Жизнь После Смерти LAD

Кейтлин

      Кейтлин сделала шаг — хрупкий, как стекло,       и каждый миллиметр этого шага отдавался дрожью в позвоночнике.       Комната была слишком тихой.       Слишком обычной.       Слишком домашней для того ужаса, который стоял в центре, связанный, но совсем не сломленный.       Брайер выпрямилась так, будто её тянули за невидимые нити.       Белые волосы, спутанные, неровные, внизу окрашенные в ядовито-розовый, падали на плечи, как тряпичные ленты на марионетке.       На скулах — полосы грязи и запекшейся крови.       На губах — трещины, в которых засохший пурпур лежал, как старая ржавчина.       Её рот растянулся в улыбку, оскаленную, кривую, слишком широкую для человеческого лица.       А глаза…       Эти большие, круглые, почти детские глаза смотрели на Кейтлин снизу вверх.       Светлые, будто вымытые дождем,       и в то же время тёмные, как яма, в которую падает человек, потерявший баланс.       Эти глаза жадно ловили каждое движение Кейтлин.       Каждый её вздох.       Каждый предательский тремор.       Она знала.       Она помнила.       Она наслаждалась этим.       Кейтлин сглотнула — тяжело, болезненно.       Грудь подрагивала.       Она держала трость так сильно, будто та удерживала её на ногах.       Плечи напряжены до боли, дыхание сбивалось, пальцы дрожали мелкой дрожью, которую невозможно скрыть.       И самое ужасное — она даже не пыталась сделать вид, что всё в порядке.       Не могла.       Мужчины, которые привели пленницу, отступили быстро, будто площадь вокруг Брайер была заражена чем-то ядовитым. Они знали, кто она. Знали, что даже связанная, даже избитая, даже на коленях — она может стать кошмаром, если ей дать шанс.       Силко стоял в тени, неподвижно, руки переплелись за спиной.       Он не вмешивался.       Пока нет.       Он смотрел на Кейтлин так, будто впервые видел её настоящей.       Без формы.       Без ледяной маски.       Без привычной точной собранности.       Она всегда была сильнее, чем казалась.       Это знали все — и в Совете, и в Зауне, и даже враги.       Но сейчас…       Сейчас в ней было что-то       ломкое.       Слишком живое.       Слишком человеческое.       И Силко, каким бы опасным человеком ни был, не был слепым. Он видел, как у неё подрагивает нижняя губа, как в глазах блестит не просто страх, а тот самый первородный, животный ужас, который прилипает к костям и никогда не стирается.       Он знал имя женщины на полу.       Знал её историю.       Брайер.       Элита «Чёрной Розы».       Кодовое имя — «Каратель».       Отборнейшие монстры, культивируемые в Ноксусе для задач, о которых вслух не говорят.       Они ели боль на завтрак, упивались чужой слабостью, ломали людей так, чтобы те молили о смерти только ради того, чтобы услышать звук, как кто-то срывается.       Но главное — он видел,       что для Кейтлин это не прошлое.       Не память.       Не рана.       Это было здесь.       Сейчас.       Каждым сантиметром её тела.       Брайер чуть наклонила голову, будто рассматривая добычу.       Её улыбка стала шире, безумнее.       Она вдохнула воздух, как будто наслаждаясь запахом чужого страха, и мягко, обволакивающе, произнесла:       — Ну же, — её голос был мягким, почти бархатным, но с дрожью, как у струны, готовой лопнуть. — Ты же хотела посмотреть мне в глаза.       Кейтлин осознала, что стоит ближе, чем собиралась. Слишком близко.       Запах Брайер — железа, сырости, дешёвой краски и чего-то прожжённого — ударил в нос. Кейтлин пошатнулась, пальцы на трости побелели.       Она пыталась что-то сказать — хоть слово, хоть звук.       Но язык не слушался.       Губы дрожали.       Голос застрял где-то в груди, как узел, который нельзя развязать.       Силко прищурился.       Он увидел, что она не выдержит ещё секунду.       Что ещё чуть-чуть — и она упадёт на колени, не в знак слабости, а потому что тело больше не выдержит стоять.       Его терпение кончилось.       Силко не ждал. Резко схватил Брайер за шиворот, пальцы впились в ткань её футболки, и одним движением прижал к холодной старой стене. Рамка разбилась от удара лицом, осколки впились в ее кожу, часть осыпалась на пол, но это его не волновало — только взгляд, полный решимости.       Первый удар кулаком по лицу — и кровь брызнула на пол, красные капли разлетелись по серому ламинату, скатываясь в лужицы, смешиваясь с пылью.       Второй удар — щека Брайер смялась, и тонкая сетка капилляров взорвалась красным.       Третий — почти беззвучный, точный, будто он повторял его для себя, чтобы почувствовать тяжесть контроля.       Брайер не сопротивлялась. Только эта чертова улыбка — такая неподатливая, такая безумная — не сходила с её лица. Казалось, она почти смеялась, когда Силко швырнул её к ногам Кейтлин. Треск ударов обуви о пол, скользкая кровь под пальцами, запах железа — и тишина вокруг, будто сама комната замерла, ожидая следующего движения.       Он прижал её ногой к полу, как будто пытаясь вдавить в холодный пол не только тело, но и всю её наглую сущность. Подхватив за волосы, поднял голову, заставляя Брайер смотреть прямо на Кейтлин. Кровь стекала по её лицу, смешиваясь с потом, осколками и грязью. Глаз покраснел, нос кривился от ударов, дыхание было прерывистым и свистящим, но она продолжала ухмыляться — даже через боль и страдание, наслаждаясь этим кошмаром.       Силко скользнул взглядом по Кейтлин. Голос был низким и ровным, но в каждом слове слышался лед:       — Теперь эта шавка просто побитая сука. И не больше.       Кейтлин, всё ещё ошарашенная, медленно шагнула назад. Внутри у неё скручивало что-то болезненное, но глаза её не отрывались от Брайер. Шепотом, тихо, словно пытаясь удержать контроль над собой, сказала:       — Брайер… ты должна… на вопросы ответить. Про Нолан. Где она?       Силко встряхнул Брайер, пнул ботинком, снова поднял за волосы, и его голос зазвучал так, будто он находится внутри головы и кричит там:       — Отвечай!       Брайер усмехнулась, губами, со стекающей по ним кровью, чуть дёрнула, глаза сверкнули безумной яростью:       — Мэдди уже знает про всё. А ты, Кейтлин… ты не справишься. Никогда. Будешь жрать землю, искупая свои грехи, и даже это будет мало.       Последний удар головой о пол. Глухой звук эхом разнёсся по комнате.

***

      Кейтлин вышла наружу почти на автопилоте — не помнила, как ноги сделали первый шаг, второй, как дверь тихо щёлкнула за её спиной. Она просто оказалась под блеклым, пыльным светом заунского солнца, которое почти не грело, лишь резало глаза и подчёркивало каждую царапину вокруг, каждую выбоину на стенах, каждый след ржавчины на железных трубах.       Она остановилась.       И внутри что-то треснуло.       Воздух вдруг стал пустым, как будто им дышали до неё сотни умирающих. Он не наполнял лёгкие — проваливался куда-то мимо. Кейтлин раскрыла рот, пытаясь вдохнуть, но вышел лишь короткий, сорванный всхлип. Затем ещё один. А потом дыхание стало частым, рваным — почти шёпотом, почти хрипом.       Трость выскользнула из ладони и звякнула о камни — звук был такой отчётливый, будто мир специально усилил его, чтобы подчеркнуть её слабость.       Её качнуло, и она едва удержалась, чтобы не рухнуть прямо лицом вниз. Скамейка — ржавая, покосившаяся, с облупленной краской — стала единственным спасением. Она плюхнулась на самый край, будто ноги больше не принадлежали ей.       Силко вышел следом.       Шёл медленно, ровно, но взгляд его не был спокойным. Он видел, как она дрожит. Даже издалека это было заметно — тонкая вибрация по плечам, мелкие подрагивания пальцев, короткие судорожные попытки вдохнуть.       Он не любил такое.       Не любил чужие эмоции, чужую истеричность, чужие сломанные ребра психики, которые начинали лезть наружу.       Но сейчас даже он понимал: она трещит по швам.       Кейтлин наклонилась вперёд, будто пыталась свернуться в крошечную точку, и хваталась за воздух, который ускользал из её горла. Ей не хватало силы даже на то, чтобы закрыть рот. Губы дрожали. Горло сводило судорогой.       Паника поднималась из груди, как холодная вода, заполняя лёгкие.       Район вокруг был мёртв — пара бродяг промелькнули тенями и исчезли, дома полуразрушены, окна выбиты, трубы свистят от перепадов давления. Никто не смотрел. Никому не было дела.       Хорошо. Чёртовски хорошо.       Кейтлин не выдержала и сползла на асфальт — колени подломились, правая рука дрожащая, левая, в ортезе, бесполезно висела. Она откинула голову назад, ловя воздух подбородком, шеей, кожей — будто так можно было вдохнуть хоть чуть-чуть больше.       Но новый приступ кашля согнул её пополам.       Силко тихо фыркнул — раздражённо, но не зло.       Сел на скамейку.       Она будто бы его не замечала, или боялась замечать.       Он смотрел на неё — на то, как она трясётся всем телом, как пальцы пытаются вцепиться в землю, словно та могла удержать её от падения куда-то глубже.       — Ты теряешь хватку, — произнёс он ровно, почти лениво, словно комментировал состояние старой машины, а не человека.       Кейтлин не повернула головы. Даже не моргнула. Только сильнее втянула воздух, словно пыталась прожить хотя бы этот один вдох.       Он закатил глаза — демонстративно.       И, с недовольством, но без колебаний, опустился на землю рядом.       Его пальцы, хоть и с тенью брезгливости, уверенно ухватили её за плечи и осторожно подтянули ближе. Это было не мягкое утешение — нет, скорее резкое, почти грубое, но всё же… поддержка.       И Кейтлин рухнула в него, как будто всё это время удерживалась только на голой воле, которая закончилась. Уткнулась носом в его футболку — так резко, что тот едва не отшатнулся — и зажмурилась.       Силко поморщился: ткань быстро промокала от её слёз.       Но руку со спины не убрал.       И даже продолжил — аккуратно, чуть механически, но устойчиво — гладить её между лопаток.       Паника постепенно стала рыданиями.       Рыдания — тихими всхлипами.       А потом — почти бесшумным дрожанием.       Как будто она боялась издать хоть звук.       Будто за звук её снова…       Силко не спрашивал.       Он уже понял.       И держал её ровно столько, сколько нужно, чтобы она смогла снова дышать.

***

      Кейтлин очнулась так тихо, будто кто-то осторожно вытащил её из вязкого, тёмного небытия. Некоторое время она просто лежала, не понимая — где, когда, как. Лишь мягкий, знакомый запах дома — чуть кофе, чуть чистого белья и немного сандалового крема, который любила Скай — начал понемногу возвращать ей реальность.       Она лежала на диване. Укутанная в плед. Голова — у Скай на коленях.       Скай сидела, чуть наклонившись, и медленно, плавно проводила пальцами по её волосам — так, как делала это давно, ещё в те первые недели, когда Кейтлин вернулась домой и боялась закрывать глаза в темноте.       Кейтлин попробовала приподняться — едва-едва, на сантиметр, — но Скай быстро шикнула:       — Эй, тихо. Спи дальше. Или хотя бы притворись.       Её голос был мягким, без резкости.       Кейтлин выдохнула, опустив голову обратно на колени, и позволила себе расслабиться под размерными движениями пальцев, перебирающих её волосы.       Левая рука… без ортеза.       Вена на сгибе слегка припухла от свежей инъекции. Значит, ей поставили обезболивающее. Неудивительно, что грудь уже не сжимает той дикой болью.       Тишина была почти священной.       Дом казался слишком спокойным после того, что было. Слишком безопасным. Почти нереальным.       Но живот предательски заурчал. Громко. Так, что в этой тишине звук прозвучал, будто выстрел.       Скай фыркнула.       — Ну всё, — проворчала она, — на этом сеанс сна окончен, ясно же.       — Прости… — выдавила Кейтлин, виновато.       — Ничего, — Скай помогла ей аккуратно подняться. — То, что ты хочешь есть — это подарок судьбы, знаешь ли.       Кейтлин чуть-чуть кивнула, всё ещё хрупкая и слишком тихая.       Вставать без трости было тяжело, но Скай подставила плечо, и они вдвоём потихоньку доковыляли до кухни.       Она усадила Кейтлин на стул и начала разогревать еду — аккуратно, будто боялась лишний раз грохнуть крышкой кастрюли.       Фелиция приготовила всё заранее: суп, овощи, каши… Порции небольшие, врачебные. Скай знала, куда что ставить.       Кейтлин сидела, ссутулившись, взгляд блуждал где-то вдаль — пустой, почти стеклянный.       Скай бросила на неё взгляд.       Оперлась ладонями о столешницу. Немного помолчала.       — Ты вообще… чем думала? — голос не был злым, он был усталым. — Встречаться с Брайер один на один? Не сказав никому?       Кейтлин будто сжалась всем телом.       Плечи поднялись, голова опустилась ниже.       — Я знаю, — продолжила Скай, — что ты мне не обязана отчитываться, куда ходишь и что делаешь. Но… такие встречи… — она замолчала, выдохнула. — Они не проходят бесследно. Никогда.       Она поставила перед Кейтлин тарелку с разогретой едой, кружку горячего чая и рядом таблетки.       — Тебе повезло, что твой… таинственный благодетель… оказался достаточно добрым, чтобы привезти тебя домой. — её губы дёрнулись. — Но ты не можешь быть такой безрассудной.       Кейтлин подняла на неё глаза.       Голубые, уставшие, тяжёлые.       — Я думала… что достаточно прошла сессий с Виего, — тихо пробормотала она.       — Ты и прошла, — мягко кивнула Скай, присев напротив. — Очень много. Но это не отменяет того, что сказать нужно было. Брайер — это… — она поморщилась. — Это даже не человек. Даже связанная — она опаснее большинства свободных.       Кейтлин кивнула коротко, почти незаметно.       — Ты сможешь поговорить с ней…? Я почти не смогла… а ты… Может быть?       — Конечно, Кейт.       Скай улыбнулась ей — лёгко, чуть хулигански.       Потом встала к плите, разбивая яйца на сковородку.       — Кстати, — сказала она, не оборачиваясь, — Стэб прислал пару новых фото в нашу общую группу.       Кейтлин подняла взгляд, подозрительный.       Скай ухмыльнулась.       — Вай… ну, скажем так… чертовски горячая штучка.       Кейтлин покраснела так быстро, будто её облили кипятком.       Скай не выдержала и громко рассмеялась.       Кейтлин уткнулась в тарелку:       — Идите вы все… к чёрту…       — М-м-м, — протянула Скай довольным тоном, — вижу, аппетит возвращается.       И больше ничего не сказала.       А кухня понемногу наполнилась запахом яичницы, тёплого супа       и… немного — запахом жизни, которая медленно возвращалась.

***

      Кейтлин сидела в небольшой комнате борделя, словно в чужой коже. Воздух здесь был тёплым, тяжёлым, пропитанным духами и старыми занавесками, и она ловила себя на том, что просто хочет хоть на минуту выдохнуть. Собраться. Сложить себя обратно по кускам.       Бабетта ходила вокруг неё кругами — осторожно, почти мелкими шагами — явно помня недавние угрозы и вспышку ярости Кейтлин. Но та лишь коротко отмахнулась, проходя мимо, и ушла в свою третью комнату, в ту, где стены были чуть темнее и потише, чем в остальных.       Ортез она так и не сняла — привычная тяжесть на руке напоминала, что тело ещё помнит боль. Трость поставила у кровати. Залезла на матрас, ощущая, как он слегка пружинит под коленями. Лёгкая маска на лице была почти как броня: здесь никто не имел права видеть её настоящее выражение, эту усталость под кожей, изломанность в глазах.       Прошла минута. Тихий стук в дверь.       — Войди, — спокойно, ровно — но эта ровность держалась на тончайшей нити.       Вошла девушка.       В свете красной лампы её костюм блестел, цеплял взгляд своей откровенностью — тонкие полосы ткани, больше намёк, чем одежда. Девушка подошла медленно, почти неслышно. Колени мягко коснулись ковра перед кроватью. Голова опущена, плечи расслаблены — жест абсолютного подчинения, будто выученный дыханием.       Кейтлин смотрела на неё долго.       Слишком долго.       Её правый глаз чуть дёрнулся — усталость, нерв, воспоминание, что-то между.       Она протянула руку и едва, почти нерешительно коснулась мягкой щеки. Кожа у девушки была тёплой, нежной — как у тех, кого ещё жизнь не успела покорёжить. Кейтлин провела пальцами по линии скулы, аккуратно подняла её подбородок.       Большие серые глаза встретились с маской Кейтлин.       На шее — татуировка маленького плюща, будто обещание чего-то живого среди всего этого мёртвого блеска.       Кейтлин прикусила губу. Странное, тихое движение — будто что-то внутри кольнуло.       Её кожа… такая идеальная, будто вырезанная из света. Нечестно.       Кожа Кейтлин больше никогда не будет такой же.       Она откинулась на кровать и жестом пригласила девушку подняться.       Та послушно забралась, стоя на коленях, осторожная, лёгкая.       Кейтлин взялась за пуговицы рубашки и медленно стянула её с себя — движения аккуратные, напряжённые. Девушка помогла, придерживая край, чтобы ортез не зацепился. Кейтлин осталась в простой белой майке, и, протянув рубашку девушке, позволила той накинуть её на себя — ткань смотрелась на девушке неожиданно трогательно. Кейтлин не нуждалась в её наготе.       Кейтлин легла на спину и, не произнося ни слова, пригласила её ближе.       Девушка легла поверх, осторожно, словно боялась сломать. Голова устроилась у неё на плече, одна нога скользнула на её бедро.       И что-то внутри Кейтлин дрогнуло.       Она обняла девушку, прикрыла глаза.       Как же не хватало такого — простого человеческого тепла.       Не страсти. Не игры.       Любви.       Объятий. Чтобы кто-то держал её просто потому, что хочет держать, хочет любить, а не потому что ей нужно за это платить.       Пальцы девушки мягко водили по её животу — не интимно, а успокаивающе, осторожно. Другой рукой она чуть играла с пальцами Кейтлин, застрявшими в ортезе. Кейтлин ответила движением, медленно гладя её по спине — вдоль линии лопаток, чувствуя тепло под ладонью.       Это было нежно… настолько, что внутри что-то болезненно расслабилось.       Почти хрустнуло.       Будто сердце пыталось вспомнить, как это — не дрожать.       И всё же, где-то в глубине, за этими тихими вздохами и мягким соприкосновением тел, всплывало лицо Вай.       Её мягкие черты, живые глаза.       Как хотелось, чтобы это была она…       Но такой роскоши Кейтлин не полагалось.       Не такой, как она — поломанной, израненной, пустой внутри.       Девушка чуть пошевелилась и мягко поцеловала её в плечо — осторожно, почти благодарно.       — Госпожа… вы очень красивая.       Кейтлин тихо фыркнула, даже не пытаясь скрыть скепсис.       Ложь. Или работа. Или и то, и другое.       Но она позволила словам звучать.       Позволила мягким пальцам поглаживать её руку.       Позволила себе замереть на несколько секунд в этом тепле, в этой иллюзии простоты.       Даже если где-то глубоко-глубоко       ей всё ещё хотелось       чтобы это была Вай.

***

      Кейтлин сидела, наклонившись вперёд, пальцы вцепились в край стола так, будто дерево могло удержать её от очередного падения в ту внутреннюю пропасть, куда она скатывалась каждый раз, стоит лишь прикрыть глаза. Солнечный свет барабанил в окна, но она не чувствовала тепла — только холодную тяжесть под рёбрами, тяжесть, которая давила изнутри, как каменная глыба.       Мысли крутились по кругу, как безжалостный хоровод: одна сцена сменяла другую, не давая ни секунды тишины.       Брайер.       Сначала появлялось её лицо — резкое, угловатое, как вырубленное из камня.       Глаза, лишённые теплоты.       Улыбка, похожая на порез.       Пальцы — хищные, сильные, вечно пахнущие кожей, пылью и чем-то металлическим.       Звук её шагов…       О, этот звук.       Сухой, тяжёлый, размеренный, как удары сердца зверя, выжидающего момент для прыжка.       От одного этого стука по каменным плитам у Кейтлин тогда перехватывало дыхание.       И её появление всегда сопровождалось резким запахом сырости, ржавчины и свечного дыма.       Плен.       Камера, где стены «дышали» вместе с ней — тяжело, влажно, как будто в них жили тени.       Глухие стены, пропитанные криками предыдущих жертв.       Капли воды падали с одинаковой частотой — так ритмично, что можно было сойти с ума.       Брайер подходила.       Наклонялась.       Её холодное дыхание касалось уха — и Кейтлин каждый раз вздрагивала.       Три месяца.       Три бесконечных, изломанных, жадно пожирающих время месяца.       Когда спасатели ворвались, когда двери разлетелись, а огонь вспыхнул на артериях коридора, Кейтлин лежала на каменном полу и слышала только звук собственного сердца.       Слишком громкий.       Слишком живой.       Она не сразу поняла, что это не очередные шаги беды — это пришли за ней.       Потом было отчуждённое тепло рук, которые поднимали её на носилки.       Запах пороха.       Голоса — грубые, торопливые, но живые.       Солдат, который накрыл её одеялом, дрожал от напряжения.       Она помнит его тень.       Тень, которая дрожала вместе с ним.       Когда её уже вынесли наружу, когда дым от горевших коридоров смешался с холодным воздухом рассвета, ей сказали:       «Черная Роза сбежала. Эти крысы исчезли.»       Все исчезли.       Кроме Брайер.       Но и её уже «нет».       Так сказал Маркус — уверенно, спокойно, почти ласково, как отец ребёнку, который боится темноты.       Он сел рядом.       Сложил руки на коленях.       Смотрел прямо в глаза — так, будто хотел внушить правду одной лишь уверенностью.       «Мы её казнили. Лично убедился. Брайер мертва.»       Кейтлин поверила не ему — она поверила в облегчение, которое эти слова должны были принести.       Поверила, потому что иначе не выдержала бы.       Но теперь…       Теперь она знала, что Маркус лгал.       Лгал системно, красиво, точно, как всегда.       Маркус не просто предал — он управлял её жизнью как марионеткой.       Он подделывал распоряжения Совета.       Принуждал её к тем «служебным отношениям» с Мэдди Нолан.       Говорил: так надо.       Говорил: это ради дела.       Говорил: ты борешься за мир.       А когда Мэдди якобы умерла, Маркус запретил говорить об этом.       Похоронил правду — и вместе с ней половину жизни Кейтлин.       А после умер сам — оставив за собой клубок лжи, который теперь затягивался вокруг её горла.       И что теперь?       Теперь Мэдди не просто жива — она ведёт восстание.       Её голос звучит в каждом слухе, в каждом шорохе ночного Ноксуса, куда та перебралась из Зауна.       Её люди двигаются быстро, тихо, уверенно.       Брайер — тоже жива.       Свободна.       И, чёрт возьми, смотрит на Кейтлин так, будто та — очередная строка в её извращённом дневнике грехов.       А ещё есть Шула.       Липкая, как ядовитый туман.       И братья Барн — двое здоровяков с ненавистью в глазах настолько яркой, что она будто бы светилась.       Они презирали семью Кейтлин за старые истории, за политические решения, за то, что Кираман стали символом мира.       А им нужен был хаос.       Грязь.       Кровь.       Они давили не кулаками — а влиянием.       Словами.       Связями.       Доклад за докладом.       Каплей за каплей.       Медленно превращая её карьеру в вязкое болото.       Сейчас — она вне Совета.       Сейчас — они выиграли раунд.       Но лишь раунд.       Кейтлин втянула воздух глубже, плечи дрогнули.       Мир вокруг начал медленно обретать очертания.       Она вернётся.       В Совет.       В игру.       В войну.       Она вернётся — и никто уже не спрячет от неё правду.       Ни Брайер, ни Мэдди, ни призраки прошлого, ни шакалы, что пытаются её придавить.       Потому что всё, что начиналось как кошмар…       Теперь превращалось в охоту.       И Кейтлин Кирамман знала, кого именно она будет искать первой.

***

Вайолет

      Жара будто висела в воздухе липкой плёнкой — густой, тугой, тяжёлой. Утро ещё толком не успело начаться, а солнце уже лезло в глаза, щурило их до боли. Лагерь медленно просыпался: где-то скрипели ржавые ворота, где-то перекликались солдаты, кашляли, матерились, двигались, словно старый механизм, который пришлось завести слишком рано.       Вай стояла в самом краю этого хаоса — на потрескавшейся бетонной полосе, по которой ходили грузовики. Форменная рубашка прилипала к лопаткам. Под воротником зудела пыль. Автомат за спиной тянул вниз, будто весил тонну.       У ног сиротливо стоял рюкзак — тёмный, перетянутый ремнями, тяжёлый, как воспоминания.       Эмили сидела рядом на корточках, почти зарывшись лицом в ладони. Её волосы слиплись от пота, глаза еле открывались.       — Меня… буквально… тошнит от жизни, — пробормотала она, — поднять нас до рассвета? Это пытка. Это военная пытка. Я могла писать заметки о моде. О моде. А теперь… — она ткнула пальцем в землю, — я страдаю тут, как раненный жук.       Вай чуть ухмыльнулась — мельком, краем губ, будто улыбка была роскошью, которую тратить неудобно.       — Ты не одна, — ответила она. — Я тоже жалею.       Эмили приподняла голову, прищурилась.       — А? И о чём же? — спросила, уже чувствуя подвох.       Вай поёрзала, словно ей стало душно не от жары — от откровенности.       — По семье скучаю, — призналась с хрипотцой. — По сестре. По… маме.       Эмили замолчала, оценила, как честно это прозвучало. И как неловко.       Потом хищно, лениво улыбнулась:       — А ещё, держу пари… скучаешь по своей невероятной, убийственно правильной Кирамман?       Вай — вспыхнула.       Просто вспыхнула, будто кто-то поднёс спичку к сухой траве.       Она моментально отвела взгляд на горизонт — туда, где солнце разливалось над хребтом домов.       — Эмили…       — Ну-ну, — протянула та. — Я всё поняла.       Но их разговор оборвался.       Из-за тента медпункта вышли двое мужчин — шаги тяжёлые, уверенные, будто каждый шаг — команда.       Капитан шёл первым.       Ростом почти с шкаф, толстая шея, кулак величиной с две гранаты.       Форма сидела на нём натянуто, под мышками мокрые пятна, воротник тёмный от пота. От него шёл густой запах сырой ткани, человеческого жира и прокисшего табака.       Вай едва удержалась, чтобы не скривиться.       За ним — сержант.       Помоложе, легче на ноги, в глазах — живой свет.       Как он дружил с капитаном, было чудом, но война соединяла странных людей.       Вай и Эмили вскочили, будто по струне.       Спины выпрямились.       Ладони резко подлетели к виску.       Капитан медленно обвёл их взглядом, как будто выбирал, что именно в них ему не нравится больше всего.       Задержал глаза на Эмили.       Губы скривились.       — Таким, как вы, — процедил он сквозь зубы, — стоит сосредоточиться на настоящей работе. А не на выдуманных подвигах своих подружек.       Слова упали тяжело, будто камень.       И тут же всё вокруг будто затихло.       Эмили выдохнула коротко, сжала руки в кулаки.       Но Вай…       Вай застыла.       Не моргнула.       Глаза сузились едва заметно — как у зверя, которому перешли дорогу.       Сержант кашлянул, неловко улыбнулся, пытаясь разрядить тишину:       — Чтобы придумывать подвиги, капитан, надо хотя бы иметь представление, о чём их придумывать. Так что… опыт им в любом случае пригодится.       Капитан фыркнул. Плюнул в песок — тяжело, с презрением.       — Двигаться. Строители ждут.       Он повернулся и пошёл, уводя за собой запах пота и грубости.       Вай смотрела ему вслед.       Медленно, ровно, без единого моргания.       И внутри неё поднималось что-то почти горячее, почти обжигающее — тихая злость. Глухая. Прямая. Честная.       Потому что капитан мог считать себя кем угодно.       Мог смотреть сверху вниз.       Мог плевать в землю и язвить.       Но одно Вай знала точно:       Кейтлин не выдумывала.       Никогда.

***

      Жара внутри джипа стояла такая, будто они ехали не по сухой ноксианской дороге, а по раскалённому железу, и каждый вдох был горьким от пыли. Сержант, вечный оптимист в запылённой форме и с измятыми рукавами, наконец поймал волну на старом радио — и динамики ожили. Глухо, с шипением, но настойчиво. Ноксианская музыка — ритмичная, грубая, хриплая — разлилась по салону, будто кто-то открыл окно в другой мир.       Пели о работе.       О дороге.       О людях, которые ещё живы и чего-то хотят, пока страна стоит в руинах.       Иногда среди мелодии прорывались фразы на ноксианском — резкие, как крики в холодном утре. Кто-то там, далеко, по ту сторону радиоволны, продолжал жить свою жизнь, искать заработок, ругаться, смеяться… и радио, чёрт побери, всё ещё работало.       Эмили уже почти лежала вперёд лицом, пристёгнутая, но вырубленная наполовину. Волосы падали ей на щёку, солнце через грязное стекло касалось их золотистыми полосами. Она бурчала что-то про сон, про то, что ненавидит подъёмы до рассвета, про то, что вообще пошло не так в её жизни, если она сейчас сидит в джипе под ноксианские песни. Сержант ухмылялся и тихонько отбивал ритм по рулю — пальцы у него двигались уверенно, будто он когда-то давно учился этому, но забыл сказать.       А Вай…       Вай сидела прямо за ними, привалившись плечом к окну, и смотрела куда-то в сторону горизонта, где солнце превращало пыль в золотой туман. Она не слушала музыку — только краешком сознания ловила мелодию, как человек, который ушёл слишком глубоко в свои мысли, чтобы вернуться.       Пилтовер.       Всё время возвращалось туда.       Как будто в груди у неё сидела маленькая стрелка компаса, и показывала она только в одну сторону — на кристальные башни, на прохладные мраморные залы, на знакомые голоса.       И на Кейтлин.       Чёрт.       Неужели правда так скучала?       Настолько, что недавняя ярость рвала её до сих пор изнутри, как собака, сорвавшаяся с цепи?       Потому что это не было похоже на неё.       Совсем.       Обычная Вай — это комочек сомнений, нервов и неловкости.       Честная такая, совершенно необработанная неуверенность.       Она сама знала, кто она есть:       идиотка,       незрелая,       вечно запутанная в своих мыслях и реакциях,       и вообще абсолютно не готовая к взрослой жизни.       Пока другие воевали, она сидела дома, в Зауне. Училась. Писала курсовые, спорила с преподавателями, таскала учебники. А война была где-то за стенами. И проникла внутрь только один раз — когда отец не вернулся.       Это был шрам, который не зарастал. Потому что с ним Вай была ближе, чем с матерью.       Мама тогда держалась изо всех сил — худела на глазах, молчала часами, но держалась. На работе у Кирамман, возле Кассандры, возле Паудер. А Вай…       Вай ушла в себя.       В свои тетради, свои конспекты, свои странные попытки быть взрослой.       У неё были знакомые, но друзей не было — слишком трудно было говорить, слишком странно понимать, что сказать «правильно».       Смешно же: будущий политик, который не понимает, как работает разговор.       Который не ловит тон.       Который не может собрать мысль в предложение без того, чтобы оно не развалилось на полпути.       Последние месяцы что-то изменилось.       Казалось — чуть легче дышать, чуть проще говорить, чуть меньше страха смотреть в глаза.       И всё — благодаря Кейтлин.       Кейтлин была уверенность.       Холодная, чистая, как точный выстрел.       Она умела держать спину прямо, голос ровным, а взгляд твёрдым — и от этого внутри у Вай становилось спокойнее.       Её уверенность как будто медленно перетекала в Вай.       Капля за каплей.       Тихо.       Но слишком медленно, чтобы сразу спасать.       А неуверенность Вай была такой плотной, что пробить её казалось невозможным.       Она позволяла на себя влиять.       Слишком легко.       Слишком податливо.       Как будто у неё не было своего центра тяжести — только внешние.       Внутри что-то чуть сместилось.       Едва заметно.       Как если бы впервые какая-то маленькая, глубинная шестерёнка повернулась сама по себе.       Она начала думать.       По-настоящему.       Не как кто-то, за кого уже решили, а как сама.       Немного.       Чуть-чуть.

***

      Вай сидела за старым металлическим столом, который шатался при каждом её движении — будто сам протестовал против того, что на него снова сваливают грязную работу войны. На листах — пожелтевшая бумага, края помяты, углы порваны. Следы чьих-то пальцев, пыли, жизни. Документы пахли сыростью, чернилами… и чем-то, от чего внутри холодело.       Клички.       Даты.       Короткие биографии.       Смерти.       Много смертей.       Вай водила пальцем по списку, и буквы расплывались от того, что она слишком долго на них смотрела. Пальцы её были чуть дрожащими, хотя она пыталась этого не замечать. Её накрыло тяжёлым ощущением, будто каждое имя — камень, который кидают ей на спину.       Бунтовщики.       Группировки.       Их требования.       Чёрт… требования.       Когда Вай дошла до строки «отдать Кейтлин Кирамман», внутри резко что-то провалилось — холодно, мерзко, как будто кто-то вырвал кусок почвы у неё под ногами.       Да, она понимала, почему часть людей ненавидела Кейтлин. Особенно те, кто боготворил Амбессу. Но… Господи, Кейтлин убила её не потому, что хотела власти. А потому что если бы Амбесса жила хоть ещё неделю, кровь текла бы по улицам Пилтовера реками. Та вела войну так, как режут гнилой фрукт: яростно, с хрустом, не глядя на последствия. Почти пять лет ада. И Кейтлин поставила точку.       Смерть, которая спасла тысячи.       Но кому-то это не объяснишь.       Некоторые выбирают ненавидеть — это проще, чем думать.       Вай почувствовала тепло дыхания Эмили у себя над плечом — та тоже читала через неё, почти касаясь щекой её виска. Эмили хмурилась, язык покусывала от напряжения. На секунду они обе замерли над одним и тем же словом: «требования».       Оно будто давило.       Капитан сидел сбоку, раскинувшись на стуле, как огромный двуногий хряк, которому тесно в человеческой форме. Его рубаха была расстёгнута, подмышки влажные, а от тела шёл такой тяжёлый, плотный запах пота, что казалось, воздух можно резать ножом.       И поверх всего — его чёртов дым.       Сигара торчала из его рта, как гвоздь, который никто не удосужился вытащить. Густые клубы дыма поднимались под потолок, цеплялись за лампу и медленно оседали вниз, прямо на лица.       Вай дышала коротко, осторожно — иначе её бы стошнило.       Кто вообще курит в помещении?       А.       Те, кому плевать.       На всех.       Капитан рычал низким, раздражённым голосом:       — Я вам так скажу… с этими бунтовщиками надо по-простому. Силой. Расстрелять десяток — остальные поумнеют.       Он сплюнул на пол — густо, тяжело.       Сержант у стены вздохнул — устало, почти обречённо.       — Грейсон лучше понимает этих людей, — сказал он тихо. — Она с ними всю жизнь рядом работала. Знает их страхи, их характер. И наверняка знает, что делать.       Капитан прорычал, отмахиваясь:       — Да перестань. Ещё чуть-чуть — и молиться на свою Грейсон начнёшь.       Сержант вспыхнул, лицо покраснело, но он упрямо отвернулся, делая вид, что его это не задело. Поджал губы, собрался.       — Есть приказ. Мы должны попробовать переговоры. Если провалится — да, перейдём к силе. Но сперва… — он посмотрел на Вай и Эмили. — Они справятся.       Капитан засмеялся. Глухо, грязно, как человек, которому плевать, кого ранить.       — С этими двумя? — Он ткнул сигарой в их сторону. — Да они слова «переговоры» выговорить не успеют, как их уже в плен уведут. Или в яму сбросят.       Сержант бросил на него долгий, тягучий взгляд.       — Остынь. Ты забываешь, что они здесь не потому, что опытные. А потому что учатся. И… — он чуть улыбнулся — …учатся быстро.       Капитан закатил глаза, проворчав что-то невнятное и крайне нелестное.       Вай снова опустила взгляд в документы, пытаясь отгородиться страницами от вони, громких голосов и той мерзкой строки — «выдать голову».       Эмили наклонилась ближе, почти касаясь губами её уха. Голос у неё был тихий такой, тёплый, почти успокаивающий:       — Он невоспитанная обезьяна. Сигара ему вместо мозгов.       Уголок губ Вай дёрнулся.       Хмыкнула.       Очень тихо.

***

      Ночь в южном секторе лежала на земле тяжёлым чёрным покрывалом — не тем мягким, что бывает в мирных городах, а грубым, пыльным, пропахшим гарью и несбывшимися надеждами. Воздух дрожал от сырости и старого дыма, будто весь район всё ещё тлел изнутри, не решаясь окончательно погаснуть.       Вай сидела на деревянном ящике, что служил ей стулом на дежурстве. Под ногами — грязное, иссечённое колеями покрытие, где местами собиралась мутная вода; в отражении колыхались огни сторожевой вышки, как будто им тоже было не по себе. Спина болела от долгого сидения, но она не двигалась — слишком боялась случайно разбудить кого-нибудь из уставших мирных, что располагались неподалёку прямо на земле, под кусками ткани и рваных палаток.       Вай всматривалась в улицу, которую освещал один-единственный прожектор. Свет падал ломаными пятнами, задерживаясь на разрушенных стенах, сорванных вывесках, разбитых стеклянных дверях. Район когда-то был центральным — здесь стояли дома богатых ноксианских семей, гордость архитекторов, квартал высшей власти… А теперь — язва.       На обломках колонн сидели дети.       Совсем маленькие.       Глаза огромные, тёмные, будто в них поселилась ночь, которая никогда не кончится.       Они вздрагивали каждый раз, когда мимо проходил солдат, сжимались, будто готовились к удару. Некоторые прятались за бочками, за пустыми ящиками, за собственными худыми руками.       Вай сглотнула, горло сжалось.       Чуть дальше, у костра, женщина с перебинтованной рукой раскачивала на коленях младенца. Пелёнка была грязной, с дырками, а лицо женщины — измученным до прозрачности. Рядом старик на костыле пытался поднять мешок, но не мог — и никто не помогал.       И это — самый болезненный момент.       Солдаты стояли в десяти шагах, переговаривались, что-то жуя и смеясь. Один ковырялся в зубах ножом. Другой лениво перелистывал журнал. Третий выпивал из металлической фляги, запах спирта тянулся до самой Вай.       Чуть дальше двое бойцов сидели на заваленной стене, пили, не скрываясь, тянули из фляг, перебрасывались шуточками. Одна шутка прозвучала так громко — с непристойным намёком о голодных девушках Ноксуса, — что девочка-подросток, проходившая мимо, выронила ведро. Вода разлилась темным пятном, а она — дрожащими пальцами, почти вслепую — пыталась поймать хоть немного воды ведром, не смея поднять глаза.       Потом один из солдат — высокий, сутулый — выпустил облако дыма прямо на ребёнка лет восьми, который старался перетащить дощечку. Мальчик закашлялся так сильно, что упал на колени. Солдат лишь фыркнул.       У Вай дернулась рука.       — Что здесь… вообще происходит? — выдохнула она тихо, не к кому конкретно, будто сама ночь могла дать ей ответ.       Она смотрела и не понимала.       Почему в секторе нет распределения людей?       Почему старики и инвалиды таскают материалы, тогда как подготовленные солдаты сидят и ленятся?       Почему дети работают?       Почему никто не защищает, а только давит?       Почему мир, о котором так громко кричали, выглядит хуже, чем война?       Тяжёлое чувство расползалось по груди.       Вай провела ладонью по лицу, выдохнула.       Шум шагов, которые эхом раскатывались по узкой улице, рёва старой, скрипучей телеги, плач ребёнка, тихие стоны тех, кто спал вполсилы — всё это перемешивалось в один мутный, вязкий коктейль, от которого хотелось выть.       Вай знала, что должна быть хладнокровной.       Что солдаты должны соблюдать порядок.       Что стройка — важна.       Но глядя на всё это —       на то, как «порядок» давил слабых,       как «восстановление» оборачивалось эксплуатацией,       как «солдаты» вели себя хуже мародёров…       Вай чувствовала, что что-то в ней трескается.       И эта трещина росла.       Росла с каждым плачем.       С каждым криком.       С каждым солдатским смешком.       Она сидела на ночном дежурстве, но ощущала, что стережёт не сектор.       Она стережёт собственное терпение.       Ещё чуть-чуть — и оно сорвётся, как перетянутый ремень.       Шорох подошв выбрался из тьмы, как чужой вздох.       Вай сначала подумала, что это очередной патруль, — уже собралась встать, вытягиваясь по уставу, — но увидела знакомый силуэт.       Сержант.       Тяжёлые шаги, прямой взгляд, плечи немного покатые от усталости, а не от страха.       Она поднялась, но он коротко, почти лениво, махнул рукой:       «Сиди.»       И Вай послушалась — даже не поняла почему. Просто в этом жесте было больше уверенности, чем у половины офицеров, что она встречала.       Сержант сел рядом, опёрся локтями на колени. Достал измятую пачку, вытянул сигарету и, не глядя, протянул её Вай.       — Куришь?       Она молча покачала головой.       Он хмыкнул — так, будто услышал подтверждение давно понятной истины:       — И правильно. Если хочешь дымить чем-то на самом деле нормальным — это дорого. Всё остальное… — он оглянулся на полутёмный сектор, — сделано из говна и палок.       Он прикурил. Кончик сигареты вспыхнул тёплым оранжевым огоньком — почти домашним, почти уютным, странно живым среди общей мертвенной атмосферы вокруг.       Они посидели молча.       Просто смотрели.       На детей, которые засыпали, прислонившись к ржавым трубам.       На стариков, волочащих самодельные тележки.       На солдат, ржущих возле бочки с самогоном.       На улицу, где здравый смысл умер раньше, чем началась война.       Сержант косился на Вай — не грубо, не навязчиво. Скорее… изучающе.       Как человек, который видел слишком много и слишком быстро умеет распознавать чужую злость.       Он вздохнул — тяжело, старше своих лет.       — Всем плевать.       Вай повернула голову, не понимая, о ком он.       Он кивнул подбородком на хаос вокруг:       — На всё это. На них. На то, что тут творится. Плевать.       Она поджала губы.       Она уже поняла это.       Но услышать так прямо… больно.       Сержант щурился сквозь дым, глядя на солдат, которые пинали пустую банку, как игрушку.       — Солдаты… — он покачал головой, — слишком любят власть. Потому что сами по себе слабы. Мозгов мало — вот и режут тех, кто слабее.       Он сплюнул.       — Не понимают, что виноваты не эти люди. Виновато руководство.       Пауза.       Тягучая, как ночь.       — Да никого это не волнует, — продолжил он. — Эти люди… — он кивнул на ноксианцев, — для Пилтовера и Зауна никто. Неживые счета. Статистика с ногами.       Вай опустила голову.       Прядь упала на глаза, и она не стала её убирать.       — Салдаты распоясались. Им нужна сильная рука, правила, дисциплина. Но победа — убила это в них. Остатки мужества, человечности.       Сержант глубоко затянулся, выдохнул медленно, будто отпускал что-то тяжёлое в каждом клубе дыма.       — Солдатам нужен авторитет, — сказал он тихо. — Настоящий.       Он посмотрел вдаль.       — Но такие либо умерли в этой чёртовой войне… либо сидят в совете. А точнее… пока у себя дома.       Вай поняла намёк сразу.       Кейтлин.       Она посмотрела на свои ботинки, потёртые, в трещинах.       — Совет… ведь присылает сюда людей, — тихо сказала она. — Я… я была на заседаниях.       Прикусила губу.       — Там почти всегда говорят только о хорошем. Если не считать бунтов…       Сержант засмеялся — тихо, будто недоверие само вырвалось наружу.       — Совет потерял силу, девчонка. Потерял, когда убили Тобиаса, Кассандру, Хоскела и Болбока.       Он ткнул сигаретой в воздух, как указкой.       — Вот они что-то могли. Хотели. Двигали.       Он снова затянулся.       — Джейс нормальный парень, — сказал задумчиво, — но он больше по технике, по железу. Ему бы оружие ковырять, а не людей.       — Мэл? — он усмехнулся. — Без Кассандры она как пустой кокон. Летает вокруг советских стульев, но себя она пока не нашла. Но может мало времени прошло.       — Севика… — он хмыкнул. — Она бы всех тут нахрен перестреляла. Без разбора. И наверно всё же смогла бы так навести порядок.       Вай моргнула, спрашивая:       — А Сало? Шула?       Он посмотрел на неё так, будто впервые увидел.       — Сало? — фыркнул. — Очередной говорун. Красиво болтает, бумажки читает, а делать — не делает. Ноль. Уверен, он говорит только если его заставят выступить перед журналистами.       — А Шула… — сержант сморщился, как будто вспомнил что-то мерзкое. — Мразь. Испортила отношения с половиной союзников за месяц. Пока Кассандра и Тобиас все больницы прошли, пытаясь дочь свою вылечить… эта стерва подливала бензин в костёр. Но понимают это слишком мало людей.       Он поднял голову к небу — там не было звёзд, только серые тучи.       — По уму, — сказал он глухо, — нужен новый совет. Тот, кому не плевать. Тот, кто о людях думать будет, а не о бабле и бумажных титулочках.       Вай чуть кивнула.       Сержант смотрел на Вай с какой-то усталой, сухой мудростью, которую не вычитали из книг — её выкуривали вместе с дешевым табаком, выцарапывали ногтями из обломков городов, выносили из окопов на плечах друзей.       Он усмехнулся — коротко, хрипло, будто это не была улыбка, а просто небольшой сбой в его выдохе.       — Всё это… — он кивнул на южный сектор, на полупустые улицы, на детей, которые боялись тени солдата, — почти неизбежно. После войны так всегда. Свобода ударяет в голову сильнее алкоголя. Те, кто убивал каждый день, не могут сразу перестроиться. Те, кто сидел в плену, теперь ломают мир вокруг, пытаясь хоть как-то склеить себя.       Он говорил ровно, без пафоса, будто просто констатировал температуру воздуха.       — У половины личного состава поехала кукуха, — продолжил он, так буднично, будто обсуждал нехватку патронов. — Стресс, кровь, насилие… у каждого своя трещина. А трещины имеют мерзкую привычку ломать людей полностью.       Он смахнул окурок пальцами.       Жёлтая точка угасла в песке и быстро потухла, будто и не горела.       — Пока они не подлатают экономику, пока не поднимут Пилтовер и Заун хотя бы до прежнего уровня… — он потер подбородок, задумчиво. — Ноксус подождёт. И будет ждать долго. Для верхушки он сейчас — погасшая лампа в дальнем коридоре. Ни тепла, ни свету.       Вай тихо кивнула.       Неуверенно.       Будто слова были тяжёлыми, и соглашаться с ними — почти больно.       — Я просто… — она сглотнула. — Не так себе всё представляла.       Сержант усмехнулся снова — на этот раз мягче.       — А Кирамман разве не посвящала тебя? Она ж наверняка всё знает… или почти всё.       Он на мгновение задумался, глядя куда-то в сторону рухнувшего моста.       — Хотя, если честно… даже Грейсон не всё знает. А она тут живёт больше, чем у себя дома. Только Шула… — он нахмурился, будто вспоминая что-то.       Вай поджала губы, опустила глаза в песок.       — Кейтлин мне мало чего рассказывала, — тихо сказала она. — По крайней мере прямо.       Сержант фыркнул:       — Не удивляет. Кирамман мало кому доверяет.       И вот это — это ударило куда-то глубоко.       Как будто кто-то дотронулся до старого, ещё не зажившего шрама, и шрам резко зажёгся.       Вай чуть дернулась плечом, словно пытаясь сбросить это чувство.       Сержант заметил, выдохнул через нос.       — Не слушай капитана, — сказал он, закрывая глаза. — Он не всегда такой злой.       Вай не удержалась — тихо хмыкнула:       — Неужели?       Сержант улыбнулся — впервые по-настоящему.       Уголки его губ дрогнули, морщины около глаз смягчились.       — Капитан просто сложный. Много пережил. Любит поворчать… иногда слишком громко. Тебе не обязательно его любить. Даже ненавидеть можно. Он выдержит.       Он открыл глаза — тёмные, задумчивые.       — Просто не показывай. По крайней мере пока ты ещё… — он сделал паузу. — Пустое место в этом мире. Не обижайся, это не про душу. Это про власть. А её у тебя нет пока.       Вай нахмурилась. Слова зацепились за мозг, но не обидели — скорее заставили вслушаться.       — А как… стать кем-то? — тихо спросила она. — Если всё время молчать?       Сержант хмыкнул, поднялся.       Спина хрустнула, он потянулся, словно скидывая с мышц сутки усталости.       — Никто не говорит, что надо молчать, — ответил он. — Но слушать — надо. И ждать, пока появится право и возможность говорить громче других. Если… появится.       Он двинулся прочь, шагая медленно, тяжело.       Его ботинки оставляли в песке неровные следы, будто он давил в землю весь накопленный за годы груз.       Вай осталась одна.       Сидела.       Смотрела на тёмный сектор, на детей, на руины, на то, что когда-то было городом, а теперь — лишь попыткой выжить.       Ладно…       Ладно.       Она, кажется, поняла.

***

      Всё, что Вай переняла от Стэба — друга, мучителя, наставника и, по совместительству, самого свирепо-педантичного лейтенанта на этой стороне Ноксуса — приросло к ней так же основательно, как пыль к их сапогам. Он гонял новобранцев месяц, не делая скидок ни на неопытность, ни на скромность, ни на нервную улыбку, появляющуюся каждый раз, когда кто-то думал, что делает что-то не так (а она так думала почти всегда).       Стэб учил жёстко, но по-настоящему.       Утренние спринты до потемнения в глазах. Отжимания в песке, который лип ко лбу, к локтям, к горлу. Удары по старому мешку, от которых ломило пальцы так, будто их кто-то перетягивал проволокой. И всё это сопровождалось его сухими комментариями вроде:       «Давай, карамельная ты булка, ещё десять. Я знаю, что ты не устала. Ты просто решила умереть, а мне это неудобно — потом отчёты писать».       Полная противоположность её бывшей, мягкой жизни — но странным образом правильная.       Любовь к спорту… это точно была не её история.       Она всю жизнь чувствовала себя неловким изделием, которое на заводе случайно сделали чуть шире и крепче, чем планировали. Небольшой рост, широкие плечи, руки, которые развивались быстрее, чем характер — да, детишки находили сотни способов ткнуть в неё этим.       Стоило ей хоть немного подкачать мышцы — и всё, клички летели как камни.       Она пыталась стать меньше. Нежнее. Прятала плечи под куртками. Опускала голову. Делала вид, что её не существует.       Но сейчас…       Сейчас её тело менялось заново, и впервые в жизни она не хотела скрывать это.       Каждое утро — её собственная маленькая революция.       Она просыпалась ещё до рассвета, когда лагерь только переворачивался на другой бок, а костры тихо хрипели угольками, и выходила бегать.       Воздух в это время был резкий, с металлической ноксианской сухостью, от которой щипало ноздри. Она бежала вокруг лагеря, затем дальше — к скалам, к разрушенным постам, где ветер пах камнем и пеплом. Лёгкие горели, но именно это ощущение и проясняло голову.       Потом — растяжка, отжимания, серия ударов по мешку из мешковины, набитому песком и тряпьём. Пальцы ныли, особенно по утрам, когда кожа чуть трескалась, но это стало… привычным. Почти родным.       Мышцы проступали под кожей — аккуратные, плотные. Плечи стали чуть шире, чем раньше. Спина — сильнее. И впервые Вай ловила себя на том, что не морщится, глядя в мутное зеркало.       Она видела силу, не уродство.       Живую, честную, настоящую силу.       Даже немного красоту — своего, странного рода.       Сегодня был важный день.       Она, Эмили и капитан должны были выдвигаться прямо в центр бунта.       К людям, которые по идее должны были бы слушать, но чаще всего просто убивали и требовали.       К тем, кто считает Пилтовер врагом — и кто требовал, среди прочего, право на саму Кейтлин.       Мысль об этом холодила Вай где-то под ребрами — и подогревала всё то новое, что росло в ней последние дни.       Сержант подготовил их с Эмили так, как мог: терпеливо, почти по-отечески. Любой другой давно бы стукнул их по головам или отвадил от идеи говорить с кем угодно. Но он — нет.       «Между бровями смотри смотри, поняли? Не на лоб. В глаза не пяльтесь — это бесит.»       «Руки ниже. Меньше махай. Ты не на аукционе.»       «Говори медленно. Спокойно. Чётко.»       «Не оправдывайся. Люди жрут слабость.»       «Не улыбайся без нужды — они подумают, что ты издеваешься.»       Он давал им правила, как кирпичики. И они, удивительно для себя, эти кирпичики складывали.       И сегодня…       Да.       Вай чувствовала, что почти готова.       Не уверена — конечно. Но готова.       Чуть-чуть.       Она подтянула ремень, поправила перчатки, почувствовала, как под кожей вздрагивают живые, натренированные мышцы.       И выдохнула.       Ну… давай, Вай. Пора.

***

      Они подошли к лагерю пешком, хотя последнюю часть пути могли бы проехать. Но капитан настоял остановиться подальше — «чтобы не светиться слишком рано». Потому они шли через низкий кустарник, по сухой земле, усыпанной острыми, ломкими ветками, что хрустели под ногами. Воздух дрожал от жары, пах выжженной травой, старыми кострами и той настороженной тишиной, что водится только у мест, где люди живут на грани войны.       Позади торчал их уазик — пыльный, весь в царапинах, с висящей фарой и пульсовым ритмом металлического дребезга, который, казалось, слышался даже на расстоянии.       Сержант, сидевший за рулём всю дорогу, выглядел так, будто с него счистили все слои привычной иронии. Он стоял рядом с машиной — ровный, сосредоточенный, взгляд острый, как нож. Он молчал, но в его молчании было больше смысла, чем в целой лекции: что-то вроде держитесь, и пусть всё обойдётся.       Он помогал им готовиться к переговорам с почти отеческой внимательностью.       Проверил Эмили бронежилет, натянул ремни, провёл пальцами по пластине, будто пытаясь почувствовать трещину, если она вдруг есть. Затем наклонился, проверил, плотно ли сидит нож в ножнах и в самоге, сделал маленькое «угу», показывая, что порядок.       Когда подошла очередь Вай, он стал ещё аккуратнее.       Подтянул ремни на её бронежилете так, чтобы тот не натирал, не болтался.       Постучал по её пластине пальцами — легонько, но профессионально, проверяя звучание.       Потом, задумавшись, переставил её нож чуть ближе, чтобы не мешал шагу.       — Их требование: обе стороны без автоматов, — напомнил он. Глухо, без привычного веселья.       Вай впервые увидела в его глазах стандартную тревогу — та, что появляется, когда понимаешь, что дело правда серьёзное.       Капитан почти всё это время ходил кругами, размахивал руками, как человек, которому слова мешают жить внутри него. Он ворчал, что всё это ловушка, что бунтовщики вечно врут, что «сначала улыбаются, а потом — хоп, и ты в земле».       Но когда момент пришёл — настоящий — капитан сбавил тон, посмотрел на Вай и Эмили так, будто они были ему если не родными, то хотя бы важными.       — Просто… не лезьте на рожон, — сказал он, почесав затылок. — Не геройствуйте. Увидите фигню — назад. Ясно?       Это звучало коряво, но искренне.       И Вай почувствовала странное тепло где-то под ребром: впервые капитан выглядел человеком, который умеет беспокоиться о других, даже если ему это не нравится.       Мужчина-проводник вышел к ним почти бесшумно, из тени двух палаток.       Он был высок, худощав, с лицом, укутанным в серую повязку.       Его глаза — тёмные, усталые, глубоко посаженные — смотрели не на лица, а чуть ниже, будто он считывал не выражение, а напряжение в плечах каждого.       Он шагнул вперёд, отодвинул автомат в сторону — жест медленный, уверенный, лишённый резкости. Металл блеснул на солнце, но не угрожающе, скорее — как предупреждение: я держу слово… пока.       — За мной, — сказал он. Его голос будто вибрировал внутри груди, такой низкий, что казалось, он исходит из самой земли.       Автоматы они оставили показательно сержанту: тот повесил их себе на плечи, встал у машины, как часовой, и затаился — тяжёлый, хмурый, чужим не уступит ни шагу.       Они шли за ним по узкой тропе между палатками. Тропа была утоптана, края её были испачканы чёрными, мажущими следами. Воздух был густым, тёплым, с запахом пыли, травы и человеческого пота — запах лагеря, который живёт на пределе, где каждая ночь может стать последней.       Люди вокруг смотрели с разной степенью настороженности.       Кто-то отводил глаза.       Кто-то, наоборот, задерживал взгляд.       У некоторых руки инстинктивно тянулись ближе к ножнам или к скрытым за спиной винтовкам.       И только шаги проводника были уверенными и ровными.       Звуки вокруг будто гасли, когда он проходил мимо.       Главный шатёр изнутри казался ещё больше, чем снаружи.       Свет проникал сквозь маленькие надрезы и дырочки в брезенте узкими лучами — как тонкие, колючие иголки света.       На столах валялись карты: старые, с заломами; новые, напечатанные спешно; какие-то исписанные красным и синим карандашом, кое-где с жирными отметками, явно оставленными пальцами.       Воздух пах остывшим чаем, смолой, старой бумагой и напряжением.       Таким густым напряжением, что оно будто висело под потолком и стекало вниз, оседая на плечах, как пепел.       В центре стояла женщина.       Небольшая.       Аккуратная.       С абсолютно ровной осанкой — словно её позвоночник когда-то выправляли под линейку.       Её волосы…       Рыжие, как пламя.       Собраны в высокий хвост, из которого выбивались небольшие пряди — чуть вьющиеся, но тяжёлые от жары.       Шрам на губе — узкий, диагональный, будто не порез, а память о прошлом укусе жизни.       Она стояла спиной, что-то рассматривая на столе, пальцем водя по карте так аккуратно, будто размечала судьбу не территории, а живых людей.       По бокам стояли двое её охранников — широкие, крепкие, неподвижные, с выражением лиц людей, которые уже слишком много раз видели смерть слишком близко.       Проводник остановился, отступил на шаг, молча обозначив: дальше — вы сами.       Женщина повернулась.       Медленно.       С безмолвной уверенностью того, кто привык, что её взгляд встречают с уважением или страхом.       И когда её глаза коснулись Вай…       Вай застыла.       Как будто это не женщина, а призрак.       Слишком реальный призрак.       Сердце ухнуло вниз так резко, что дыхание сбилось.       — …Мэдди… Нолан?