус светлее. Опустилась ближе, рядом, и поцеловала её — мягко, приветственно, как будто весь день ждала, когда Кейтлин проснётся, что, конечно, так и было.       Кейтлин подняла руки, обрамила лицо Сэм ладонями и чуть потянула её ближе — просто потому, что хотелось удержать этот момент длиной хотя бы в дыхание.       Сэм устроилась ближе на кровати и поцеловала её ещё раз — глубже, теплее, тише.       И именно в этот момент желудок Кейтлин заурчал так громко и уверенно, как будто объявил протест всему происходящему.       Они обе замерли.       Пять секунд смотрели друг на друга.       И обе расхохотались.       — Понятно, — сказала Сэм, поднимаясь. — Ваша светлость, сейчас я закажу вам еды, пока вы не опрокинулись в обморок прямо на подушку.       — Это бы точно попало в отчёты, — пробурчала Кейтлин, падая обратно на спину.       — И саботировало бы все переговоры, — фыркнула Сэм.       Она подошла к телефону, набирая номер обслуживания.       А Кейтлин осталась лежать. Потянулась. Улыбнулась в потолок. И впервые за… давно… почувствовала себя просто человеком. Не должностью. Не фамилией. Не обещанием, которое нужно сдерживать любой ценой.       Просто собой.       Как же хорошо, что Сэм поехала.       Так хорошо, что от этой мысли захотелось укрыться с головой и спрятать улыбку, которая никак не хотела исчезать.

***

      Иония встретила их теплом, которое будто бы забывало о том, что в календаре осень. Здесь сезон менял краски не с холодом в пальцах, а с лёгкой сонливостью воздуха — всё вокруг дышало мягкостью, лениво, почти кошачье-сытым дыханием.       Кейтлин шагала медленно, как человек, который впервые за долгое время позволил себе не смотреть на часы. На неё была надета одежда, выбранная не умом, а простым человеческим желанием комфорта: удобные кроссовки, джинсы, мягкий свитер, в который хотелось погружаться плечами. И всё это — благодаря Сэм, у которой хватило предусмотрительности сунуть в чемодан лишнюю пару всего.       Сэм шла рядом, держала её за руку — уверенно, но с каким-то почти детским восторгом. На ней была широкая толстовка, джинсы, и выражение лица, которое легко могло бы принадлежать счастливой школьнице, вырвавшейся на долгожданную прогулку.       Слишком давно они не шли так — просто вдвоём, без того, чтобы впереди бежали телохранители, а сзади шуршали каблуки помощников.       Слишком давно мир не давал им минуты настоящего покоя.       Последняя их прогулка была ночью, под охраной, под камерами, под тысячей глаз, которые будто взвешивали каждый их жест. Тогда свежий воздух был свободой — но с прицепом. Сэм помнила, как чувствовала себя статуей, за которой наблюдают.       А сейчас… сейчас её тихий рай заключался в том, что рядом была тёплая ладонь. И что эта ладонь не исчезала, не вздрагивала, не освобождалась — только сжималась иногда сильнее.       Сам воздух Ионии казался лёгкой рукой, гладящей по плечам. Пахло влажной землёй, пряными листьями, далёкими дымками чайных домиков.       Кейтлин шла, и её лицо будто разглаживалось. Внутренний шум — тот, что обычно клокотал под черепом, — словно улёгся.       Она впервые за долгое время не чувствовала напряжения.       Не думала о совещаниях, о протоколах, о том, что телефон, возможно, разрывается от звонков в отеле. Она его и не взяла. Намеренно.       И это освобождало её так сильно, что она сама выглядела почти другой — тихой, умиротворённой, глупо улыбающейся ветру, который подхватывал кончики её волос.       Сэм ловила взглядом каждое такое мгновение.       И каждый раз, когда новая мысль переворачивалась у неё в голове, она чуть подпрыгивала шагом — Кейтлин это чувствовала, и от этого её сердце делалось странно тёплым, щекочущим, почти светящимся изнутри.       Прошёл час.       Потом, наверное, ещё минут сорок.       И только тогда Кейтлин наконец заговорила, её голос звучал так тихо, будто он сам боялся нарушить гармонию:       — Знаешь… я ведь никогда раньше не гуляла по Ионии.       Сэм повернулась сразу. Её взгляд стал внимательным, мягким. Она знала: если Кейтлин говорит во время отдыха, значит, это важно. Она ничего не отвечала — просто чуть сжала пальцы, подбадривая.       Кейтлин хмыкнула, словно сама над собой:       — Не было повода приходить сюда одной. Да и… — она чуть опустила голову, усмехнувшись. — Маленькая я была той ещё занудой: лавочка, книжка, тишина. Мир казался слишком шумным. Люди — слишком громкими.       Сэм тихо рассмеялась, но без насмешки — скорее с нежным теплом.       Она наклонилась ближе, едва касаясь плечом, обняла её руку обеими ладонями и прижалась щекой.       — Тогда сегодня мы сделаем всё, что ты хочешь, — сказала она, чуть приглушённым от чувств голосом.       Кейтлин остановилась на секунду, повернулась к ней и посмотрела тем долгим, прозрачным взглядом, который всегда становился у неё, когда она позволяла себе быть искренней.       — Мы уже это делаем, — тихо ответила она.       И легонько поцеловала Сэм в волосы, почти не коснувшись.       Ветер будто подхватил эти слова, пронёс над тропой, затрепал кроны и унес куда-то между холмами, где звенели стрекозы.       Сэм улыбнулась так широко и тепло, что у неё чуть покраснели кончики ушей. Она ничего не сказала — просто взяла руку Кейтлин покрепче, будто подтверждая всё без слов.       Они шли дальше — двумя тенями, двумя дыханиями, двумя частичками этого огромного, живого леса. И казалось, что Иония сама склоняется к ним: согретая солнцем, спокойная, терпеливая.       Этот день был их тихим убежищем.       И ни звонок, ни письмо, ни пилтоверские заботы не могли его нарушить.       Пока они шли — мир был добрым.       И наконец-то, достаточно тихим.

***

      Кейтлин обхватила ладонью челюсть Сэм, кончики пальцев сжали её достаточно крепко, чтобы приподнять лицо — не принуждая, а просто направляя. Поцелуй сначала был медленным, словно намеренное прикосновение губ, затем глубже, по мере того как дыхание Сэм сбивалось. Тепло рта Кейтлин, лёгкий вкус её бальзама для губ заставляли пульс Сэм биться чаще.       Другая рука скользила ниже, очерчивая изгиб бедра Сэм — медленные, дразнящие поглаживания, которые поднимались всё выше, останавливаясь лишь для того, чтобы почувствовать напряжение в мышцах, дрожь её тела, когда пальцы Кейтлин касались внутреннего шва джинсов. Жар сгустился внизу живота Сэм, обостряясь, когда большой палец Кейтлин провёл по влажной ткани между её ног.       Сэм ахнула, отвечая на поцелуй, выгибаясь на кровати. Кружево бюстгальтера терло её тугие соски с каждым прерывистым вдохом, каждое лёгкое движение посылало искры по её телу. Кейтлин не спешила — просто медленно водила пальцами по кругу, не попадая точно туда, куда нужно Сэм, позволяя давлению нарастать, пока её бёдра не дернулись вверх.       — Чёрт… — Голос Сэм дрогнул, пальцы заерзали на простыне.       Кейтлин ухмыльнулась, нежно прикусив нижнюю губу, прежде чем отстраниться и посмотреть на неё. Она проложила дорожку поцелуев вниз по шее — не просто отмечая, а наслаждаясь — каждый поцелуй был медленным прикосновением зубов и языка, задерживаясь на особо чувствительных точках.       Толстовка исчезла одним плавным движением, ткань растеклась по полу. Кейтлин аккуратно провела чуть холодными пальцами по бретелькам бюстгальтера, одним движением расстёгивая его и нарочито медленно скользя им по рукам Сэм, останавливаясь, чтобы поцеловать её плечи и изгибы бицепсов, заставляя кожу покрываться мурашками.       Сэм вздрогнула, когда губы Кейтлин сомкнулись на одном соске, её язык скользнул по твёрдому кончику, прежде чем захватить его полностью, чтобы вызвать стон. Жар между ног теперь обжигал, каждое движение бёдер только усиливало боль и желание. Сэм приподняла бёдра почти в умоляющем жесте.       — Кейт, пожалуйста…       Кейтлин наслаждалась, целуя Сэм, её губы скользили по рёбрам, по впадинке пупка, каждый поцелуй был медленным поддразниванием. Она нежно провела ногтями по бокам Сэм, наблюдая, как разливается румянец, чувствуя, как дрожат мышцы под её прикосновениями.       Наконец-то её пальцы зацепились за пояс джинсов, медленно расстёгивая пуговицу. Звук опускающейся молнии прозвучал неприлично громко в тихой комнате.       — Знаю, — пробормотала Кейтлин, целуя внутреннюю сторону бедра. — Ты так идеальна.       Дыхание Сэм стало прерывистым, всё её тело напряглось в ожидании, пока пальцы Кейтлин не скользнули под ткань, и мир не сузился до прикосновений.       Кейтлин снова поцеловала ее в губы, опускаясь всё ниже, она задержалась на ямочке на шее Сэм, пробуя на вкус бешеный пульс, прежде чем опустить язык в нужное место. Аромат её возбуждения витал в воздухе — мускусный и сладкий, он оседал на языке Кейтлин ещё до того, как она достигала источника. Её пальцы скользили по кружевному краю трусиков, ногти слегка царапали разгорячённую кожу, заставляя Сэм прикрыть глаза в ожидании.       Она мучительно медленно стянула влажную ткань, позволяя ей зацепиться за изгиб её бёдер и услышала её тихий стон. В тот момент, когда они соскользнули, Кейтлин замерла, наслаждаясь видом — блестящими складками Сэм, раскрасневшимся бугорком клитора, тем, как бёдра дрожали от стеснения.       — Посмотри на себя, — прошептала Кейтлин хриплым голосом. — Только бы из-за моего языка на своей груди могла кончить. Да?       Кончик её пальца скользнул по всей длине Сэм, собирая смазку и медленно размазывая её круговыми движениями. Бёдра Сэм дернулись, из горла вырвался прерывистый звук.       Кейтлин не заставила её больше ждать.       Её язык одним долгим, ровным движением коснулся клитора, и руки Сэм сжали простыни так сильно, что те вырвались из-под матраса. Кейтлин застонала, чувствуя, как вкус — соль, жар и безошибочно узнаваемый привкус отчаяния — захлестнул её. Она обхватила губами набухший клитор, несильно посасывая, наслаждаясь тем, как спина Сэм выгибается над кроватью.       — О, господи!       Пальцы Кейтлин безжалостно сплелись — два глубоко погрузились, сгибаясь прямо там, где больше всего нужно было Сэм, а губы снова обхватили клитор. Бёдра сжали её голову Кейтлин, блестящая от пота кожа скользила по плечам Кейтлин, пока она подавалась навстречу движениям внутри себя. Мокрые звуки наполнили комнату, вздохи Сэм становились всё громче с каждым толчком.       Свободной рукой Кейтлин прижала бедро Сэм к матрасу, удерживая её, чтобы слышать лучше, пока язык быстро кружил по самому чувствительному комку нервов. Каждый выход из лона тянул за собой внутренние стенки, влажное хлюпанье смешивалось с прерывистыми вздохами. Кейтлин добавила третий палец, резко сгибая их вверх с каждым толчком, чтобы потереться об это губчатое место внутри. Бёдра Сэм всё сильнее дрожали, её крики перерастали в отчаянные, бессловесные мольбы.       — Блять, да, прямо здесь, не останавливайся…       — Давай, — прорычала Кейтлин, чуть прикусывая клитор, и эта вибрация вырвала из горла Сэм очередной всхлип. — Дай мне почувствовать, как ты кончаешь.       Её крик отскакивал от стен, когда оргазм пронзил её — всё её тело содрогнулось, внутренние стенки сжалась вокруг пальцев.       Кейтлин продолжала слабые движения, помогая продлить удовольствие, пока Сэм не всхлипнула и слабо не толкнула её в плечо. Только тогда она отстранилась, её губы блестели, подбородок был мокрым, и она наблюдала, как грудь Сэм поднимается и опускается в судорожных вздохах.       — Всё, — пробормотала Кейтлин, целуя дрожащую внутреннюю сторону бедра Сэм. — Ты была прекрасна.       Запыхавшийся смех Сэма был едва слышен.

***

      Кейтлин вошла в дом так тихо, будто боялась потревожить собственную истощённость. Дверь закрылась за её спиной мягким щелчком, приглушённым, как всё вокруг. На ней был её неизменный костюм — строгий, ровный, аккуратный, как дисциплина, которой она жила. Сегодня ткань тянула плечи вниз, будто пропиталась тяжестью всего дня. Пиджак сидел идеально, но в этом совершенстве было что-то мучительное — словно броня, в которой уже не осталось сил стоять.       Сумку она держала в пальцах механически, будто это просто продолжение руки. Кожа на ремне была тёплой от её пальцев, но сама Кейтлин этого не чувствовала.       А лицо… лицо выдавало всё, что она даже не пыталась скрыть. Под глазами потемневшие тени, виски пульсируют, губы обессиленно приоткрыты — дыхание ровное, но тяжелое, будто воздух тоже имеет вес.       Она была выжата до последней капли.       Уставшая до края.       До пустоты.       Мама не появилась на заседании, и Кейтлин пришлось тянуть всё самой: документы, бесконечные объяснения, протоколы, реплики, реакции. Слова лились из неё безостановочно, как поток, который она уже не контролировала. И теперь казалось, что язык стал сухим, чужим — он мог бы действительно отсохнуть, и она бы даже не удивилась.       Она сдёрнула туфли прямо на пороге — неловко, почти грубо, не заботясь о том, как они упали. Сумку бросила на пол рядом. Воздух в прихожей пахнул тишиной и пылью, и Кейтлин впервые за день позволила себе закрыть глаза на полсекунды. Этой секунды хватило, чтобы почувствовать, насколько ей плохо.       Из кухни доносились мягкие звуки: стук ножа по разделочной доске, тихий голос Сэм, говорящей по телефону — деловой, уверенный, но с той теплой интонацией, которая всегда была только у неё. В словах мелькали названия статей, имена коллег, какая-то редакционная суматоха — но всё это было, как радио на заднем плане, далёкое, недостижимое.       Кейтлин прошла мимо двери кухни, лишь махнув рукой, как будто и это движение давалось ей с трудом. Сэм, всё ещё говоря с редактором, успела отойти от плиты, шагнуть к ней — и подарить ей быстрый поцелуй.       Яркий, короткий, но такой тёплый, что он словно оставил отпечаток на её губах.       Кейтлин почти не ответила. Просто коснулась — слабее, чем обычно. Но это всё равно дало чуть сил.       В спальне она переоделась, как в тумане: пуговица за пуговицей, медленно, будто с неё снимали старую, пропылённую кожу. Домашняя одежда мягко скользнула по её плечам, и мышцы чуть расслабились — совсем немного, но достаточно, чтобы появилось ощущение, что тело принадлежит ей, а не заседаниям.       Душ обволакивал горячей водой, струи били в затылок, сползали вдоль спины. Она стояла, не двигаясь, позволив теплу размочить напряжение, которое цеплялось к ней, как клещи. На стекле появлялся туман, и в этом тумане она чувствовала себя будто растворяющейся — не исчезающей, а наконец сбрасывающей тяжесть.       Когда она вернулась на кухню — волосы влажные, запах свежего шампуня тянется за ней, — Сэм уже накрыла на стол. На салфетках — ровные складки, приборы лежат симметрично. На плите ещё подрагивает тепло.       Сэм листала что-то в телефоне, но при появлении Кейтлин подняла глаза, и её взгляд стал мягким — внимательным, нежным, глубоким.       Кейтлин села. Взяла вилку. Жевала медленно, словно мышцы рта были шестерёнками, которые забыли, как вращаться. Вкус еды почти не чувствовался — он тонул в усталости, как слова в густом тумане.       Сэм наблюдала. Несколько секунд.       Её губы чуть дрогнули, она поджала их — не осуждающе, а скорее заботливо.       Потом встала. Тихо.       Отошла куда-то вглубь кухни.       Кейтлин даже не повернула голову. Мозг восставал против любой новой информации — он требовал тишины, покоя, пустоты.       Сэм вернулась и положила перед ней маленькую белую таблетку. Почти незаметно.       — Это поможет тебе сегодня заснуть, — сказала она тихо, словно слово громче могло разбить хрупкое состояние Кейтлин.       Та кивнула — коротко.       Да. Сэм знала.       Знала, что после таких дней мозг Кейтлин не выключается. Он горит, шипит, искрит, не даёт ей провалиться в сон.       Они ели молча.       Тишина между ними была как теплая ткань, в которую можно укутаться.       Не неловкая.       Не пустая.       Живая.       Обычно Сэм болтала без умолку — о журнале, о колонках, о радио, о телевизионных эфирах, о своих планах, о странных письмах читателей. Но сегодня она молчала. Потому что понимала. Потому что чувствовала.       И не обижалась. Не требовала.       Она просто… была рядом.       Потом Сэм протянула руку, нашла пальцы Кейтлин и переплела их. Погладила большим пальцем суставы, костяшки, ладонь — и будто часть тяжести, давившей на грудь Кейтлин, растворилась, рассыпалась, исчезла. Совсем чуть-чуть. Но стало легче дышать.       Кейтлин подняла их сцепленные пальцы и поцеловала руку Сэм — едва, почти не касаясь.       — Спасибо, — выдохнула она.       В голосе — еле слышимая трещинка.       Сэм улыбнулась.       Той улыбкой, где есть и забота, и понимание, и безмолвное «я рядом».       Когда тарелки опустели, Сэм неспешно пересела ближе. Села справа, на соседний стул, и Кейтлин будто магнитом потянуло к ней — она наклонилась, уткнулась в её волосы, вдохнула их запах.       У Сэм пахло ванильным кремом, свежим хлебом, теплом домашней кухни — и этим странным, непередаваемым ощущением «здесь меня любят».       Глаза Кейтлин начали закрываться сами собой.       Она ещё не выпила таблетку.       Её рука всё ещё лежала в руке Сэм.       И этого оказалось достаточно.       Сегодня Сэм стала её единственным, самым нежным снотворным.

***

      Кейтлин поправляла манжеты пиджака, глядя в зеркало так, словно оно было не просто стеклом, а строгим экзаменатором, который проверяет каждую складку на ткани. Новый чёрный пиджак сидел на ней безупречно — глубокий цвет, мягкий блеск дорогой ткани, ровная строгая линия плеч. Подарок от Сэм: в последний день рождения, который прошёл слишком быстро, слишком счастливо и оставил после себя это ощущение… точности? Завершённости? Или наоборот — предвкушения.       Теперь ей двадцать семь. И каждый прожитый год ощущался не шагом к старению, а шагом к какой-то важной точке, будто невидимый компас внутри повёл её вперёд, требуя быть собранной, яркой, идеальной. Иногда это помогало. Иногда — сжимало сердце. Но Кейтлин привыкла. Она умела держать лицо так же чётко, как манжеты на своих запястьях.       Она посмотрела на часы. Полчаса до выхода.       И вышла из ванной.       Комната встретила привычным, почти домашним хаосом: мягкий свет ночника, разбросанные туфли, расстёгнутая косметичка на столике, а главное — Сэм. Она стояла у кровати в одном нижнем белье, окружённая целой армией платьев.       Красное — с глубоким вырезом.       Серебристое — блестящее, как ледяная дорожка.       Зелёное — гладкое, скользящее по рукам.       И ещё одно чёрное — вечернее, строгое, но завораживающе красивое.       Сэм слегка поднимала каждое, прикладывала к себе, закатывала глаза, вздыхала. И всякий раз что-то было «не так», хотя Кейтлин не могла понять, что именно. В её глазах Сэм выглядела прекрасно в любом варианте — даже просто вот так, с голыми плечами, с идеальной линией ключиц и блеском кожи после крема.       Сама Сэм уже успела накраситься: тёплый оттенок теней на глазах, длинные ресницы, чуть смелая помада. Волосы — в аккуратной причёске, локоны мягко спадают на спину. И вот это очаровательное лицо сейчас было полностью погружено в мучительный выбор платья.       Кейтлин остановилась в дверях, прислонившись к косяку. Она могла смотреть на неё вечно: на то, как Сэм чуть прикусила губу от раздражения, как поднимает плечо, разглядывая себя в зеркале, как вздыхает, отбрасывает одно платье и тут же подхватывает другое.       — Эти платья, — проворчала Сэм, — настоящее издевательство. Я их всех ненавижу.       Кейтлин тихо усмехнулась:       — У тебя их штук сорок. Ты наверняка могла бы открыть собственный модный дом… или терроризировать Кассандру новыми фотосессиями.       Сэм бросила в неё недоверчивый взгляд.       — Это не помогает, знаешь ли.       Кейтлин подошла ближе — неторопливо, с тем мягким шагом, который она делала только дома. Обняла Сэм со спины: ладони легли на её живот, подбородок — на плечо. Запах её духов, тёплой кожи, чуть сладкий, чуть цветочный — почти заставил Кейтлин закрыть глаза.       Она поцеловала её в шею.       Потом чуть выше.       Потом в щёку.       Сэм подалась к ней, выдохнув:       — Проблема в том, что я хочу надеть все и сразу.       — Я разрешаю, — мягко хмыкнула Кейтлин. — Правда, придётся выйти из дома в виде многослойного торта.       Сэм фыркнула и толкнула её бедром:       — Лучше бы помогла выбрать.       Кейтлин посмотрела на кровать.       На платья.       На Сэм — сосредоточенную, красивую, слегка раздражённую.       А потом взяла чёрное. То самое.       — Вот это, — сказала она уверенно. — Оно идеально.       Она слегка приподняла ткань, показывая, как она сядет по фигуре.       — Длина, которая не скроет твои ноги. Они у тебя прекрасные — и ты прекрасно это знаешь. Талия подчёркнута, вырез аккуратный. Силуэт вытягивается. И мы с тобой будем смотреться как… мм… идеально выверенная композиция. Оба в чёрном. Оба красивые, опасные и вызывающе влюблённые.       Сэм медленно повернула голову, глядя на неё так, будто Кейтлин только что объявила себя стилистом года.       — Узкие каблуки подойдут, — продолжила Кейтлин. — Но если ноги устанут, возьми те удобные, помнишь? С широким носком. Или надень сейчас — никто не заметит, я буду рядом и всё равно смотреть только на тебя.       Сэм, не выдержав, потянулась и поцеловала её в губы — быстро, тепло, оставив на них алый след.       — Ты невозможная. И слишком практичная.       Кейтлин лишь слегка улыбнулась:       — Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Это всё.       Сэм снова потянулась к ней — на этот раз дольше, глубже. Поцелуй прогрел кожу под пиджаком, заставил сердце Кейтлин дрогнуть. Она обняла её, руки легли на талию, пальцы чуть сжали её. На миг казалось, что вечер отменится — и они останутся здесь, среди платьев и мягкого света.       Но Сэм, поймав себя на этом, резко отстранилась и, чтобы скрыть раскрасневшиеся щёки, игриво подтолкнула Кейтлин:       — Всё, марш отсюда. Не мешай. Из-за тебя я надену что-то неприличное.       Кейтлин усмехнулась, медленно слизнув с губ помаду:       — Обещаешь?       Сэм издала возмущённый звук, что-то пробормотала про «наглую женщину», «вечно её дразнит», «какая же она невозможная».       Кейтлин вышла из комнаты, а за её спиной всё ещё слышалось её мягкое бормотание.       И именно это тихое ворчание стало тем самым звуком, от которого вечер начинался правильно. ______       Вечер полз вперёд так, как ползут только скучные, обязательные, душные городские празднества: чинно, тяжело, неспешно, будто каждая минута надета в дорогие перчатки и боится испачкать себя живыми эмоциями. Музыка струилась мягко, шампанское лилось бесконечно, хрустальный смех гостей смешивался с шелестом платьев — и всё это складывалось в привычный фон, который в любой другой день Сэм бы и не заметила.       Но Кейтлин была занята. До прозрачности, до изнеможения.       Она металась между гостями так, словно разрывалась на десятки копий: вежливые поклоны, короткие улыбки, сдержанные шутки. Каждому — фраза. Каждому — внимание. Каждому — обещание вернуться к разговору «чуть позже». А между строк — обсуждения законопроектов, новых финансовых решений, тонкие уточнения про укрепление оборонительных бастионов и будущие реформы армии. Словно весь вечер был выстроен вокруг неё — наследницы дома Кирамман, молодого голоса, который все пытались услышать, пригладить под себя или хотя бы ухватить за рукав, чтобы получить крупицу влияния.       Сэм на это не жаловалась. Никогда.       Она знала своё место на таких вечерах: украшение рядом. Красивое дополнение к сильной фигуре, к имени Кирамман, к политической тяжести, которую несла её любимая. И Сэм не обижалась — в глубине души она знала, что Кейтлин не просила этого. Просто так устроен их мир.       Она стояла в тени огромной мраморной колонны, наблюдая за потоком людей, тянущихся к Кейтлин, как мотыльки к пламени свечи — боясь обжечься, но жаждая света.       И неожиданно к ней подошла Кассандра.       Редкая удача — обычно её разрывали с той же яростной настойчивостью, что и Кейтлин. Но сегодня центр тяжести сместился: все обсуждали инициативы Кейтлин, её новую программу по реформе армии, её прямое давление на Совет. И часть людей, вместо того чтобы осаждать Кассандру, бежала туда — туда, где сияла юная наследница.       Так что Кассандра позволила себе глоток передышки. Подняла бокал, отпила едва заметную каплю и встала рядом с Сэм.       — Не скучаешь? — спросила она мягко, без осуждения, даже с тенью заботы.       Сэм покачала головой:       — Вовсе нет. — Она усмехнулась, глядя на Кейтлин через толпу. — Наоборот, забавно наблюдать, как люди охотятся за каждым её кивком. Сами себя выдают — как только она смотрит в их сторону, у всех сразу один и тот же выражение лица. Мол, заметила, заметила, я важен.       Кассандра коротко хмыкнула — почти улыбнулась.       — Если устанешь, можешь поискать Тобиаса. Он сегодня загружен меньше обычного, думаю, он быстро освободится.       Сэм снова качнула головой, чуть покраснев от их спокойной заботливости.       — Спасибо… но не хочу уходить далеко. — Она наклонила голову в сторону Кейтлин.       Та стояла рядом с юной девушкой — худой, длинноволосой, с глазами полного восторга. Подросток буквально светилась рядом с наследницей. И Кейтлин, несмотря на усталость, слушала её внимательно, наклоняя голову так, будто перед ней стояла не дочь знатной семьи, а будущая глава Совета.       — Она ищет меня взглядом, — тихо сказала Сэм, отчего-то даже смущённая собственным признанием. — Иногда. И когда не находит… ей становится тяжелее. Я вижу, как плечи чуть сильнее напрягаются, как голос становится суше. Она держится из последних сил, но… — Сэм мягко пожала плечами. — Я просто должна быть здесь. Чтобы она знала, что не одна.       Кассандра чуть повернула голову, глядя на неё внимательнее, чем обычно. Как будто оценивая — нет, не искренность, в ней она не сомневалась — а глубину чувства.       — Она тебя очень любит, — сказала она без пафоса. Просто констатировала.       Сэм ответила тихо. Но твёрдо:       — Я знаю. И я её.       На лице Кассандры появилось что-то мягкое, редкое.       Она кивнула:       — Я рада, что ты рядом. И надеюсь… однажды ты станешь частью нашей семьи. Неофициальных приветствий у нас нет, но ты уже словно… здесь. Среди нас.       Она ушла обратно — как корабль, который снова приняли волны.       А Сэм осталась стоять.       Вдыхать этот ароматный, слишком жаркий воздух.       Пальцами касаться прохладного стекла.       И смотреть на Кейтлин.       Она ловила каждый её взгляд — усталый, чуть затуманенный, но такой невероятно любимый. И когда их глаза встречались, Сэм видела, как Кейтлин словно выдыхает глубже. Как будто в этой связи — в одном только взгляде — для неё находилось место силы.       Сэм оставалась стоять не потому, что должна.       Не потому, что так требует статус.       А потому, что её присутствие — это тихая поддержка, которую никто, кроме Кейтлин, не замечает.       Потому что она — её опора.       Её спокойствие.       Её дом среди этого грохота.       И да, в глубине души Сэм мечтала стать частью дома Кирамман. Принять фамилию. Носить кольцо. Быть рядом официально, открыто, гордо.       Но сильнее, куда сильнее…       Она хотела быть рядом с Кейтлин.       Просто рядом.       Во всём.       Во всех её взлётах и провалах. В её длинных днях, коротких ночах, слишком важных словах и тихих слезах.       Быть с ней.       Только с ней.       С её Кейтлин. ______       Кейтлин не просто толкнула — она бросила Сэм на кровать, от удара заскрипел матрас. Она вцепилась в волосы Сэм, оттянула её голову назад, обнажив горло, и ухмыльнулась, как хищник.       — Думаешь, это маленькое платье было незаметным? — прошипела она, и кожа её перчатки заскрипела, когда она провела ею по груди Сэм. — Чёрт, ты теклаа каждый раз, когда я на тебя смотрела. Отвратительно.       Сэм захныкала, но Кейтлин заставила её замолчать пощёчиной — не сильно, но так, чтобы Сэм ахнула.       — Тихо, — приказала она, отстёгивая толстые наручники, свисавшие с каркаса кровати. Холодный металл сомкнулся на запястьях Сэм, цепи натянулись, и она оказалась распятой и беззащитной.       Кейтлин положила ладонь на горло Сэм и сжала его так, что почувствовала, как бьётся её пульс.       — Ты не будешь говорить, пока я тебе не позволю. Поняла? — Сэм отчаянно закивала, её бёдра совершали отчаянные круговые движения.       Кейтлин низко и злобно усмехнулась и провела ногтями по телу Сэм — не настолько сильно, чтобы поцарапать кожу, но достаточно, чтобы та зашипела.       — Посмотри на себя, — пробормотала она, обводя большим пальцем сосок и пощипывая его, пока Сэм не вскрикнула. — Моя хорошенькая маленькая девочка. Не можешь дождаться, когда я тебя трахну.       Она засунула два пальца в рот Сэм, заставив её облизать их, а затем провела ими по её телу.       — Попроси как следует, — потребовала Кейтлин, без предупреждения засунув в неё те же пальцы.       Сэм выгнула спину, с её губ сорвался прерывистый стон, когда Кейтлин начала двигать пальцами, безжалостно растягивая её.       — Давай, детка. Дай мне услышать, как сильно тебе это нужно.       — П-пожалуйста — чёрт — пожалуйста, Кейтлин! — пролепетала Сэм, её бёдра дрожали, а влагалище сжималось вокруг пальцев Кейтлин. — Мне нужно, чтобы ты — чтобы ты испортила меня…       Кейтлин свободной рукой шлёпнула её по внутренней стороне бедра, оставив красный след.       — Громче, — приказала Кейтлин.       Сэм всхлипнула хриплым голосом.       — Пожалуйста, я не могу — я не могу больше, мне нужно кончить, пожалуйста, дай мне… — Кейтлин согнула пальцы, с силой надавив на точку G Сэм, и начала круговыми движениями массировать её клитор.       — Ты кончишь, когда я захочу, — прорычала она. — Ни секундой раньше.       Она наклонилась и прикусила нижнюю губу Сэм, пока та не захныкала.       — Ты моя. Каждый вздох, каждый крик — всё моё.       Когда Сэм наконец кончила, она закричала так, словно ей было больно и хорошо одновременно, её тело содрогнулось, а влагалище пульсировало вокруг пальцев Кейтлин.       Но Кейтлин не остановилась — она просто добавила третий палец и стала трахать её через него, наслаждаясь тем, как Сэм бьётся в путах.       — Ещё, — приказала она стальным голосом.       Глаза Сэм закатились, она начала тяжело дышать.       — Слишком много — Кейтлин, пожалуйста — пожалуйста!       Сэм ахнула от перевозбуждения, её голос сорвался.       — Кейтлин — я не могу—       — Ты сможешь, — промурлыкала Кейтлин, ее пальцы были безжалостны, ее рот накрыл рот Сэма в мучительном поцелуе. — Ты хочешь.       Кейтлин шлёпнула её по клитору — раз, другой — и Сэм с прерывистым криком кончила, всё её тело напряглось, а затем безвольно обмякло.       — Хорошая девочка, — пробормотала Кейтлин, одной рукой расстегивая наручники, а другой по-хозяйски поглаживая вздымающуюся грудь Сэм. Она провела пальцем по красным отметинам на запястьях Сэм, а затем снова запустила руку в её волосы, заставляя их встретиться взглядами. — Готова ко второму раунду, детка?       Стон Сэм был единственным ответом, который ей был нужен. ______       Утро тянулось лениво, будто мир только просыпался, растирая туман сна с ресниц. Воздух был свежий, прохладный, пахнувший мокрой землёй и чем-то чистым, почти новым. А Кейтлин бежала — легко, уверенно, с тем ритмом, который впитывается в мышцы годами и уже кажется частью сердца.       Когда она бежала, лицо теряло маску наследницы, и в нём проступало что-то живое, юное, чуть дерзкое. Пот на висках, горячий воздух в лёгких, лёгкая дрожь в руках — всё это было честнее любых приёмов, улыбок и безупречных платьев.       В детстве она обожала спорт: борьбу, стрельбу, силовые упражнения. Обожала доводить себя до состояния, когда тело гудело, как струна, — от переизбытка энергии, от радости, от того, что она живая. Но потом ей исполнилось шестнадцать, затем восемнадцать — и люди начали смотреть на неё иначе.       Не как на девчонку, которая смеётся с разбега, падает в снег, пачкает колени травой. А как на будущий символ. На лицо. На идеал, который кто-то там придумал за неё.       Тот случай с журналистами до сих пор стоял у неё в горле горькой занозой.       Ей было восемнадцать, она играла в снежки с соседскими подростками — теми, с кем почти выросла. Она смеялась, слегка запыхавшаяся, красная от мороза. В тот момент она была искренне счастлива.       И на следующий день её фото украсили заголовки:       «Наследница Кирамман замечена в сомнительной компании несовершеннолетних».       «Опасное поведение или невинная игра?»       «Совратительница?»       Слово било под дых. Смешное, нелепое, мерзкое.       После этого соседи смотрели на неё странно. Родители подростков — ещё строже.       И всё. Она перестала ходить к ним. Перестала смеяться с ними. Перестала быть рядом.       Так спорт, улица, простые радости — всё исчезло. Остались утренние пробежки на территории дома — тихие, ограниченные высоким забором. Но всё же — её. Её собственные десять километров свободы.       Когда она вошла в дом, воздух внутри был тёплый, пахнущий кофе, свежей выпечкой и чем-то домашним, безопасным. Она сняла кроссовки, оставив их неряшливо у коврика — как делала только здесь, только в этом доме, только рядом с Сэм.       Кухня была залита мягким золотым светом. Сэм стояла у плиты, волосы собраны небрежно, тонкая майка чуть приспущена с плеча. На экране рядом бурчали новости, выдавая очередные заголовки Совета.       Кейтлин подошла молча, почти на цыпочках, и поцеловала Сэм в волосы. Тепло её лба скользнуло по нежной коже у макушки. Она заметила свежие отметины — укусы, яркие, чуть припухшие — и ухмыльнулась, хищно и довольно, будто отметив свою работу.       Проходя мимо, она взяла кувшин и, не заморачиваясь, сделала глоток прямо из горлышка. Холодная вода прорезала горло ледяным лезвием, и одна тонкая, упрямая струйка потекла по её подбородку, потом по шее, исчезая в вырезе футболки.       Сэм бросила взгляд — долгий, выразительный, в котором смешались упрёк, слабая ревность, восхищение и чуть-чуть «да что же ты творишь, женщина».       — Серьёзно?.. — её голос был низким, слегка хриплым после сна.       Кейтлин улыбнулась — шире, чем следовало.       Сэм закатила глаза и отвернулась, но уголки её губ дрогнули.       Кейтлин подошла вплотную, обняла её за талию. Горячее, влажное тело прижалось к Сэм, и та недовольно простонала:       — Ты вся потная… боже, ну почему…       Кейтлин с трагическим вздохом отстранилась и театрально схватилась за сердце:       — Значит, утром ты меня не любишь, когда я потная, а ночью ты благодаришь бога за мою физическую форму?       Сэм закатила глаза и, не оборачивая головы, показала ей средний палец, тихо пробормотав:       — Нельзя так, чёрт возьми. Я готовлю.       Кейтлин прищурилась, с ленивой, почти кошачьей хитринкой. Но отступила.       — Ладно, ладно. Найди мне, пожалуйста, таблетки от головы?       Голова действительно ныла — тупо, в виски. Врачи уже много лет повторяли одну и ту же песню: позднее созревание организма. Позднее. Настолько позднее, что хоть ставь свечку в церкви за его упокой.       Менструация пришла позже, чем у всех девочек. Гормоны пляшут. Тело всё ещё формируется.       Двадцать шесть лет. И всё не сформировалось.       Что там у неё внутри — вулкан? Скрытый дракон? Новый вид позвоночных?       Она всегда знала, что это последствия недосыпа и постоянного стресса. Но делать с этим… ничего не собиралась.       После душа она выглядела чуть уставшей, но свежее. Волосы всё ещё капали на майку, прилипая к коже. Читая новости на телефоне, она вошла на кухню — шаг уверенный, взгляд острый, тело уже снова собрано словно перед очередным заседанием.       Сэм положила на стол завтрак: омлет, кофе, и маленькую тарелку ягод. Свет из окна делал всё вокруг почти утренней картиной: мягкой, тихой, живой.       Кейтлин села и начала есть машинально, не отрывая взгляда от телефона. Пальцы бесконечно листали экран — строчка за строчкой, отчёт за отчётом, уведомление за уведомлением.       Сэм смотрела на неё несколько секунд — внимательно, сосредоточенно.       Потом сказала:       — Телефон.       — Что? — не подняв головы.       — Убери. Сейчас же.       Кейтлин подняла глаза, слегка раздражённо.       — Рабочий день начался в шесть.       — А ты умудрилась забыть поесть столько раз в этом месяце, что я могу написать научную диссертацию, — мягко, но твёрдо сказала Сэм. — Десять минут. Мир не рухнет.       Кейтлин вздохнула. Плечи медленно опустились.       Она убрала телефон.       И только тогда заметила, что ягоды на тарелке — малина, голубика, клубника — выложены в форме сердца. Неровного, кривоватого, слегка смятого, как будто Сэм пыталась сделать вид, что не специально. Хотя это была именно она — Сэм, которая заботится тихо, не крича, а выкладывая маленькие сердечки из ягод.       Кейтлин посмотрела на неё — долго, внимательно.       А затем наклонилась через стол, взяла её лицо в ладони и поцеловала — мягко, тепло, с той благодарностью, которая приходит не от слов, а от того, что тебя любят именно так, как тебе нужно.       — Вот ради этого, — улыбнулась она в её губы, — я могу прожить десять минут без работы.

***

      Кейтлин проснулась в половине шестого — так, как просыпалась последние… сколько? Месяцы? Годы? Время давно превратилось в вязкую реку, текущую в одном направлении: от тревоги к усталости и обратно.       Глаза открылись лениво, будто через сонную пленку. Она зевнула — тихо, узкой полоской рта, — вытянула руки над собой, чувствуя, как тянутся мышцы плеч, спины, всей той машины, которая давно работала на износ. Потянулась ещё раз, глубже, чтобы прогнать остатки сна.       И только потом повернула голову — туда, где лежала Сэм.       Сэм спала на спине, распластавшись во все стороны, как звезда, выброшенная на мягкий берег их постели. Волосы растрёпаны, будто ночью кто-то дул на них лёгким ветром; лицо спокойное, почти детское, без единой складки тревоги. Она умела спать так, будто мир не рушился прямо сейчас на границе Пилтовера и Зауна. Будто никакая Амбесса не строила безумных планов. Будто война не висела над городом тугой, хрипящей струной.       Кейтлин наклонилась — так осторожно, словно боялась потревожить это безмятежное чудо — и коснулась губами щеки Сэм. Еле-еле. Почти дуновение.       Её маленький ритуал. Теплый якорь в холодном море дней.       Сегодня ей исполнялось двадцать восемь. И если где-то и должна была быть радость — то она заблудилась по дороге, свернула в тёмный переулок и не нашла выхода.       Штаны, толстовка — движения быстрые, привычные, без усилий. Порог дома — и в лицо сразу прохлада: осень только начинала расправлять свои пальцы, но уже уверенно щипала воздух.       Разминка: плечи, спина, ноги. Тело отзывалось лёгким ноющим жаром — привет от вчерашней смены.       Потом бег.       Обычные десять километров по их небольшой территории уже давно превратились в два из-за усталости. Дома редкими и тёмными силуэтами маячили в предутреннем сумраке. Мир ещё спал, и только её шаги шуршали по дорожке. Дыхание — ровное, выверенное, почти медитативное.       Она старалась не думать о работе. Хоть сейчас. Хоть эти полчаса.       Не думать о том, что она спит по два часа в сутки. Что приходит домой ближе к часу ночи. Что почти не видит Сэм.       Сэм… Улыбка коснулась губ сама.       Сэм, которая оставляла для неё тёплые ужины — пусть даже в три утра.       Которая собирала обеды и завтраки, чтобы Кейтлин хоть что-то ела в этой мясорубке дней.       Которая сортировала витамины по маленьким коробочкам — смешной, заботливый хаос.       Которая стирала, убирала, гладила форму, иногда даже тихо отбирала из её рук бумажные отчёты, когда видела, что глаза уже не фокусируются.       Сэм была домом. Не зданием — сущностью. Той, к которой возвращаются, даже если ноги подкашиваются.       И Кейтлин любила её. Любила так сильно, что иногда это пугало больше, чем грозящая война. Потому что слова — слишком маленькие. А сердце — слишком большое.       Дом встретил её запахом еды — тёплым, уютным, почти праздничным, хотя праздник был только в календаре.       Сэм уже стояла на кухне: волосы всё ещё взлохмачены, рубашка чуть перекошена, под глазами тени — не от сна, а от того, что она вставала вместе с Кейтлин, даже если не должна. Она умудрялась одновременно жарить что-то на сковороде, резать фрукты и собирать еду в контейнеры.       — Ты рано, — заметила она с мягкой улыбкой, даже не оглядываясь.       — Я скучала, — Кейтлин чмокнула её в губы и тут же исчезла в душе, прежде чем успела растаять прямо там, на кухне.       Пятнадцать минут — и она уже в форме, аккуратной, строгой, с запахом чистоты и свежего пара. Сэм смотрела на неё, как будто старалась запомнить каждую деталь.       Потом подошла.       И обняла. Крепко-крепко.       Так, что у Кейтлин на миг перехватило дыхание.       — С днём рождения, — прошептала Сэм тихо, как будто эти слова были слишком хрупкими.       Она протянула маленькую коробочку. Белую. С чуть мятой ленточкой — видно, нервничала.       Кейтлин открыла.       И увидела кольцо.       Самое простое — тонкая полоска металла, маленький камушек. Ничего громкого. Просто… красиво. Очень. Почти интимно, как взгляд.       Кейтлин любила украшения — это знали единицы. И Сэм была среди них.       Она сняла своё кольцо с безымянного пальца, надела новое — и оно будто село идеально. Как будто всегда было её.       Она притянула Сэм к себе, тёплой ладонью прижимая её за талию.       — Ты знаешь… — голос сорвался лёгкой хрипотцой, — …что лучший подарок — это ты.       Сэм фыркнула, но глаза блестели. Они стояли так недолго, но этого хватило, чтобы день стал теплее хотя бы на пару градусов.       Пришлось отрываться почти силой.       Кейтлин поцеловала Сэм ещё раз. Мягко. Медленно. С обещанием, которое не нуждалось в словах.       — Я постараюсь вернуться пораньше, — прошептала она.       — Угу. — Сэм не спорила.       Только снова поцеловала её — и протянула сумку с завтраком, обедом, витаминами. И гигантский термос кофе, который Кейтлин любила больше некоторых членов Совета.       Последний поцелуй.       Последний взгляд.       И дверь закрылась.       Машина мягко тронулась. Город начинал просыпаться — лениво, с кашлем старых труб и шорохом первых трамваев.       Кейтлин смотрела на своё новое кольцо. В лучах рассвета оно светилось едва заметным теплым отблеском. Не крича, а шепча.       Она улыбнулась.       Сэм — самое лучшее, что случилось в её жизни.       И никакая надвигающаяся буря не могла изменить этот факт.

***

      Война длилась всего два дня — смешные, ничтожные два дня по меркам истории, но для людей, для Пилтовера и Зауна, для самой земли под ногами — это были два бесконечных века. Каждый час растягивался до боли. Каждая минута была тяжёлой, как мокрый песок.       Система ПВО продолжала работать.       Пока.       Пока не выдохнется последний оператор.       Пока не перегорят стволы.       Пока не иссякнет эта хрупкая, дрожащая надежда.       Армия стояла стеной на границе Зауна.       «Стояла» — красивое слово, как из учебников.       На деле — дрожала, отбивалась, ползла, цеплялась за каждый метр, как истерзанный зверь за спасительный камень.       Кейтлин не спала третьи сутки.       Её глаза щипало так, будто в них насыпали стеклянной крошки.       Её руки дрожали.       Её спину ломило, как у старухи.       Но она была здесь — в здании Совета, среди карт, мониторов, прогнозов, докладов, шороха бумаг, рёва генералов и нервного хруста костяшек пальцев. Город стонал за окнами, а она — работала. Каждую секунду. Потому что если она остановится хотя бы на минуту — кто-то не успеет. Кто-то не добежит. Кто-то умрёт.       Она не видела Сэм.       И это мучило сильнее всех докладов, всех угроз, всех финальных точек.       Сэм тоже работала без сна.       Её статьи сейчас читала половина города.       Её голос в эфире был как тонкая нить, которая удерживала людей от паники.       Кейтлин читала её материалы между совещаниями — не как чиновник. Как человек. Как женщина, которая отчаянно скучала по голосу, по теплу, по дыханию рядом.       Совет распределял войска.       Грейсон и генералы спорили, жестами тыкали в таблицы, схемы.       Кейтлин — в центре всего, с горящими глазами, трясущимися пальцами, с непокорной решимостью, которая держала её на ногах.       На третий день Грейсон посмотрела на неё пристально, чуть слишком долго, и тихо сказала:       — Иди домой. Хоть час. Иначе ты упадёшь прямо здесь.       И Кейтлин не спорила.       Силы кончились.       Голова гудела, как пыльная колонка.       Слова теряли смысл.       Цифры в отчётах прыгали, плавились, исчезали.       Она просто хотела увидеть Сэм.       Пусть на минуту.       Пусть на секунду.       Когда она вошла в дом, там стояла такая тишина, что по коже пошли мурашки. Дом не спал — он ждал. И в этой тишине, на фоне мягкого света настольной лампы, была Сэм.       Она уснула прямо за ноутбуком.       Подбородок уткнулся в край клавиатуры.       Очки сползли на самый кончик носа.       Пальцы застыло лежали на клавишах, как будто она остановилась в середине слова.       Она была ужасно бледной.       Уставшей так, что казалась прозрачной.       Но всё равно — родной. Бесконечно родной.       Кейтлин сделала шаг — и ноги дрогнули, будто бетонные. Она дошла до стола, приложила ладонь к плечу Сэм, и девушка проснулась резко, тяжело — как из глубокой воды.       Её взгляд первое мгновение метался, непонимающий, испуганный.       Но потом увидел Кейтлин.       И стал мягким. Тёплым. Живым.       — Ты дома?.. — прошептала Сэм, голос хрипел как рваная ткань.       Кейтлин не успела ответить.       Она просто наклонилась и обняла её.       Обняла с такой силой, будто именно в этих объятиях — её последняя точка опоры.       Сэм закрыла глаза и прижалась. Словно оба эти дня она держалась только мыслью о том, что однажды почувствует её запах, её волосы, её дыхание у шеи.       Они не говорили.       Были слишком уставшие, чтобы тратить слова.       Они пошли в спальню, медленно, волоча ноги.       Легли, даже не сняв одежду.       Ткань была прохладной, жестковатой — но им было всё равно.       Кейтлин прижалась лбом к щеке Сэм, вдохнув запах её кожи — тёплой, немного мятной, с ноткой кофе и дешёвых духов, которые Сэм любила наперекор моде. Пальцы Кейтлин дрожали, когда она провела ими по щеке девушки.       Её голос был почти беззвучным:       — Я люблю тебя…       Сэм, умирая от усталости, всё равно нашла силы улыбнуться и прошептать:       — И я тебя…       И они уснули.       Так, как спят только те, кто держал себя до последнего.       Кейтлин проснулась медленно.       С трудом.       Как будто поднималась со дна бесконечного, тяжёлого моря.       Рядом — пусто.       Тепло на подушке уже остывшее.       На холодильнике — записка.       «Кейт, меня вызвали. Прости. Я люблю тебя. Пожалуйста, выспись хотя бы немного.»       Она прижала записку к груди, и слёзы хлынули сами собой — горячие, бессильные.       От усталости.       От боли.       От любви, от которой ломит сердце.       От страха потерять Сэм.       Ноксус не щадил никого.       И мысль об этом пронзила сильнее всех рапортов.       Она доела какие-то остатки ужина — не чувствуя вкуса — поправила тот же костюм, в котором спала, и вышла.       На полпути зазвонил телефон.       Мама.       Кассандра.       Её голос был… пустой.       Сломанный.       Но мозг Кейтлин был слишком уставшим, чтобы услышать тревогу.       — Кейтлин… приезжай домой. Пожалуйста. Быстро.       Кейтлин кивнула, даже не подумав о том, как странно звучали эти слова.       И именно в этот момент раздалось:       — Внимание, воздушная тревога.       Сирена пронзила воздух оглушительным визгом.       Небо вспыхнуло белыми всполохами.       Гул двигателей.       Манёвры.       Свист ракет, от которого кожа ползла мурашками.       Земля дрожала под ногами.       Кейтлин успела нырнуть между домами и упасть на землю.       Пыль попала в рот.       Вкус железа.       Сердце билось так, что глушило звук взрывов.       Но она поднялась.       Она бежала.       На остатках сил.       К дому родителей.       Если мир сейчас рухнет — она должна увидеть их.       Хотя бы раз.       И Сэм…       Господи.       Сэм.       Она думала о ней на каждом шаге.       Только бы жива. Только бы жива.       Когда обстрел стих, Кейтлин почти падала, цепляясь за стены.       И дошла.       До ворот.       До дома.       Люди кричали.       Охрана куда-то бежала.       Кто-то плакал.       И в этом хаосе она увидела брезент.       Серый.       Мокрый.       Смятый.       И тело под ним.       Она сразу узнала.       Не было ни сомнения, ни надежды.       Ничего.       Блондинистые волосы выбились наружу.       Почти военная куртка — знакомая.       Сырой дождь стекал по мёртвым ресницам.       Кейтлин сорвалась на бег.       — СЭМ!!!       Кассандра закричала ей что-то вслед — но Кейтлин не слышала.       Она упала на колени рядом.       Брезент окрасился кровью в тёмное.       Грудь изрешечена пулями.       Ткань куртки разорвана.       Кровь… слишком много крови.       Дождь стал сильнее.       Как будто сам город плакал.       Кейтлин схватила лицо Сэм ладонями — тёплое ещё, живое по инерции.       Провела пальцами по щеке.       По губам.       — Открой глаза… пожалуйста… умоляю… — её голос сорвался в шепот. — Сэм… любимая… пожалуйста…       Она потрясла её.       Сэм не шелохнулась.       Она прижалась ухом к её груди — но услышала только тишину.       И дождь.       Бесконечный дождь.       Кейтлин закричала.       Громко.       Так, что сорвала горло.       И обняла её.       Обняла, как можно крепче.       Как будто могла удержать душу, которая уже ушла.       — Вернись… я прошу… я всё сделаю… я не буду работать ночами… не буду опаздывать… буду дома… всегда… только вернись… я люблю тебя… слышишь?.. люблю…       Она плакала, захлёбываясь воздухом.       Лицо её было мокрым — от слёз, от дождя, от крови.       Кассандра подошла сзади.       — Кейтлин… пожалуйста… — голос сломался.       Но Кейтлин не слушала.       Она обнимала Сэм.       Качала её, будто ребёнка.       Шептала слова любви.       Плакала так, как плачут только те, кто потерял половину сердца.       Но Сэм не открыла глаза.       И больше никогда не откроет.

***

      Прошла неделя.       Неделя без Сэм — и время стало чем-то вязким, тягучим, тёмным, будто Пилтовер утонул в тумане, из которого нет дороги обратно.       Каждое утро начиналось одинаково: Кейтлин просыпалась от того, что её рука тянулась в пустоту. На ту половину кровати, где всегда лежала Сэм — тёплая, пахнущая мятным шампунем, иногда тихо смеющаяся во сне. Теперь там была только выстуженная ткань и еле уловимый аромат, который становился слабее с каждым днём, будто судьба стирала Сэм по крупицам.       Кейтлин рыдала почти ежедневно — тихо, как будто боялась потревожить тишину дома, где когда-то звучал голос любимой. Она сидела на полу, прижимая к груди кофту Сэм, ту самую — мягкую, серую, с чуть зацепленной ниткой на рукаве. Ту, в которой Сэм писала статьи, сидя за столом. Кейтлин гладила ткань, будто может нащупать под пальцами живое тепло.       Фотографии…       Она раскладывала их перед собой, как свечи на алтаре: Сэм смеётся, щурясь на солнце. Сэм держит в руках огромный термос кофе и делает вид, что сейчас умрёт от усталости. Сэм обнимает Кейт — почти виснет на ней, чтобы вывести из равновесия.       Улыбки на снимках резали сильнее, чем нож.       Работа рвалась в жизнь безжалостно. Каждый раз, когда начинались отчёты о потерях, о продвижении войск Ноксуса, о сгоревших домах — Кейтлин хватало на секунды. Потом всё плавилось, расплывалось, и она отвечала сквозь слёзы, не пытаясь их скрывать. Голос дрожал, но слова были точны — привычка.       Мать умоляла её переехать к ним.       Настойчиво. Мягко. Каждый день.       Но Кейтлин не могла уйти.       Этот дом — не просто стены. Это был их дом. Их чашки на полке. Их маленькие записки на холодильнике. Их плед, в который они заворачивались по вечерам.       Уход означал бы признать, что Сэм не вернётся.       Кейтлин не была готова.       Прошла ещё неделя.       Пилтовер скрипел под натиском врага. Заун истекал силами.       И что-то в Кейтлин переломилось.       Слёзы ушли.       Слова — стали жёсткими.       Лицо — как маска.       Она работала без остановки: пыталась продавить перемирие, рисовала план за планом, обжигала глаза ночными отчётами. Переговоры — одни за другими.       Но Ноксус требовал капитуляции. Без условий.       Отдать город. Отдать всё, что осталось.       Отдать дом, где жила Сэм.       И Кейтлин — не могла.       Она долго сидела в пустой кухне, глядя на своё отражение в чайнике. Худое, усталое, чужое. И вдруг поняла:       совет не спасёт Пилтовер.       Бумаги не остановят пули.       Её место — там, где люди умирают не зря.       Она постучала в кабинет матери, но не стала ждать приглашения.       Кассандра поднялась из-за стола почти мгновенно — её глаза были покрасневшими, под ними пролегли тени. Усталость сделала её старше, но взгляд всё ещё оставался твёрдым, материнским.       — Кейтлин… — начала она, протягивая руки.       Кейтлин шагнула назад.       Прикосновения сейчас были невыносимы.       Она не позволяла никому занимать то пространство, которое принадлежало только Сэм.       Она молча положила перед матерью папку.       Документы. Печати. Подписи.       Назначение: сержант Кирамман — командир небольшого элитного подразделения. Пять человек для особых задач на линии фронта.       Кассандра застыла. Ладони дрогнули.       — Ты… нет. Нет, Кейт. Ты не посмеешь.       Кейтлин подняла глаза.       Тишина между ними стала густой, звенящей.       — Посмею, — сказала она спокойно. — Там я нужнее. Там я смогу что-то изменить. Я знаю, как командовать. Как стрелять. Как держать людей в строю, даже когда им страшно.       Кассандра медленно качала головой.       — Я не… я не переживу, если потеряю тебя тоже.       Она взяла Кейтлин за руку. На пальце блеснуло кольцо — подарок Сэм на её прошлый день рождения. Тонкое, серебряное, с крошечной лазурной вставкой. Кассандра сжала его, будто пытаясь удержать дочь силой любви.       Кейтлин смотрела на неё ровным, почти прозрачным взглядом.       — Мам. — Голос её был тихим, выжженным. — Если я погибну — я погибну не зря. Я буду сражаться за тех, кто ещё может жить. За тех, кто может сохранить то, что мы потеряли. Я не позволю, чтобы кто-то ещё лишился любимого на войне.       Кассандра шагнула вперёд и резко, крепко обняла дочь.       Кейтлин замерла у неё в руках — как каменное изваяние. Не сопротивлялась, но и не отвечала.       Мать целовала её в макушку, в виски, гладя по спине, как в детстве, когда Кейтлин сломала руку.       Но ничто не могло пробить ту пустоту, что поселилась в груди.       Сэм должна была быть здесь.       И только она.       Кейтлин стояла неподвижно, слушая, как бьётся материнское сердце. И думала о том, что её собственное — осталось на куске брезента под дождём.       И если нужно — она пойдёт за ним. На фронт. В окопы. В последнюю линию обороны.       Лишь бы сделать то, что Сэм хотела больше всего:       чтобы мир — хоть однажды — стал настоящим.

***

      Кейтлин слишком хорошо знала, какими должны быть солдаты. Не из слухов, не по рассказам ветеранов у костра — она сама прожила в армии два года, выучила устав так, будто это была новая версия молитвенника для упрямых. Она таскала на себе винтовку, как лишний орган, знала порядок построения, правила обращения с оружием, процедуру эвакуации раненых, даже то, как на практике звучит слово «дисциплина», когда оно произносится командиром, который не терпит отговорок.       Она верила, что справится. Что сможет войти в ритм армии, будто шагала по нему всю жизнь.       Но эта уверенность рухнула в первый же день, когда она ступила в лагерь.       Её вырвало на ровном месте — прямо у границы периметра.       Тело солдата, погибшего от взрыва, лежало среди земли и рваной обшивки бронеавтомобиля. Не было крови, не было ничего такого, что потом преследует в кошмарах, — но всё в этом теле было неправильным, нарушенным, подавляюще чужим человеческой форме. Просто достаточно, чтобы организм Кейтлин не выдержал.       Она помнит тот воздух — горьковатый, горячий, словно обжигающий ноздри. И то, как желудок сжался, как она согнулась над пылью, пытаясь отдышаться, как пальцы дрожали так сильно, будто это была первая зима в её жизни. Ей хотелось развернуться, сесть в машину и уехать обратно в Совет, спрятаться в бумагах, заседаниях, привычной рутины, где все взрывы — это метафоры.       Но она осталась.       Из упрямства.       Из принципа.       Ради цели.       Ради мести. ______       Позже ей собрали команду. Четыре человека — и трое из них, как потом решила Кейтлин, были идиотами. Не в дурном смысле — просто слишком шумные, слишком простые, слишком искренние для той войны, в которую она пришла. Она надеялась, что её отряд будет состоять из «мозгов», а не из… цирковой труппы.       Но первый набор был фиксирован, и тогда Кейтлин впервые встретила Скай Янг.       Скай появилась в проёме палатки так уверенно, будто заходила к старой подруге. Мулатка с мягкими, густыми кудрями, с цепкими глазами медсестры, которая видела смерть достаточно раз, чтобы перестать бояться её, но не настолько, чтобы перестать уважать. На ней висела форма медика — чуть великоватая, чуть выцветшая, пахнущая спиртом, бинтами и чем-то спокойным, домашним.       Кейтлин понравилась она сразу.       Скай не таращилась на неё, как на редкий экспонат: «О, Кирамман из Совета пришла поиграть в солдата!»       Не задавала идиотских вопросов.       Не шепталась за спиной.       Не пыталась угодить.       В то время это было редкостью. Почти все вокруг обсуждали решение Кейтлин вступить в армию, будто это был цирковой трюк. Но Кейтлин с самого начала работала безупречно. Она не давала ни единого повода усомниться в её компетентности — и уж точно ни единого шанса написать рапорт.       Она сосредоточилась на команде.       Тренировки были жёсткими.       Они бегали по утрам, когда песок ещё не раскалился.       Стреляли до тех пор, пока плечи не ныли.       Дрались на выживание, отрабатывали тактику, хотя в их лагере слово «тактика» чаще звучало как шутка, чем как стратегия.       Кейтлин обучала на собственном опыте. Показывала, объясняла, подбадривала — иногда даже шутила быстро и колко, чтобы разрядить атмосферу. И у неё это получалось.       Она выбрала себе роль:       командир, которому верят; командир, которого не боятся — но слушаются без колебаний.       Тот, с кем можно вечером выпить дешёвого пойла, но кто на утро выведет тебя в строй так, что ты ни слова не скажешь.       За полгода её отряд менялся бесконечно.       Кто-то погибал.       Кто-то сбегал.       Кто-то просто ломался внутри и больше не мог.       А потом появились те самые.       Те, кто действительно хотел победы.       Лорис — тихий, внимательный, с умными идеями, которые он озвучивал так осторожно, будто боялся разрушить воздух вокруг.       Экко и Стэб — двое, будто из одного набора: шумные, смешные, безответственные только на первый взгляд. Они могли сказать полнейшую глупость, которая внезапно оказывалась важной. Кейтлин прислушивалась к ним всегда.       И, конечно, Скай — та, кто осталась дольше всех. Та, чьё присутствие стало спокойным якорем.       С Скай всё было… сложно.       Слишком легко было назвать её другом.       Слишком страшно — потому что друзья в этой войне исчезали быстрее, чем успеваешь привыкнуть.       Кейтлин всё ещё не могла отпустить Сэм.       Сэм с её улыбкой, с её тихим голосом, с её привычкой оставлять послания на бумажках.       Сэм, которую она потеряла и которую пыталась отодвинуть, но память цеплялась за неё, как заноза под кожей.       Но Скай была рядом.       Не давила.       Не пыталась занять чужое место.       Просто была — так, будто это естественно: поддерживать командира, который держал на плечах весь свой отряд, свою маленькую семью.       Потому что да — они стали семьёй.       Грязной, шумной, усталой, иногда глупой, но настоящей.       Кейтлин жила с ними в одной пыли, ела за одним столом, вытаскивала из тьмы, ругалась, смеялась, учила, защищала. Даже если она пыталась держать дистанцию — она всё равно привязывалась.       Прошло семь месяцев с её прибытия.       Месяц с того дня, как команда наконец-то собралась полностью.       Война длилась уже восемь.       И всё это время Кейтлин держала в груди два чувства:       — страх потерять этих людей,       — и невозможность отпустить того, кого потеряла.       Иногда ей казалось, что прошлое стоит за её плечом всякий раз, когда Скай тихо улыбается.

***

      Кейтлин сидела в палатке одна — словно в перевёрнутой лодке, выброшенной на берег войны. Брезент над головой висел тяжёлой шкурой, просмоленной, пахнущей сыростью, дымом и теми сотнями ночей, что она здесь провела. Ветер тянул тени по стенам палатки, приглушённо завывая между колышками. Мрак казался слишком плотным, почти вязким, будто им можно было дышать и давиться одновременно.       Сегодня был день рождения Сэм.       Тридцать два.       Тридцать два, если бы не жестокость её отца, то задание не для её Сэм, тот злосчастный кусок человека, что убил её девушку. Если бы не будничная жестокость войны. Если бы вселенная хотя бы раз пожалела тех, кто любил слишком сильно.       На коленях у Кейтлин стоял маленький кекс — неровный, будто испечённый кем-то с тремором в руках. Крем на нём чуть расплылся, от тепла тела или от долгого пути через сумки, грязь и холода.       Вместо свечи — тонкая спичка.       С простым деревянным телом, с красной головкой, недостойная роли, которую она ей отвела. Но лучшего здесь не было. Да и символ был важнее.       Кейтлин сидела прямо на земле — голой, жёсткой, холодной, запахнувшаяся мхом и остывшим железом. Пол руки уже затекли, пальцы тряслись от холода и от переполнявших эмоций, которые в этот день не слушались дисциплины.       Она зажгла спичку.       Пламя вспыхнуло рывком — жадно, шумно, будто для него это тоже был единственный шанс.       От огонька на секунду стало теплее.       И больнее.       Жёлтый свет дрожал — как детская ладошка на морозе. И этого оказалось достаточно, чтобы в груди что-то сжалось, сложилось пополам и перестало дышать.       Слёзы подступили быстро.       Без предупреждения.       Как будто ждали разрешения целый год.       Кейтлин наклонилась и тихо, почти беззвучно, задула пламя.       Спичка выпустила тонкую змейку дыма.       — С днём рождения… любимая… — сказала она, но голос упал на землю, будто был слишком тяжёлым.       И именно в эту секунду по брезенту тихо постучали.       Кейтлин дёрнулась так резко, что кекс качнулся. Сердце в груди ударило больно, словно пыталось вырваться — к дыму, к голосу Сэм, к её рукам, к её смеху.       Она быстро спрятала кекс под рваным куском ткани, бутылку пойла — под ящик, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. На коже осталась грязь. Но это лучше, чем мокрые дорожки.       С трудом поднявшись, она подошла к брезентовой двери и отдёрнула её.       Перед ней стояла Скай.       Слабый свет керосиновой лампы снаружи выхватывал её лицо — темнокожее, усталое, с мелкими блестящими каплями росы на кудрях. Она сразу увидела всё.       Красноту глаз.       Скорость моргания.       Чуть дрожащие пальцы.       Кейтлин попыталась собрать голос.       — Что… такое? — сорвалось чуть выше, чем она хотела.       Скай перехватила дыхание, уставившись в землю.       — Мы тут… — Она почесала запястье, будто искала правильные слова. — Мы хотели сыграть в карты, ну… все… И без тебя решили не начинать.       Кейтлин моргнула медленно, слишком медленно.       Глаз дёрнулся — нервно, устало.       Она вдохнула резко, почти болезненно, и покачала головой — коротко, резко, будто рубила воздух.       Скай увидела, как в глазах снова поднимаются слёзы — такими прозрачными волнами, что кажется, стоит пошевелиться, и они прольются. Она уже открыла рот, но Кейтлин захлопнула дверной полог.       На этот раз — не резко.       Больше… отчаянно.       Скай осталась стоять в темноте.       Слышала, как внутри палатки воздух дрогнул.       Как будто кто-то очень тихо плакал.       Она знала — уйти надо.       Но ноги будто приросли.       В груди скребло чувство, слишком знакомое — когда пациенты умирали, когда коллеги сдавались, когда солдаты ломались.       Но Кейтлин…       За эти месяцы Скай почти поняла Кейтлин.       Поняла, как та ломает себя ради команды.       Как улыбается, когда сама едва держится.       Как подбадривает на заданиях, вытаскивая ребят из их страхов.       Как борется с начальством за нормальные пайки.       Как заставляет их думать, спорить, учиться, чтобы они не превратились в пушечное мясо.       Как шутит — остро, быстро — чтобы кто-то не сорвался, не раскис.       Как держит всех, словно стена, которой никто не позволил устать.       И сейчас видеть её такой… разбитой… — было невыносимо.       Скай дернула брезент и вошла внутрь сама.       Внутренний полумрак ударил сразу: запах сырой земли, горячей слезы, дешёвого спирта.       Она увидела кекс — с потухшей спичкой, которая всё ещё пускала дымок.       Увидела нелепую бутылку.       И увидела Кейтлин.       Она сидела на полу и держала в руках маленькую, потрёпанную фотографию — как будто та была последней жилой частью её сердца.       Кейтлин вскинулась, как хищница.       — Ты какого чёрта вваливаешься сюда без разрешения?! — рявкнула она, и голос дрогнул от слишком большого напряжения.       Скай шагнула ближе.       Она поняла всё.       Она видела когда-то это в газетах, видела девушку рядом с Кейтлин — девушку с мягкой улыбкой и светом в глазах. Видела, как Кейтлин в тех старых интервью смотрела на неё — так смотрят только на того, с кем хотят прожить сто лет.       Скай поняла всё без единого слова.       И просто обняла её.       Тепло.       Тихо.       Словно это было единственное правильное действие.       Кейтлин среагировала мгновенно — слишком по-военному.       Вывернулась, ухватила её за руку, резким движением скрутила и навалилась, прижимая ботинком грудь к земле.       — Отвечай, блять, что ты здесь делаешь?! — голос трещал.       Скай не пыталась вырываться.       — Поддержать, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Но, видимо, земля уже меня обняла.       Уголок губ Кейтлин дрогнул — не в улыбке, а в боли.       Она отступила резко, будто от горячего.       Скай поднялась сама и села рядом — медленно, не приближаясь слишком.       Кейтлин снова смотрела на фотографию.       На снимке — она улыбается. По-настоящему. Улыбкой, от которой всё вокруг будто светилось теплее. Сэм прижата к ней, смеётся, запрокинув голову. Кейтлин целует её в шею.       Обе — живые.       Обе — счастливые.       Скай увидела, как у Кейтлин подрагивают губы.       Моргает она быстро, но слёзы становятся тяжёлыми, тяжёлыми — и падают.       Кейтлин всхлипнула почти беззвучно:       — Уходи… И молчи… если проболтаешься, я лично тебя пристрелю.       Но Скай не ушла.       Она положила руку ей на плечо — мягко, но уверенно.       — Всё хорошо. Я здесь, — шепнула она.       И Кейтлин сломалась.       Словно скала, в которой трещина наконец дошла до сердца.       Слёзы сорвались, хлынули, и она разрыдалась так, будто всё это держала год. Она упала в объятия Скай — неловко, тяжело.       Скай обняла её крепче, чувствуя, как у сержанта дрожит спина.       Она шептала тёплые, беспорядочные слова.       Держала её.       Грела.       А Кейтлин плакала так, будто впервые позволила себе быть живой.       И только одна мысль грызла её изнутри:       Она предаёт память Сэм.       Предаёт, позволяя другой девушке держать себя именно в этот день.

***

      Кейтлин ходила из угла в угол своей маленькой землянки, почти как загнанный зверь. Каждое её движение было рваным, слишком резким, будто она сама себя пыталась разорвать на части. Воздух внутри был густой — от пыли, от сырости, от злости, которая буквально колола кожу изнутри.       Рядом стояла Скай. Тихая. Сдержанная. С ровной спиной и руками, сложенными за спиной, как будто она специально держала себя в жестких рамках, чтобы хоть кто-то в этом маленьком пространстве казался стабильным. Хотя внутри у неё бушевал тот же пожар. Просто она выбрала быть ледяным берегом рядом с бурей.       Хромота у Кейтлин всё ещё была заметна. Колено — то самое, которое пострадало в плену, — будто жило своей отдельной жизнью. Четыре операции позади. Будто и помогают… но не до конца. Тело всё ещё помнило.       Шрамы тоже помнили. Линии, пересекающие её кожу, будто новые маршруты боли, проложенные чужими руками.       Она стала жёстче. Руки, плечи, взгляд — будто покрылись ржавчиной, которая отказалась оттираться. Улыбка, когда-то лёгкая, тёплая, почти музыкальная, теперь была чем-то давно забытым, как книжка из детства, оставшаяся в другом городе.       Кейтлин резко пнула металлическое ведро. Оно ударилось о стену и зазвенело, разлетаясь на гулкое эхо. Боль, взорвавшаяся в колене, скрутила её почти сразу, заставив опуститься на пол с шипением, будто у неё из груди выходил пар.       Скай была рядом быстрее, чем успел опасть звук удара.       — Не дождутся… — выдохнула Кейтлин сквозь стиснутые зубы, выбрасывая эти слова, как горячие угли.       В каждом слове были недели унижения, месяцы борьбы за выживание, а после — бесконечные попытки собрать себя заново по кускам. И сейчас сверху всего — приказ, холодный и государственный, судя по подписям, одобренный всеми, кроме её родителей, который требовал от неё того, к чему она была не готова. Ни сердцем. Ни телом. Ни одним атомом себя.       Она села на койку. Протёрла лицо. Пальцы дрожали. Ладони дрожали. Всё дрожало — изнутри.       Она издала звук — не стоны, не рыдание, не крик. Что-то среднее. Сломанное. Как будто застрявшее в горле.       — Я… — голос сорвался, — они… сделали со мной то, чего я не выбирала… меня изнасиловали… ради развлечения…       Она сглотнула, сжимая собственные волосы так, что костяшки побелели.       — А теперь… я должна через это снова… сама… ради страны… ради этих идиотов… ради блядской шпионки…       Скай закрыла глаза на секунду. Медленно выдохнула. И села рядом.       Кейтлин вдруг повернулась к ней, глядя тёмным, почти воспалённым взглядом, и хрипло спросила:       — Ты можешь меня пристрелить?..       Но это было не вопрос. Это был выброс отчаяния.       И она тут же отвернулась, будто сама испугалась того, что сказала.       Она легла на бортовой матрас, подтянула колени, как могла, и закрыла лицо рукавом. Скай аккуратно положила ладонь ей на спину — там, где между лопатками всё ещё было болезненно чувствительное место, но где прикосновение было хоть немного переносимо.       И тишина стала тяжёлой.       Сначала просто тишиной.       Потом — давлением.       Потом — чем-то, что ломает изнутри.       И именно в этой тишине сорвался первый всхлип.       Очень тихий.       Так тихо, что Скай могла бы притвориться, что не услышала.       Но не стала.       Скай знала: после плена Кейтлин стало сложнее держать эмоции внутри. Это не слабость — это шрамы, которые плачут вместо тебя. И никто в лагере ни разу не высмеял её за это. Никто не посмел.       — Я только Сэм хотела… — прошептала она так тихо, будто боялась сама себя. — Только Сэм должна была… прикасаться ко мне… только она…       Голос сорвался.       — А теперь я… будто вещь… инструмент… они… делают из меня что хотят…       Она всхлипнула снова. И ещё. И ещё.       Скай не отвечала. Не потому что не знала, что сказать — просто не было слов, которые не прозвучали бы жалкими рядом с этим. Иногда присутствие важнее речи.       Она просто гладила её по спине — медленно, спокойно, ровно.       Как будто пыталась через прикосновение собрать обратно разбитые осколки.       Кейтлин выдохнула, затихла.       И уснула — почти мгновенно. Слишком глубоко, слишком резко. Так происходит с теми, кто долго живёт в постоянном напряжении: тело само хватает любой шанс отключиться, но только если радом тот, кому веришь.       Скай вздохнула. Подобрала под себя ноги. Села удобнее, не прекращая тихие, мерные поглаживания.       И подумала, что среди всего ужаса войны хотя бы вот это — маленькое спокойствие рядом — всё ещё существует.

***

      Лагерь жил своей ночной жизнью — шумной, нестройной, но удивительно стабильной. Генераторы урчали, выбивая неровный ритм; палатки слегка шуршали тканью от лёгкого ветра; где-то спорили двое механиков — спорили громко, с жаром, будто жизнь зависела от того, как правильно подтянуть болт на вездеходе. Пахло копотью, железом, влажной пылью и чем-то терпким, едва уловимым — смесь сотни запахов, которая со временем становилась почти родной.       Для всех — кроме Кейтлин.       Она сидела рядом со Скай на деревянном ящике, который видел слишком много задниц, чтобы хоть одна считала его удобным. В руках Кейтлин — пластиковый стакан с мутноватым напитком, который в лагере ласково называли «душегубом». Пить это в здравом уме было трудновато. Но Кейтлин сейчас была в состоянии, далёком от здравого ума.       Глоток. Ещё один.       Внутри всё разливалось тупым, медленным теплом — несовершенным, но единственным доступным утешением.       Мэдди похоронили всего час назад.       И это било сильнее, чем она могла представить.       Кейтлин чувствовала, что если перестанет пить — треснет. Просто раскрошится.       Она почти лежала на плече Скай — неудобно, тяжело, всем своим весом, как мешок с мокрым песком. Но Скай не отодвигалась. Не бурчала. Только сидела рядом, словно старалась держать ей спину в этот бездонный, промозглый момент.       — Си… сигарету… — хрипло пробурчала Кейтлин, почти уткнувшись лбом в плечо подруги.       Скай обречённо выдохнула и протянула пачку.       Кейтлин вытащила одну дрожащими пальцами, чиркнула зажигалкой. Оранжевый огонёк на секунду осветил её непослушные, покрасневшие глаза. Она глубоко затянулась, и дым прошёл через неё тяжёлой волной.       Потом она откинулась назад, уставившись в ночное небо. Туманное, грязноватое, но бесконечно далёкое — и поэтому мучительно безразличное.       Кейтлин выдохнула:       — Мята…       Скай повернулась:       — Что?       — Мятой пахнет… — пробормотала та, щурясь. — Как… как у Сэм… шампунь… мятный… зелёный…       Скай опустила нос ближе к её волосам, кашлянула от запаха выпивки и дыма.       Никакой мяты. Даже намёка нет.       — Я… не чувствую, — сказала она осторожно.       Не успела договорить.       Кейтлин резко рванулась вперёд — так резко, что могла бы упасть, даже если бы была трезвой. А она не была. Поэтому тут же запуталась в собственной ноге, споткнулась и рухнула на спину прямо в пыль.       — Чувствую! — выкрикнула она сипло. — Запах! Он… он здесь! Это Сэм… это Сэм…       И вдруг замолчала, села, спрятала лицо в ладонях.       Слёзы текли сами. Тихие. Горячие. Без разрешения.       Скай опустилась рядом, коснувшись её плеча.       — Эй… — она попыталась говорить спокойно. — Ты просто… устала. Очень.       Но Кейтлин лишь снова прошептала:       — Сэм… мята…       Она была почти не здесь. Пьяная. Уставшая. Опустошённая.       И в этот момент к ним подошла Грейсон — бесшумно, как всегда. Её силуэт вырисовывался на фоне прожектора — крепкий, уверенный, натренированный годами службы.       — Как она? — спросила полковник. Тихо. Без осуждения. Но с тревогой.       Скай вспыхнула, почти огрызнулась:       — А как вы думаете?       Взгляд Грейсон стал стальным.       Скай сглотнула.       — Простите, полковник… — пробормотала она. — Просто… у нас немного… тяжёлый вечер. Маркус запретил говорить…       Грейсон кивнула. Присела перед Кейтлин на корточки.       — Кейт, — мягко. — Скажи мне, как ты?       Кейтлин подняла голову.       Глаза — вялые, расплывчатые.       Голос — почти детский:       — Мятой… пахнет…       Грейсон замерла.       Одна секунда.       Другая.       Она медленно повернула голову к Скай.       Скай побледнела.       В глазах — понимание.       И ужас.       — Это… — прошептала она. — Нет… Но ведь фильтры…       — Газ! — рявкнула Грейсон таким рыком, что весь лагерь встрепенулся, будто кто-то ударил по огромному колоколу.       Скай подхватила Кейтлин на руки почти без усилий, несмотря на то что та извивалась, пыталась понять, почему все кричат. Почему мир снова рушится.       По лагерю понеслись команды.       Кто-то бросился к ящикам с оборудованием.       Кто-то схватил маски.       Кто-то включил сирену.       Воздух стал другим — натянутым, как струна.       На лицо Кейтлин надели противогаз — быстро, резко, но аккуратно.       Руки зафиксировали, чтобы она не сорвала маску в пьяном порыве.       Она уже не сопротивлялась — просто бессильно обмякла, голова качнулась на чьё-то плечо.       Устала.       Вымоталась.       Когда тревога стихла, когда воздух снова стал безопасным, когда враг был найден, нейтрализован, задокументирован — только тогда противогаз сняли.       Кейтлин уже спала.       Пьяно. Тяжело. Полностью вымотанная.       Скай села рядом, обняв её за плечи, накинув куртку, чтобы не мёрзла.       — Ты спасла весь лагерь, знаешь? — прошептала она, коснувшись подбородка подруги. — Первой почувствовала. Как бы там ни было… ты спасла нам жизни.       Кейтлин что-то невнятное пробормотала. Скай даже улыбнулась — чуть, криво, но искренне.       — Запах мяты — это был газ, Кейт. Ты… ты просто почуяла раньше всех. Даже в таком состоянии. Чёрт… Вот уж не думала, что «душегуб» и сигарета могут приносить пользу…       Кейтлин едва слышно шевельнула губами:       — Это… Сэм…       Скай посмотрела на её спящее лицо, вздохнула и притянула ближе, укладывая на своё плечо.       — Может… — сказала она почти шёпотом. — Может, она и правда о тебе заботится. Где бы ни была.

***

      Ангар, отданный под временную базу, был похож на старого металлического зверя, дремлющего под собственным эхом. Гул генераторов проходил по рёбрам стен, словно по костям, и отдавался лёгкой вибрацией в полу. Где-то высоко, почти в темноте, вращались огромные вентиляторы, лениво перемешивая запахи металла, пыли, машинного масла и давно выдохшихся химикатов, пропитавших свисающие брезенты.       Куча ящиков у стены казалась хаотичной, но каждый из команды знал: в этом хаосе был порядок, их собственный, фронтовой. Между ящиками стояли зарядные станции, шнуры свисали, как лианы в искусственных джунглях. Лампочки моргали — не сломанно, а устало, будто и они пережили слишком много.       Посреди всего этого сидела Кейтлин — на мешке, который был набит то ли песком, то ли древней ветошью, потерявшей цвет ещё до войны. Он проседал под ней мягкой ямой, но ей было всё равно. Главное — пространство, чтобы держать винтовку.       Её винтовку.       Не та, что случайно выдадут новобранцу. Не та, что собрана на скорую руку на складе.       Эта была личной. Родной. Она служила ей годами, прежде чем мир рухнул ей на голову и забрал из рук оружие — вместе со спокойствием, уверенностью, собой.       Теперь они встретились снова.       Металл казался чуть холоднее, чем она помнила.       Или это её руки стали теплее?       Сложно сказать.       Кейтлин медленно протирала ствольную коробку. Тонкая тряпка проходила по металлу так, словно пыталась стереть не только грязь, но и месяцы тишины между ними. Пальцы двигались уверенно, но в самой глубине движения был лёгкий, почти незаметный дрожащий отголосок — как у человека, который ещё не до конца вернулся в собственное тело.       Она вздохнула — коротко, выдохом, который скорее был привычкой, чем настоящей передышкой.       Чуть поодаль Лорис стоял на коленях перед разобранным блоком связи, уткнувшись в провода. Он говорил сам с собой вполголоса — привычка тех, кто дольше, чем хотелось бы, имеет дело с техникой, которая «работает только если её уговорить».       — Это сюда… нет, не сюда… Чёрт, кто вообще собирал эти панели… — пробормотал он, отодвигая кабель и вновь ныряя в нутро устройства.       За ящиками сидели Стэб и Экко. Стэб, хмуря брови, перелистывал снимки местности на планшете. Экко — младший, быстрый, вечно слегка взволнованный — пытался понять, как соединить видеоматериалы с картами. Их голоса вплетались в общий гул, будто две капли дождя, попавшие в огромную воронку звуков.       — Если обойти через трассу, — Стэб прищурился, разворачивая изображение, — можно избежать патрулей.       — А если они перенесли точки? — заметил Экко. — Мы залезем прямо к ним в объятия.       Они спорили. Спорили жарко, но по-настоящему работали. И этот спор был важнее тишины — он был символом нормальности.       Кейтлин слушала краем слуха, но не вмешивалась. Ей было нужно завершить своё собственное возвращение — сантиметр за сантиметром, винтом за винтом.       Она не держала винтовку больше года.       Год тишины.       Год без ощущения металла в руках.       Год без звука затвора, который для неё был как сердцебиение.       После реабилитации она могла уже бегать, стрелять, драться. Могла держать себя в руках — почти всегда. Но что-то внутри неё всё ещё было затянуто в тугую узловатую петлю. Эмоции приходили позже или раньше, чем нужно. Иногда слишком много. Иногда — ничего.       И она ужасно боялась, что винтовка почувствует это.       Скай присела рядом. Плавно, без резких движений — она знала, как приближаться к тем, кто легко вздрагивает от внезапности. На коленях у неё лежала куртка — тёмная, плотная, снова порванная вдоль шва. Скай ловко вдевала иглу в нитку, зажимая её губами, как будто это был ещё один привычный элемент экипировки.       Она шила медленно, уверенно, ритмично. В её руках даже игла выглядела инструментом выживания, не менее важным, чем нож.       — Ты готова? — спросила она негромко, будто спрашивая не о бое, а о том, готово ли сердце ударить в нужный момент.       Кейтлин не подняла головы. Лишь проверила затвор, проведя пальцем по внутренней стенке.       Сталь была ровной.       Холодной.       Слишком честной.       — Оружие ржавеет, если его не использовать, — сказала она ровным голосом. — Нужно выжимать из него всё, пока оно стреляет.       Скай скосила на неё взгляд. Уголок губ качнулся почти незаметно.       — И за ним нужно следить, — буркнула она, снова уходя в шов, — а не просто убивать до состояния металлолома.       Кейтлин впервые за весь день подняла глаза.       И это была улыбка.       Настоящая.       Крохотная, хрупкая — как новый росток среди выжженной земли.       Улыбка, которой, казалось, была достойна теперь только Скай.       — Для этого, — тихо сказала она, — у меня есть такой друг, как ты.       Скай не ответила. Но руки её замерли на секунду — а это для неё было равно признанию. Потом игла снова вошла в ткань, оставляя аккуратный ровный стежок.       Где-то за ними Лорис ругнулся — видимо, техника решила снова помучить его. Экко выдал очередную теорию, а Стэб ответил тяжёлым вздохом. Вентиляторы гудели. Металл дрожал. Мир жил — не благодаря войне, а несмотря на неё.