Так нечестно! Так нельзя!

      Как же Арсений расстроен. Они миновали уже две игры, впереди ещё шесть, а в банке только сто тысяч рублей. И огорчает Арса больше не сумма выигрыша, а разлом в команде, две стороны конфликта, с которым они должны бороться вместе. Основная задача этого сезона Тейбл Тайм — сплотиться против игры, вчетвером обойти правила, найти лазейки и сразить наповал всех, кто придумывал им развлечения на сегодняшний день. И всё-таки да, спасибо, что день: ночью Арсений бы не выдержал и, ведомый эмоциями и усталостью, сорвался бы точно. В первую очередь, на Антона. Шаст поражает в этом сезоне всё больше и больше — ещё год назад они с ним договорились объединиться в коалицию и идти против всех, помогать друг другу, когда правилами такого не требовалось; а вот сейчас что происходит? Антон отделяется от команды, продолжает гнуть свою палку о несправедливости и честности. «Нельзя так играть», — у Арсения уже галлюцинации! Со всех сторон фантомный Антон кричит, надрываясь, что они поступают неправильно, и это не может не раздражать. Будто они с первого раза не поняли — а они и не поняли, потому что как это «нельзя так играть»? В каком это таком смысле нельзя — игра сложная, на цветовосприятие (а Арсений, как оказалось, не совсем хорошо разбирается в цветах), нужно искать обходные пути в любом случае. А этот берёт и пресекает все возможности на выигрыш.       «Нельзя давать прямые подсказки на номер и букву» — так Арсений и не даёт! По крайней мере прямые. И наезд Антона очень неоправданный. А как он хотел играть? Проиграть на первом круге? Нет, это просто отвратительно! Арсению очень не нравится, как они двигаются, если Антон продолжит ебать им мозги со своей справедливостью, то Арсений сам не выдержит и выебет Антона. По меньшей мере.       Время откровений перед камерой, Арсений выходит из области видимости, присаживается на диван, весь такой напыщенный и в нежелании контактировать с кем-либо (читать: с Антоном). Ногу на ногу закидывает, сучье выражение лица принимает и смотрит куда-то поверх предметов, всем своим видом показывая неприязнь. Игра классная — ему очень понравилось, но ведь суть была в таких подсказках, чтобы остальные понимали, о каком цвете он говорит. «Кремлевская звезда, кошка» — а как ему, блять, ещё объяснить красный, который не отличается от других красных совершенно? Он не умеет играть по-другому! Если так пойдет дальше...       Краем уха Арсений слышит, как кто-то из ребят рассказывает о прошедшей игре на камеру. Арс не пытается вслушаться в текст, ему как-то все равно и на мнение, и на голос за игрока — впервые такое. Раньше ему всегда было важно, чтобы всем нравилось проводить время, чтобы все кайфовали от процесса. Теперь кайфовать не может он сам из-за Антона и его справедливости. Они же договаривались, блин! За день до съёмок, укладываясь спать, они рассуждали о том, как пройдёт сезон, как они будут соревноваться, желали друг другу удачи; Арсений обещал в случае победы отдать выигрыш Антону, потому что ему очень жаль, что тот никак не может выиграть — теперь делиться призом не хочется даже несмотря на общий семейный бюджет, Арсений в случае победы заберёт всё себе и не поделится ни копейкой с Антоном. Это, по крайней мере, будет честно: он старается, он ищет пути к выигрышу и работает в команде, в отличие от Шастуна, ставшего причиной разлома в коллективе.       Арсений губы дует в обиде на Антона, не понимая, что ему не нравится и почему он сравнивает их ход игры с жульничеством, а выигранные деньги — с запахом говна.       «Сам Антон говно, — думает Арсений, ещё раз в голове прокручивая сначала как они едут на одной машине на съёмки и уверяют друг друга в общей победе, а потом как Антон становится тем игроком, который тянет их на дно. — Настоящее слабое звено! А я вот — сильное! Эх, сейчас бы второй сезон «Шоу из шоу»...» Поистине верное сравнение: они всей бригадой отправляются грабить банк, а Антон, выходя из укрытия, шепчется: «Пацаны, а, может, всё-таки не надо?» Нет! Раз собрались грабить банк, так и будут грабить банк и, соответственно, играть до конца с лазейками и внутренними бонусами.       А вообще Арсений в какой-то момент решает, что теперь даже думать об Антоне не хочет, пока он ведёт себя таким образом. Это напоминает ему самое начало их отношений: он тогда тоже, если обижался, то не думал о нем и игнорировал, вынуждая Антона принять свою неправоту. Может быть, это неправильно, Арсений только через несколько лет понимает это, но в такой ситуации, как настигла их сейчас, по-другому выступать не хочется. Антон со своей справедливостью доконал, а «нельзя так делать», словно нож в спину, поражают Арсения каждый раз всё больше и больше. «А как?!» — хочется вспылить, но Арсений держится. Пока держится.       Даже расслабляется спустя пару минут. Не думать об Антоне оказывается достаточно трудным занятием, всё-таки несколько лет крепких отношений дают свои плоды: Антон — уже привычка, он постоянно в мыслях Арсения, потому что тот всё-таки впустил его в свой внутренний мир (во всех смыслах, однако, но сейчас не об этом), познакомил с удивительной планетой, и Шаст теперь ни в коем случае не планирует съезжать оттуда; — но Арсений справляется. Для этого достаточно просто держать планку, делать вид, что всё в порядке и периодически нагибаться к столику с едой, вытаскивая из общих тарелок кусочки сыра-косички.       Димка все ведёт речь о компромиссах — единственное, что выцепляется из его монолога, — и Арсений уже представляет лица бедных монтажёров, когда им придётся всё это подрезать до подобающего размера. А то, если выпуск будет идти два часа и половину этого времени они только делятся впечатлениями, кто же такое выпустит в сеть? Тогда это уже подкаст, получается, а не пятый юбилейный сезон Тейбл Тайм. К слову, наверное, их с Антоном фразочки друг другу и вот этот глупый флирт тоже уберут, оставят одно-два «Козёл» и «Петушиный петух», а «Шастик и Арсюша» уж точно в выпуск не попадут. Хотя Арсений очень хорошо запоминает момент: тогда ведущий — Дима и его подсказка с бесконечной песчаной бурей наталкивает на мысль о перевернутой восьмёрке, а когда Арс объявляет об этом всем и фишку на клетку ставит, Антон своей рукой его накрывает и говорит, прямо в глаза смотря:       — Арсюш, ну нельзя же так, ну вот вы зачем так поступаете? — ладонь у него тёплая, но влажная, переживает и смотрит, поплыв от ответного взгляда. Арсений свою руку не убирает никак, на секунду словно весь мир останавливается, и как будто бы даже хочется Антона послушать, вернуться на путь истинный и играть точно по правилам, но на другой чаше весов его внутреннего правосудия прыгает, опуская вниз, Димина подсказка, не оставляя шансов не воспользоваться ей, а дальше продолжать двигать своё решение в виде небольшой хитринки. О да, это точно вырежут!       Уверенность в своём плане, касающегося Антона и переставания думать о нем, шатается ровно в тот момент, когда к сидящему в закрытой позе на диване Арсению, непреступному и неподкупному, подходит сам виновник обид. Подбирается тихо, совсем не в его стиле, так что Арс не видит его, пока тот не оказывается прямиком перед глазами. С высоты своего роста спрашивает что-то, но Арсений не смеет поднять голову, знает, что посмотри он на возвышающегося над ним Антона хоть одним глазом, он тут же растечётся лужей, пылающей своими чувствами и влюбленность в эту неземную красоту, по дивану. Вот как бы Арс не обижался, а Антона он любит всегда, а хочет уж тем более — увидев его такого властного, Арсений уверен, что был бы готов дать ему на этом самом диване. В целом, почему бы и нет?       Когда Антон повторяет свой вопрос, и Арсений вновь не отвечает, голову в сторону отворачивая, показывая всё свое недовольство и нежелание общаться, Шаст идёт ва-банк, наклоняется над ним и руки по бокам Арса расставляет, шуточно прижимая его. Смотрит глаза в глаза, голову держит на его уровне, чтобы ни одна перемена на его лице не ушла незамеченной. Коленку свою поднимает и сначала хочет разместить её между Арсеньевых, но тот ноги лишь сильнее сжимает, неприкосновенный, так что приходится оставить её рядом как опора. Наверное, ему не очень удобно так стоять, думает Арсений, но предпринимать ничего не собирается. Ещё немного в суку поиграет.       — Арс, что не так? — Антон опускается ещё ближе к нему, и между их лицами остаются какие-то жалкие пару сантиметров — поддайся он чуть ниже, так уже сможет носом коснуться Арсения. — Я же вижу, что что-то не так. Я чёт успел натворить?       Арсений глаза закатывает, мол, неужели самому трудно догадаться, и поворачивает голову в другую от него сторону, но не тут-то было! Антон одной рукой отцепляется от спинки дивана и осторожно берёт ей подбородок Арса, двигая обратно на себя.       — Арсень, ну что ты как маленький? Я не слепой и не тупой, научился понимать, когда ты обижен, — говорит прямо в губы, и у Арсения появляются мурашки. — Ты из-за игры?       — Отстань от меня, — дает слабины, и единственное, что может сказать, это лишь охрипшее: «Я не хочу разговаривать».       — Я тебя понял. Из-за игры, — Антон всё-таки выпрямляется, руками разводит пару раз, хрустя костями. — Арс, ну ведь вы правда нечестно играли. В правилах написано: не давать подсказки на номер и букву, — а вы что делали? Давали подсказки, именно такие подсказки, — Антон к столу с едой обращается, поднимает оттуда банку с какой-то газировкой, щёлкает, открывая её, и плюхается на диван рядом с Арсением. — Я просто пытался объяснить, что так нельзя играть, нужно соблюдать правила.       — А как ты предлагаешь выигрывать тогда? — борзеет Арсений, и теперь его уже не остановить. — У тебя совсем духа командной игры нет? Почему мы должны играть против всех, против системы, а играем против тебя? Потому что ты тут со своими «нельзя, нельзя»... В жопу себе засунь это нельзя! Надо играть в команде, и если все решили, что чуть-чуть хитрить — норм, то надо хитрить всем! Зачем отделяться и портить всем игру? Тебе это много радости принесёт? Много радости и мало призового банка.       Арсений, закончив порыв высказываний, снова собирается, закрывается в позе предыдущей и смотрит куда-то в сторону. Антон газировку свою отпивает, глазами хлопает слушая.       — Тебе серьезно просто не понравилось то, что я пару раз пытался заставить не жульничать?       — Не пару! Ты две игры подряд это делаешь! В «Коалиции» тебя что не устроило? Мы же придумали, нашли обходной путь, выиграли, а ты говнишься чёт. «Нельзя, нельзя», так попроси в правилах в следующий раз написать «нельзя считать раз Миссисипи, два Миссисипи».       — Ну вы же в «Я так вижу» совсем за рамки вышли. В правилах четко дали знать: буквы и цифры не должны быть в подсказках, — а вы с Димой тут со своими Кошками и Бесконечностями.       — Вот мне и не понравилось, что ты все наши попытки победить пресекал сразу же, не давая шанса... Было в самом начале ясно, что мы не выиграем, только ты ещё и говна туда своего подмешал. Заладил: нечестно-нечестно...       Антон сидит молча какое-то время, лишь газировку попивает, размышляя о чём-то. Например, о том, что Арсений кажется последней сукой, когда ведёт себя как подросток в первых отношениях. Обижается, игнорирует... Надо это исправлять, иначе ближайшие несколько часов Антон не сможет сниматься спокойно, зная, что у них с Арсением проблемы.       — Арс, знаешь, мне тоже много чего не нравится, — он подаётся к столу, ставит не допитую газировку и к Арсению двигается ближе, почти что прижимается к нему. — Может быть, тогда у наших сторон получится договориться? — рукой обвивает талию Арса, чуть надавливая, а сам продолжается жаться сзади. — Чтобы обе стороны были довольны... Удовлетворены, а? Как тебе такая мысль? — шёпотом своим обжигая ушную раковину.       — И как ты собрался удовлетворять обе стороны? — голову ему на плечо откидывает, из-под ресниц смотрит на него. — Что я получу?       — Ты — уже ничего, ты уже получил всё, что мог. Считай, за своё жульничество нужно платить, — Антон продолжает его в себя вжимать, а руки его скользят по телу: пока одна ворошит край рубашки, другая уже изучает изнутри, поглаживая по животу. Арсений вздыхает томно, чувствуя холодные пальцы на коже, глаза прикрывает.       — А ты тогда что получишь? — улыбается, словно ещё не понял Антоновой задумки. Он хочет услышать эти слова, сказанные им.       — Я, — тянет Антон, по-прежнему шепча Арсу, — я получу тебя.       Одна из его рук вдруг спускается ниже, на уровень паха, начинает гладить. Его член дёргается, и Антон понимает, что процесс запущен: сжимает и разжимает с разной периодичностью, заставляя Арсения тяжело дышать ему прямо на ухо. Его грудь беспорядочно вздымается, чувствуя касания снизу, Арс хватается за обивку дивана, и тот едва слышно трещит от его хватки.       Арсений полностью облокачивается на Антона, передавая власть в его владение. Голову приподнимает с плеча Шаста, а рукой его разворачивает и в губы упивается, проглатывая первый стон от особо сильного сжатия. Разрываться не хочется, Арсений смакует каждую секунду поцелуя, языком проводит по зубам и отдается полностью, словно они совершенно одни в помещении, да даже в целом мире. Время застывает, пока они сидят, сливаясь воедино, разделяя каждое мгновение друг с другом. Антон продолжает сжимать Арсения снизу, пока тот мычит в поцелуй, снимая с себя активную роль и передавая её Шасту. Теперь он владеет губами, да и Арсом в целом.       Расцепляются они только тогда, когда Арсений, открыв глаза, видит позади Антона Стаса, кажется, очень недовольного Стаса. Виновато выслушивают все претензии об их ужасном отношении ко съёмкам: бестолочи они такие, смеют заниматься подобным развратом, когда в паре метров от них стоят камеры. А затем Шеминов говорит, что им уже пора бы идти и откровенничать (Арсений думает, если он сейчас выйдет куда-то говорить, то выдаст все их с Антоном секреты), делиться мыслями об игре (единственное, о чем Антон в силах сейчас сказать, это о своей любви к Арсу), но Шастун отвечает за двоих:       — Ща, Стас, дай нам десять минуток, мы в порядок себя приведем и вернёмся, — Арсения за локоть хватает и поднимается с дивана, чувствует, как Арсу трудно даётся (конечно, он со стояком и разнеженный, с губами, опухшими от поцелуев, так ещё и перед Стасом), так что придерживает его и подмигивает. Арсений с ходу понимает: Антон что-то придумал, — а потому не может отказаться от его неизвестной, но очень манящей идеи — не может и не хочет.       Антон ведёт Арсения в туалет и, пожалуй, впервые радуется, что этот сезон они снимают на студии, а не в снятом доме: здесь ими каждый уголок уже изучен. Арс хочет уже было положиться на Шаста полностью, отдаться в его руки, однако держится и почти даже уверенно идёт на своих двух, всё ещё помня о своей обиде. Всё же чем бы Антон не хотел заняться, этого явно будет не достаточно, чтобы извиниться перед Арсением. Они обязательно обсудят всё, но уже вне сезона, когда будут делить выигрыш.       Антон Арсения в туалетную кабинку заводит, судорожно закрыться пытается. На двоих места здесь маловато, но жаловаться никто не планирует: из всех зол выбирают меньшее, а если выбор стоит между тесной кабинкой и диваном перед Стасом, то Арсений предпочтет прилипнуть к Антону, слиться в одного человека в этом несчастном туалете.       Шаст Арсения к себе притягивает, словно ему недостаточно близко, губами соприкасается с его, языками встречаясь на пути. Поцелуй получается очень слюнявым, очень мокрым и очень чувственным, Арсений всего себя отдаёт вместе с ним. Отцепляться не хочется, наоборот, хочется ещё ближе, ещё слаще, ещё слюнявее. И желательно так всю оставшуюся жизнь, но им удалось выпросить у Стаса лишь жалкие десять минут, поэтому всё надо делать быстро.       Антон руки ниже спускает, по спине гладит, у поясницы останавливается, вновь к себе направляя. Перекладывает их на задницу Арсения, сжимает и делает с ним всё, что захочется. Арс изнывает, его плавит в сильных руках Антона, мажет так сильно, что он в какой-то момент чувствует себя растаявшим летним жарким днем мороженым, хотя погода на улице отнюдь не летняя. Зато в кабинке метр на метр гораздо жарче, чем на самом пекле в два часа дня. Одним словом — пиздец.       Арсений Антону поддаётся, выгибается, чтобы выцепить хоть пару мгновений, пока зудящий член соприкоснется хоть с чем-нибудь. Хочется потереться, но грубая ткань трусов сжимает похуже Шаста, однако наверняка она уже вся мокрая: Арсений натурально течёт. Как бы не испачкать предэякулятом съёмочные костюмы, как бы...       Антон резко опускает его штаны до уровня колен, за ними следуют трусы, и вот у него уже полный доступ к Арсению. Он на пальцы свои плюёт (знает, что Арс сейчас забрезгает, поэтому даже не пытается предложить ему облизать себя), чуть размазывает слюну и по ней подбирается к самому сокровенному, другой рукой оттягивая упругую половинку, открывая его сильнее. Мажет сначала вокруг, массирует рядом, так и не заходя внутрь, а потом добавляет ещё слюны и проталкивается на одну фалангу. Арсений стонет, тут же закусывает ребро своей ладони, другой рукой цепляясь за спину Антона. Очень нежелательно мять костюмы, но он не может ничего поделать с собой и своим порывом схватиться за Шаста. А вот когда Антон оказывается ещё немного глубже, Арс оттягивает ворот его рубашки и зубами цепляется за шею где-то в районе соединения с плечами, чтобы не было так заметно. На глазах слёзы скапливаются и начинают катиться по щекам — Антон чувствует что-то мокрое на шее, останавливается резко, Арсения от себя отцепляя.       — Родной мой, что такое?       — Мне больно, — непонятно, как ему удаётся быть одновременно таким нежным и трогательным, так ещё и с частичкой сучливости, как бы: «Эй, мне неприкольно, чувак, ты говно, раз не можешь доставить мне удовольствие».       — Прям сильно? — Антон переживает, чувствует, как сердце вмиг ускоряется и пульс отбивает новый ритм по ушам. — Скажи, Арс, сильно больно?       — Нет-нет, — голову с трудом поднимает, а сам всё равно за плечи Антоновы придерживается, — просто неприятно и... Давно такого не было, если ты понимаешь, о чём я.       Антон на пару секунд замирает, облегчая Арсению привыкание, а потом снова двигаться начинает. Потихоньку, но начинает. И говорит вроде бы нежно, а вроде... Уже нет:       — Понимаю. Хорошо, — целует куда-то в лоб, губами ловя капельки пота, — хорошо, Арс, будем исправлять. Будем чаще заниматься с тобой этим вне дома.       — Ты — пиздец, — Арсений падает в его руки, отдаваясь полностью, со стоном, почти не сдерживаемым.       Антон снова пальцы вводит внутрь всё глубже и глубже, зрачки, словно под наркотиками (Арсений именно так действует на Антона), расширяются вместе со стенками ануса. Шаст тянет, туда-сюда вводит и выводит, а Арсений рукой свой член обхватывает, чтобы хоть чуть-чуть успокоить каменное возбуждение: он уверен, ему будет достаточно пары секунд, чтобы позорно спустить с пальцами Антона у себя в дырке. Но не тут-то было, он успевает провести по всей длине лишь один раз, когда чувствует поверх своей руки чужую. Вот так Антон его с двух сторон, ага хорошо. Арсений тоже не промах. Он дрожащими руками к Антону в штаны лезет, наскоро расстёгивает ширинку и гладит выпуклость через трусы.       Антон стонет хрипло, когда Арс всё-таки достаёт его член и начинает водить по натёкшему прекаму. А потом к своему подставляет, и Шаст, моментально вникая в его затею, обхватывает сразу два органа с одной стороны (с другой — рука Арсения), и это что-то уже совсем заоблачное. Нет, они конечно, практиковали совместную дрочку и не раз, однако от этого становится только хуже. Каждый водит в своём темпе: Арсений — чуть быстрее, в желании поскорее закончить это блядство, закончиться в руках Антона и, наконец, кончить; Антон — медленнее, растягивая процесс на неопределенный срок. И это личная пытка для обоих, но их же всё устраивает.       Дверь в туалет щёлкает, и они стихают столь же быстро, сколь зашедший тратит для того, чтобы зайти в соседнюю от них кабинку. Это пиздец.       — Тебе всё нравится, Арс? — шепчет, чтобы ненароком не выдать их маленький секрет. Вот почему ему именно сейчас приспичило поговорить? Может быть, ещё скажет о том, какая сегодня прекрасная погода?       — Я... Блять, это ужас, — Арс елозит то по одной головке, то по другой, в какой-то момент осознавая, что внутри него уже два пальца, а спереди Антон продолжает активно дрочить обоим с тихим хлюпаньем. Интересно же получится, если зашедший в туалет и уже успевший справить нужду человек, сейчас моющий руки, узнает, чем они тут занимаются. Это ещё Арсений не думает о том, как дверь, неаккуратно закрытая Антоном, распахивается прямо перед ним и человек этот видит во всей красе: Арс, почти что повисший на Шастуне, рукой массирующий их члены и сам, собственно, Шаст, пальцы в Арсения проталкивающий и в губы яростно целующий. А ведь там у раковин зеркала...       Арсений представляет, как они выглядят со стороны и как могли бы заняться тем же самым не в кабинке, а прямо там, где-нибудь у стенки, не дотерпев до закрытого пространства. Тогда бы он отчетливо видел, как в его сжимающуюся дырочку полностью входят два пальца, как раскраснелись половинки зада и как отвратительно и возбуждённо покачивается его бордовый член с набухшими венками от невозможности кончить. Антон каждый раз пережимает у основания, подзабив на свой орган: с Арсеньевым интереснее играться, его интереснее доводить до исступления.       — Ар-р-рс, точно нравится? — поплыв спрашивает, дразнит, словно не видит, как Арсений реагирует на каждое его действие.       — Бля-ять, да! Очень нравится, — Арсений чувствует, что уже близок к концу, но Антон снова держит его, пережимает, словно закрывает доступ к воздуху — Арсению аж дышать труднее становится. Пальцы внутри орудуют, будто бы и не было никогда трудностей во входе, Антон раздвигает ими стеночки аккуратно, готовя к чему-то большему.       — Арс, а ты меня сейчас сможешь принять? — совсем на ухо шепчет, хотя скорее рычит. Арсений вновь захлёбывается в стонах, не имея даже шанса на ответ. — Меня и мой член. Представь, ты в этой рубашке цветастой своей выгибаешься, а она струится по твоему взмокшему телу — ты сам рассказывал, какая тут ткань хорошая. А я вхожу в тебя с такой скоростью, что она ходит ходуном вместе с тобой, ты трясёшься весь, руками опираясь на стенку. Я вхожу по самые яйца, а ты кончаешь, всюду разбрызгивая свою сперму, в том числе, на края рубашки. А потом я выхожу из тебя, потому что знаю, что ты не любишь, когда я спускаю внутрь, ты опускаешься на колени, и я заканчиваю тебе на лицо, — Арсений слышать это больше не может, он настолько напряжён, что, кажется, яйца сейчас лопнут от спермы внутри. — Ты слизываешь капельки, которые попали где-то в области рта, а остальное стекает вниз на твою красивую рубашку. Нравится, Арс?       Арсений не отвечает. Стонет, обмякает, а перед глазами словно вся жизнь проносится вспышками, когда он кончает Антону в руку и валится на него, к стенке прибивая. Дышит совсем тяжело, но это не мешает ему продолжать двигать тазом, насаживаясь на три (он даже не заметил, как Антон добавил ещё один!) пальца. А Шаст вновь проводит, размазывая сперму по всему члену, проводит пару раз и отпускает обмякший орган. Ловит Арсения взглядом, специально дожидаясь его: хочет, чтобы тот видел, что он собирается сделать, — и показательно облизывает пальцы, между фалангами проводит, собирая всё до последней капли. Арс тут же морщится, глаза прикрывает и язык показывает, являя своё отвращение:       — Ну фу-у-у, Антон! — лбом падает на его плечо, а потом и бодает в него, только бы Шаст перестал это делать! — Фу, заче-ем? Это противно!       Антон посмеивается, пальцами по простате попадая, и Арсений ойкает от неожиданности.       — Люблю тебя, — уходит от ответа на вопрос. Зачем он это сделал — сам не знает. Наверное, всё-таки это и есть ответ: потому что любит Арсения и всё, что с ним так или иначе связано.       Шаст чуть наклоняется, в губы целуя не без страсти, но пыл свой явно умерив. Арс даже пищит что-то, когда Антон пальцы из него свои достаёт. Становится некомфортно, теперь его ближайшие тридцать минут точно будет преследовать ощущение неполноты: его разработать — разработали, а член в задницу не дали. Но они обязательно исправят это уже дома, когда под ухом не будет жужжать Стас со своим «Пора снимать дальше!».       Арсений фукает вновь: у Антона рот в его сперме, а он полез целоваться! Возмутительно. Арс даже штаны с трусами обратно на себя натягивает и показательно присаживается на крышку от унитаза, мол, я обиделся.       — Что же ты у меня такой обижательный? — Антон обеими руками хватается за его щёчки и лишь умиляется с него. — Обижательный и обожательный мой, — он чмокает в кнопочный нос и отстраняется, выпрямляется, и где-то в спине что-то хрустит. — Ты как, норм? Возвращаемся на съёмки?       — А ты... как? — Арс указывает на его всё ещё коловое возбуждение и из-под ресниц смотрит своим любимым взглядом: поистине ангельским, но Антон знает, что это обманка, а за каждым светлейшим позывом скрываются чертята. В тихом омуте...       — А я сам справлюсь как-нибудь. Там, наверное, Стас уже в бешенстве, нас потерял, — Антон тянется к своему члену, чтобы спрятать под штанами это безобразие, но Арсений руки его перехватывает.       — Нет подожди! Так нельзя! — и глазами сверкает, в улыбке заходясь: нашёл, на что давить можно. — Так нечестно, Антон! Ты же сам говорил, обе стороны должны быть удовлетворены.       — Арс, я другое имел в виду... Я вообще об играх говорил. Арс! — но его, кажется, уже не остановить.       Арсений на колени перед Антоном встаёт, рукой член обхватывает и проводит по всему стволу. Шаст напряжён, и это чувствуется через вздувшиеся и выпуклые венки, поджатые яйца и ничем не скрытую головку. Арсений ртом нанизывается сразу до половины и медленно-медленно поднимается, языком по каждому сантиметру проводя. Антон знает, как сильно Арсений не любит это делать: всё ему грязно и брезгливость нашёптывает об отказе с такими экспериментами, — но раз уж берётся за дело, тогда доведёт до конца.       Арс, добравшись до головки, показательно рот широко открывает и язык высовывает, играясь с ней, облизывая как леденец.       Антону приходится руки на его плечи положить, опереться — хочется взяться за волосы, самостоятельно управиться со всем, задать желаемый темп, но такого кощунства над прической Арса визажисты и парикмахеры (да кто вообще занимается этим — явно не тот вопрос, над которым стоит задуматься, пока охуительный мужчина делает ему охуительный минет) точно не оценят. Остаётся довольствоваться тем, что есть: блядским Арсением, его блядским языком и блядской медленной скоростью.       Арс, отсасывающий ему в туалете, пока целая съемочная группа и вся команда Импрокома ждёт их, — это что-то запредельное. Его личная Римская империя. Антон во снах будет видеть эту отвратительную картину: Арсений полностью одно яичко заглатывает, пока рукой другое перекатывает между пальцами. Шаст всё готов отдать, только бы видеть каждый день, как Арс насаживается на его ствол, как пропускает прямо в горло и стонет, вызывая вибрацию. Как элегантно и совершенно по-графски он делает это, полностью поглощаясь в процессе.       Арсений чувствует приближение конца, и Антон думает, что тот по своему обыкновению и брезгливости не захочет принимать в себя его семя, додрочит рукой и побежит прихорашиваться, иначе пиздюлей им не избежать (не избежать в любом случае), но Арс продолжает головой елозить. Шаст помогает ему своей рукой и вскоре спускает прямо в рот. Сперма брызжет в горло, обжигает изнутри, и Арсению нужно какое-то время, чтобы в себя прийти после этого.       Наваждение проходит, Арс поднимается с колен и лезет к Антону:       — Вот теперь я зацелую тебя так, что ты всю жизнь будешь чувствовать этот вкус! — и к его губам припадает, сгорая до тла вместе с поцелуем. — Теперь всё честно, мистер справедливость? Всё по правилам?       — Да, теперь меня всё устраивает.       Они, слипшись, выходят из кабинки и сразу к раковинам. Арс горло полощет раз десять по ощущениям, а Антон рядом стоит и смеётся над ним и его брезгливостью. Волосы ему за уши заправляет, чтобы он не намочил случайно, а сам любуется им до посинения. Это красиво: Арсений — синоним к слову красота и любовь.       Но вновь слышится открытие двери, и в проёме появляется Серёжа, глаза широко открывший и на Антона с Арсением смотрящий:       — Ой какая встреча, — быстро проговаривает он. — А вас там это... Ждут все... Не понимают, чем вы занимаетесь и где вы вообще... Вот, — ретируясь из туалета. Кажется, если тому вдруг нужно было справить нужду, он скорей потерпит до конца съёмок и сделает это дома, чем в одной кабинке с тем, что происходило у Шаста и Арса. По крайней мере Серёжа надеется, что ничего там не было.       Ко всем они выходят в чуть приподнятом настроении (Арсений даже почти не обижается на Антона; загладил вину, так сказать), смеясь над общими шутками и договариваясь о дальнейших играх. Без «так нечестно», «так нельзя», но и Арсений не жульничает.       Увидев парочку неразлучников, Стас лишь глаза закатывает, по лбу себя бьёт и обещает им высказать всё своё негодование позже — сейчас им нужно торопиться снимать оставшиеся игры. Поэтому он выцепляет Антона, сажает его перед камерой, визажисты быстро поправляют его внешний вид, и тот начинает что-то говорить, постоянно назад оборачиваясь и ища Арсения. А он, в свою очередь, улыбается ему в ответ, присаживаясь на диван рядом с Димой и Серёжей. Они жуют что-то, обсуждая следующую игру, и Арс присоединяется к ним, вытаскивая с общей кучи целый огурец. Смешливо откусывает его и говорит, что они с Антоном договорились насчёт жульничества и лазеек. А Серёжа, глаза вновь округлив, смотрит на него с огурцом в руке, и боится представить, как же проходил этот договор.

***

      — А ты огурец, — и чуть выдержав паузу, — из жопы Попова!