Глава XXII
28 марта 2026 г., 20:07
Борд после длительного перелёта был принят на частном аэродроме тихо и скромно, без колоссального триумфа, что крайне было несносно для человека такого уровня, как Киняев. Зерновская была этому изрядно удивлена и считала крайне странным перфомансом.
Однако же к ней действия были совершенно иными. Едва же она успела шагнуть на трап, как её окружила толпа телохранителей и не давала ходу, пока второй и самый ключевой член этой увлекательной поездки не оказался с ней рядом.
Толпа телохранителей, словно живой щит, сомкнулись вокруг них, не оставляя ни малейшего шанса для посторонних взглядов. Алёна ощутила, как напряжение в воздухе нарастает с каждой секундой. Ветер, играя с её волосами, приносил с собой запахи топлива и свежести, но и они не могли заглушить тревогу, которая закрадывалась в её сердце.
— Как планируешь провести остаток дня? — подхватив Зерновскую под локоть, Дмитрий плавно повел её вниз по трапу.
— Погулять, пофотографироваться, купить что-нибудь, — Алёна хотела было что-то возразить насчёт такого поведения, однако всё же решила промолчать.
— Прекрасно, — спустившись наконец вниз, Дмитрий потянулся за бумажником, и, вынув оттуда одну из своих карт, протянул её Зерновской.
— У меня есть свои! Не надо! — Алёна, словно её облили кипятком, отпрянула от мужчины на два шага, возводя руки вверх, в знак капитуляции.
— Инициатива была моя, значит и платить за всё мне. Так что забирай, — Киняев поспешно подступил к ней, вновь перехватил локоть, чтобы приблизить к себе, и плавно протянул кредитку.
— И какой тут лимит? — Алёна не хотя забрала карту и вопросительно посмотрела на неё.
— У меня нет лимитов, — усмехнувшись, напомнил Киняев и повел под руку Алёну чуть подальше, возобновляя их движение. — Но есть план на вечер. Поэтому постарайся до вечера управиться, примерно до семи, — они плавно двигались к припаркованным кабриолетам, не так далеко расположенных от самолёта.
— Что у нас будет? — Зерновская вновь с вопросом в глазах посмотрела на него, продолжая идти с ним под руку.
— Пока секрет, — Дмитрий невинно пожал плечами, подводя журналистку к одной из колонн из машин и открывая ей заднюю дверь. — Хорошо провести время.
Дмитрий помог ей опуститься в салон и бережно закрыл дверь, наблюдая, как один из его телохранителей, обходя машину, направляется к нему.
— Головой за неё отвечаешь. Если с ней что-то случиться... — ухватив охранника за плечо, Дмитрий отвёл того в сторону, низким тоном выражая предупреждения насчёт безопасности. — Пострадают все...
Охранник лишь кивнул и, развернувшись, направился к передней части машины, чтобы занять место рядом с водителем. Дмитрий проводил его взглядом, после чего развернулся и неспешно пошёл к своему автомобилю, припаркованному чуть поодаль.
***
Алёна гуляла по Афинам целый день напролёт, наслаждаясь атмосферой древнего города. Она фотографировалась на фоне величественного Акрополя, чьи мраморные колонны словно парили над городом, и на узких улочках Плаки, где каждый дом хранил отголоски прошлых эпох. В руках у неё были пакеты с сувенирами: изящные копии античных амфор, расписанные вручную керамические тарелки, оливковое масло в красивых бутылках и, конечно, подарки для близких — всё это напоминало о греческом солнце и гостеприимстве. Она остановилась у небольшой лавки, где продавались украшения с синим глазом — традиционным оберегом от сглаза. Алёна выбрала изящный браслет и кулон для себя, а для мамы — серебряную подвеску в виде меандра. Продавец, пожилой грек с доброй улыбкой, аккуратно упаковал покупки и пожелал ей удачи. Выйдя на улицу, Алёна почувствовала, как солнце начинает клониться к закату, окрашивая белые стены домов в золотистые тона. Она присела в уютной таверне, заказала греческий салат и фраппе. В кармане лежала кредитка Киняева — напоминание о том, что этот день был не просто прогулкой, а частью чего-то большего. Она достала телефон и сделала ещё несколько снимков: панораму города с холма Ликавитос, чашку кофе на фоне синего моря, себя — счастливую и немного уставшую. Алёна чувствовала, что этот день останется в её памяти навсегда, как и странное ощущение предвкушения чего-то важного, что ждало её впереди. Алёна убрала телефон в сумку и, бросив последний взгляд на раскинувшийся внизу город, медленно направилась к фуникулёру. Вечерний ветер играл с её волосами. Лёгкая усталость в ногах только добавляла ощущениям остроты. Она чувствовала, как сердце бьётся чуть быстрее — не только от прогулки, но и от ожидания. Что-то важное должно было произойти совсем скоро, и это предчувствие не отпускало её всё прошедшее время. Спустившись с холма, Алёна оказалась на одной из оживлённых улиц. Вокруг кипела жизнь: смеялись туристы, доносились обрывки разговоров на разных языках, где-то играла музыка. Она остановилась у витрины книжного магазина, рассматривая обложки старинных фолиантов и современных путеводителей. В отражении стекла мелькнула её собственная улыбка — немного загадочная, немного тревожная. Алёна уже собиралась зайти в лавку, чтобы приобрести хотя бы одну книжечку, как телефон в её сумке завибрировал, настойчиво напоминая о себе. Она быстро вытащила его, взглянула на экран и увидела входящий звонок. — Что-то случилось? — спросила она, принимая вызов. — Я закончил все рабочие моменты, еду в отель. Ты где? — Зерновская расслышала где-то на фоне слабый гул от машины, что было чистым подтверждением слов мужчины, отчужденность которых она даже поначалу не заметила. — Я знаю, ты будешь злиться. Признаю, сбегать от твоей охраны было глупо, но... я посчитала это неплохой идеей, — голос Алёны дрогнул, она крепче сжала телефон, оправдываясь, как провинившийся ребёнок. — Я уже злюсь, милая, — в трубке повисла тяжёлая пауза, слышался только шум дороги, а после последовал тяжёлый вздох. — Поговорим об этом позже, — отрезал неузнаваемо низкий, угрожающий и равнодушный голос. — А пока оставайся на месте, через десять минут тебя заберут, — после этого вызов был безвозвратно сброшен и Алёна отвела руку с телефоном от уха. В его тоне не было ни крика, ни упрёков — только холодная сдержанность, от которой становилось не по себе. Алёна огляделась по сторонам: улица была всё такой же оживлённой, но теперь каждый прохожий казался ей подозрительным, а каждый взгляд — оценивающим. Зерновская прислонилась к стене ближайшего дома, чувствуя, как внутри нарастает странная смесь вины и раздражения. Она ведь просто хотела почувствовать себя свободной, хотя бы на пару часов. Но теперь этот порыв казался ей детской выходкой... Возвращалась она в отель с теми же телохранителями, от которых ранее сбежала. Ехали они в тишине всю дорогу. В салоне царило напряжение, которое ощущалось почти физически. Алёна сидела, глядя в окно на проносящиеся мимо огни вечерних Афин, но не видела ни улиц, ни людей — только собственное отражение в стекле. Телохранители, как и прежде, были невозмутимы: один — за рулём, второй — рядом. Оба смотрели прямо перед собой, словно не замечая её присутствия. Никто не проронил ни слова. Даже радио молчало, и только тихий гул мотора нарушал гнетущую тишину. Алёна чувствовала, как внутри нарастает раздражение и обида. Она понимала: её поступок был ребячеством, но и терпеть постоянное наблюдение становилось невыносимо. Она украдкой взглянула на мужчин, но их лица оставались каменными. Ни упрёка, ни осуждения — только профессиональная собранность. Едва машина наконец остановилась у входа в отель, один из охранников молча вышел и открыл ей дверь. Алёна, не говоря ни слова, выбралась наружу и направилась к дверям гостиницы. За спиной она слышала их шаги — ровные, размеренные, неотступные. В холле отеля было многолюдно и шумно, но для журналистки всё это казалось далёким и нереальным. Она поднялась в свой номер, чувствуя, как усталость дня наваливается с новой силой. Алёна закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, словно отгораживаясь от всего мира. В номере царил полумрак, лишь свет фонарей с улицы пробивался сквозь плотные шторы, рисуя на полу причудливые тени. Она сбросила кроссовки, прошла к окну, кинула сумку на столик и, не раздеваясь, опустилась в кресло. В голове всё ещё звучал голос Киняева: «Я уже злюсь, милая». Эти слова эхом отдавались в мыслях, вызывая смесь вины и упрямства. Она понимала, что поступила опрометчиво, но ощущение свободы, пусть и мимолётное, стоило того. Только Алёна успела расслабиться, как телефон, лежащий в сумке, снова завибрировал. Журналистка не хотя потянулась к ней, нашла его и, разблокировав экран, лениво открыла переписку. Жду тебя через час в ресторане, седьмой этаж. Платье в шкафу. Алёна вздохнула и посмотрела на часы. Времени оставалось немного. Она поднялась, подошла к зеркалу и внимательно всмотрелась в своё отражение: чуть растрёпанные волосы, немного уставшие глаза, но на губах всё ещё та тень улыбки — воспоминание о прогулке по Афинам. Но тут Алёна, нахмурившись, начала перебирать содержание переписки и только сейчас поняла о чём там шла речь... — Платье? — Зерновская пошла к шкафу, стоящему напротив большой двуспальной кровати, и медленно потянула раздвижные дверки в стороны. Внутри оказалось уже подготовленное длинное шёлковое платье изумрудного цвета, с открытыми плечами и с глубоким вырезом на спине. Ткань переливалась в свете лампы, словно живая вода. Алёна осторожно провела по нему рукой, ощущая приятную прохладу и гладкость. Подобное, только темно-бордовое, она приобрела неделю тому назад в Москве, посчитав необходим обновить гардероб. И это изумрудное она определённо заберёт с собой, уж очень сильно ей приелся этот элегантный цвет. Отмерев от столь дорогой красоты, Алёна приняла душ, смывая с себя усталость и пыль долгого дня. Затем, покончив со всеми процедурами, надев платье и подобрав к нему туфли, она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела уже не просто уставшая журналистка, бежавшая от всего мира, а женщина, готовая к важной встрече. Волосы она оставила распущенными, лишь слегка уложив их, а из украшений выбрала тот самый купленный кулон. Алёна ещё раз окинула себя внимательным взглядом, поправила складки платья, собрала небольшую сумочку, кинув туда всё необходимое, и, глубоко вдохнув, направилась к двери. В коридоре её уже ждал один из телохранителей — молчаливый, собранный, с непроницаемым лицом. Он коротко кивнул и пошёл вперёд, указывая путь к лифту. Опускались они с одиннадцатого на седьмой этаж, где должно было проходить нечто важное, в такой же молчаливой обстановке. Лифт плавно замедлил ход, и в кабине воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением механизмов. Алёна украдкой взглянула на мужчину, но так ничего и не сказала. Двери лифта бесшумно разошлись, открывая вид на просторный холл седьмого этажа. Здесь не было ни привычной гостиничной суеты, ни посторонних людей. Только приглушённый свет, мягкие ковры и ощущение, что за каждой дверью скрывается богатая жизнь. Телохранитель первым шагнул наружу и жестом пригласил Алёну следовать за собой. Они прошли по коридору и остановились у массивной двери без опознавательных знаков. Мужчина достал из кармана электронный ключ, приложил его к замку, и дверь с тихим писком открылась. Внутри оказался ещё более просторный зал, оформленный в делово-праздничном стиле: длинный стол для переговоров, несколько кресел, у стен – столы поменьше, на самих стенах – дорогие картины и экраны, сейчас выключенные. В воздухе – едва уловимый запах свежести и нечта роскошного. Алёна застопорилась в проходе ненадолго. Она обвела взглядом помещение, отмечая каждую деталь: блеск хрустальных бокалов на сервировочном столике, аккуратно расставленные таблички с именами, приглушённый свет, отражающийся в полированной поверхности стола. Всё здесь говорило о том, что готовится не просто встреча, а событие особого масштаба. Зерновская шагнула внутрь, и её каблуки негромко стукнули по мраморной плитке. Она почувствовала, как атмосфера зала обволакивает её: здесь не было суеты, только ощущение спокойствия и предстоящего веселья. Киняев уже ждал её посредине зала, с бокалом вина, разговаривая с каким-то мужчиной. Дмитрий был в тёмном костюме, который идеально подчёркивал его статную фигуру. В приглушённом свете ламп его лицо казалось особенно выразительным: внимательный взгляд, лёгкая полуулыбка, в которой читались и уверенность, и едва уловимое напряжение. Едва Зерновская достигла их, как тот мужчина куда-то отошёл, а официант, подойдя к Киняеву, забрал его бокал, который тот осушил практически за секунду до подхода журналистки. — Во-первых, я не злюсь, — едва Алёна подошла, как он приступил ей навстречу и, чуть склонив голову, тихо продолжил: — Ты, девочка взрослая, сама в праве решать, как поступать, — он сделал паузу, внимательно глядя ей в глаза, и добавил чуть мягче. — Но в следующий раз... постарайся не идти в такой ва-банк. Всё-таки я поднял на уши всю столицу, чтобы убедиться, что ты не натворила глупости. — То есть... ты всё же знал, где я всё время находилась... Но когда позвонил мне, всё равно спросил где я? — Алёна чуть прищурилась, не скрывая иронии. — Только чтобы не вызвать подозрений, — Киняев усмехнулся, едва заметно качнув головой. — А во-вторых... прости за грубый тон по телефону. Каюсь, не хотел тебя зацепить, — он шагнул ближе, и пространство между ними словно сжалось, наполнившись едва уловимым напряжением. — Уже зацепил... Только раньше, на несколько месяцев, — Алёна сыграла своё коварство отлично, ненадолго подцепив ногатками чужой подбородок, когда потянула руки к мужскому лицу. Дмитрий чуть улыбнулся, словно оценив её прямоту, и сделал ещё один шаг, оказавшись совсем впритык. Теперь она чувствовала тепло его присутствия, запах дорогого парфюма и едва уловимую нотку свежести. — Вина? Или чего-то покрепче? — подхватив Алёну под руку, Киняев повел её в сторону столиков с алкоголем, стоящих не столько далеко от центра зала. — Нет, сегодня я пас. У меня с утра давление скачет. Два приступа было, третий я не переживу, тем более с алкоголем, — Зерновская, нахмурившись, подхватила Дмитрия под локоть, плавно следуя за ним и рассказывая о прошедших не очень позитивных моментах своего дня. — Я понял, — улыбка моментально сошла с его лица, только распознав, насколько всё серьёзно. — Тогда что ты хочешь? Скажи, тебе принесут, что пожелаешь. Однако и это произошло ненадолго. Киняев остановился, развернулся к ней и, чуть склонив голову, внимательно посмотрел в глаза. Он осторожно коснулся её руки, словно проверяя пульс, потом перехватил вторую, и нахмурился ещё сильнее, поскольку Алёна продолжала сохранять молчание. Зерновская, не говоря ни слово аккуратно поддалась вперёд и оставила на чужих губах короткий, но ласковый отпечаток. Киняев медленно выдохнул, словно сбрасывая напряжение, и его губы тронула улыбка — уже не дежурная, а настоящая, живая. Дмитрий замер на мгновение, словно не веря в происходящее. Его пальцы чуть сильнее сжали её ладони, а взгляд потемнел. Алёна отстранилась так же плавно, как и приблизилась, и теперь смотрела на него с едва заметной улыбкой — немного дерзкой, немного усталой. — Вот теперь я точно знаю: ты волнуешься за меня, и я тебе небезразлична, — тихо протянула она, не отводя глаз. — Так было с нашего знакомства, — теперь уже Киняев приблизился к ней для ответного хода. Его голос прозвучал низко, почти шёпотом, и в нём не было ни тени сомнения. Он осторожно взял её за руку, пальцы переплелись, и этот простой жест показался Алёне важнее любых слов. Она почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок волнения, а сердце забилось чаще. Дмитрий наклонился чуть ниже, его дыхание коснулось её щеки. В его взгляде читалась не только симпатия, но и что-то гораздо более глубокое — чувство, которое он, казалось, долго сдерживал. — Ты изменила всё, — добавил он, не отпуская её взгляда. — С того момента, как я тебя увидел, всё пошло иначе. Алёна не нашла слов для ответа. Она лишь чуть поддалась навстречу, позволяя ему сократить последние сантиметры между ними. Их губы встретились — сначала осторожно, словно пробуя друг друга на вкус, а затем всё увереннее, наполняя этот момент нежностью и обещанием чего-то большего. Всё перевернулось вверх дном, когда в груди резко закололо. Дышать стало невообразимо тяжело не сразу, а спустя какой-то, хоть и короткий, промежуток времени. Паника пошла в ход следом, и тело накрыл тремор. Алёна застопорилась, попыталась вдохнуть глубже, но грудь словно сдавило тисками. Высвободившаяся на мужском плече рука внезапно сжала ткань костюма. После чего Зерновской было принято решение отступать, отстраняясь. Журналистика сделала шаг назад, поддавая руку к груди и горбившись в спине, чувствуя скорую слабость в ногах, как она вот-вот упадёт. В глазах потемнело, дыхание стало прерывистым, а сердце билось так сильно, что отдавало в висках. — Ты чего? Алёна! — голос Дмитрия прозвучал встревоженно, он двинулся ближе, вглядываясь в её лицо. Алёна попыталась что-то сказать, но из груди вырвался лишь хриплый вздох. Перед глазами всё плыло, звуки казались приглушёнными, а пол словно уходил из-под ног. Она пошатнулась, инстинктивно ища опору, но руки не слушались. Дальше была тьма... Придя в себя, Алёна обнаружила, что лежит на большой кровати в своём номере — в надёжном спасательном кругу. Причём в самом прямом смысле: вокруг царила полная суета. В комнате было полно охраны, у постели стоял врач с чемоданчиком, а сам Киняев нервно разгуливал из стороны в сторону, словно не находя себе места. Духота стояла невыносимая, дышать было практически нечем, поэтому кожа покрылась испариной. Казалось, если бы не кислородная маска и баллон, Алёна бы задохнулась прямо там — и без всякого участия сердца. Она медленно открыла глаза. Всё вокруг казалось размытым, но постепенно обретало чёткость. Первым, кого она увидела, был Дмитрий. Он тут же остановился, заметив её взгляд, быстро подошёл к кровати и медленно опустился сбоку от Алёны, перехватывая её расслабленную руку. — Что случилось? — лениво протянула Зерновская, стягивая с лица маску и откладывая её в сторону от себя. — Это было лишним, — Дмитрий неодобрительно взглянул на её действия, следом потянулся за маской и передал её врачу отеля, который оказывал первую помощь в столь неспокойный час. — Ну и напугала ты меня, — Киняев увидел боковым зрением, как врач, посчитав свою работу законченнной, собравшись, торопливо покинул номер, оставляя в распоряжении только охрану. — Дверь на балкон откройте, и можете идти, — тянуть с их присутствием Дмитрий тоже не собирался, поэтому выгнал тех при первом же удобном случае. — Как ты? — наконец, когда они остались наедине, неравнодушно поинтересовался он. — Почти в порядке... Наверное, просто душно стало... Давление, — Алёна аккуратно привстала, опираясь о спинку кровати. — Не объясняйся, ты не обязана, — он сильнее стиснул её руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону. — Пойдём-ка лучше на воздух, — Киняев уже намеревался встать, как его осекли, оставляя на том же месте, где он и сидел. — Не хочу, — грозно отрезала Зерновская, прочно сжимая губы. Дмитрий удивлённо вскинул бровь, но в его глазах мелькнула тень улыбки. Он не стал спорить, лишь чуть крепче сжал её пальцы и внимательно посмотрел в лицо. Алёна вздохнула и, чуть поморщившись, снова откинулась на приподнятую подушки. В комнате наконец стало легче дышать: ночной воздух с балкона освежал пространство, унося прочь остатки тревоги. Только напряжение между ними так и не спадало. Оно не было тяжёлым или гнетущим — скорее, стало другим: более осязаемым, почти видимым. В воздухе витало ожидание, словно оба понимали: этот вечер изменил не только их самосознание, но и сами отношения. Теперь между ними не просто симпатия или заинтересованность, а нечто большее, чему пока не было названия. Дмитрий всё ещё сидел рядом, не выпуская её руки, но теперь его взгляд был другим — в нём смешались тревога, нежность и едва сдерживаемое желание защитить. Алёна чувствовала это каждой клеткой, и от этого сердце билось чуть быстрее, а дыхание становилось прерывистым — уже не от слабости, а от близости. Именно Зерновская взяла всё в свои руки, не в силах больше медлить и разбираться в их отношениях. Она охотно пододвинулась ближе, перекинула ногу через колени и оказалась сверху, сразу укладывая руки на грубоватую шею, скрывающуюся под черной рубашкой. Дмитрий замер на мгновение, его взгляд потемнел, но он не стал отстраняться. Наоборот, его ладони легли на её талию, притягивая ещё ближе, словно боясь отпустить. Алёна почувствовала, как напряжение между ними наконец находит выход — в этом прикосновении, в этом взгляде, в этом дыхании, ставшем общим. — Ты уверена? — его голос прозвучал хрипло, но в нём не было ни капли сомнения. Вместо ответа она лишь крепче сжала пальцы на его шее и наклонилась, накрывая его губы своими. В этом поцелуе не было осторожности — только страсть, накопившаяся за все эти месяцы недосказанности и притяжения. Дмитрий ответил с той же силой, его руки скользнули по её спине, прижимая к себе так, будто он хотел растворить её в себе. Алёна чувствовала, как последние барьеры между ними рушатся, уступая место чему-то настоящему и всепоглощающему. Её пальцы запутались на его шее, дыхание стало прерывистым. В этом моменте не было ни прошлого, ни будущего — только здесь и сейчас, только они вдвоём, и весь остальной мир перестал существовать. Дмитрий осторожно уложил её на простыни, не разрывая поцелуя. Его прикосновения были одновременно и требовательными, и бережными, словно он боялся спугнуть это хрупкое мгновение. Алёна отвечала ему с той же страстью, ощущая, как внутри разгорается огонь, который уже невозможно погасить. За окном шумел ночной город, но для них время остановилось. Всё, что было важно — это тепло друг друга, биение сердец в унисон и осознание: теперь их пути переплелись окончательно. Что бы ни ждало впереди, эту ночь они запомнят навсегда.***
После бурного вечера сил не осталось ни на что. Уставшие, измотанные тела лежали под покрывалом, ощущая лёгкую прохладу влажной кожей с открытого балкона. Алёна устроилась на груди Дмитрия, слушая, как постепенно выравнивается его дыхание. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом ночника и огнями города за окном. Воздух был пропитан запахом свежести и едва уловимым ароматом их близости. Она чувствовала, как его пальцы лениво перебирают её волосы, и от этого простого жеста становилось спокойно и уютно. — Здесь, кстати, многие говорят на французском, — прошептала она, не поднимая головы. — Меня осудили за мои браслеты на руках. Из-за того, что они серебряные, а в стране больше уважают золото, — коротко улыбнувшись, Алёна продолжила свою недосказанную мысль. — Ты знаешь французский? — слабо нахмурившись, Дмитрий тихо усмехнулся, крепче прижимая её к себе. — У меня уровень выше среднего, я три раза была в Париже. Вот задумываяюсь о том, чтобы побывать там снова, — Алёна улыбнулась и закрыла глаза, наслаждаясь моментом. — Интересная идея, думаю, мы сможем со временем это осуществить, — Киняев медленно приподнялся, не отпуская журналистку от себя, и потянулся к прикроватной тумбе к своим часам посмотреть который час. — Хочешь со мной? — Алёна вопросительно нахмурилась, всё же приподнимаясь, чтобы посмотреть на мужчину. — Почему нет? — Дмитрий чуть усмехнулся, его ладонь на её голове на мгновение замерла, а затем продолжила своё движение. — Ну... у тебя же компания, работа, всякие деловые дела, — пожав плечами, Зерновская запрокинула голову назад, давая рыжим волосам распаться по белым подушкам, и расслабленно прикрыла глаза. — Ничего, без меня обойдутся, — Дмитрий, поймав момент женской уязвимости, ловко перехватил Зерновскую и уложил её с вздохом на подушки, накрывая её тело своим, а следом и потягивая спавшее одеяло на них. — Просто назови месяц, в который ты бы захотела туда полететь, — полушепотом закончил он, находясь прямо напротив лица Алёны и опаляя её щёки и губы горящим дыханием. — Хорошо, я подумаю, — выдохнула она, чувствуя, как его близость снова начинает будоражить кровь. Дмитрий улыбнулся и легко коснулся её губ коротким поцелуем. Алёна улыбнулась в ответ и обвила его шею руками, притягивая ближе. Он ответил на её порыв с той же нежностью, но уже через мгновение в поцелуе появилась новая глубина — не страсть, а что-то более интимное, почти родное. Алёна почувствовала, как сердце наполняется спокойствием и тихой радостью. Впервые за долгое время ей не хотелось анализировать, просчитывать или торопить события. Она просто была счастлива — здесь и сейчас. Дмитрий чуть отстранился, заглядывая ей в глаза. В его взгляде читалась не только нежность, но и обещание — быть рядом, поддерживать и делить с ней не только этот вечер, но и всё, что ждёт впереди. — У меня для тебя есть подарок... — тихо сказал он, и в его голосе прозвучали загадочные нотки. Киняев хитро улыбнулся, поднялся с кровати и, накинув халат, вышел из номера, оставив Алёну в смятении. Прошло несколько минут, показавшихся ей вечностью. Она встала, накинула халат и подошла к окну. Вечерний город раскинулся внизу огненным ковром: мерцали вывески, ползли светлячки фар, а море на горизонте сливалось с тёмным небом. Алёна обхватила себя руками, пытаясь унять лёгкую дрожь волнения. Что он задумал? Почему ушёл именно сейчас, когда между ними всё стало так сложно и одновременно просто? Через какое-то он вернулся, держа в руках изящную бархатную коробочку. В это время Алёну уже стояла в халате около кресла и столика, безмятежно смотря на вечерний город. — Это тебе, — его голос прозвучал совсем близко, с тёплой хрипотцой, и руки плавно обвили женский рельеф, протягивая коробочку прямо в руки Зерновской, а затем, когда вещь оказалась в руках журналистки, крепко сжали талию. Алёна кинула на него взгляд через плечо, подмечая у себя в глазах смесь удивления, волнения и благодарности. Она осторожно приняла подарок, чувствуя, как его пальцы всё ещё лежат на её талии — уверенно, но нежно, словно оберегая от всего мира. Затаив дыхание, Зерновская медленно подняла крышку. Внутри, на тёмном бархате, лежали изящные дорогостоящие часы, с кожаных ремешком, со вставками из белого золота. Их звенья были выполнены в виде переплетённых листьев, а главным украшением служил небольшой, но яркий бриллиант. — Дима... Я знаю сколько они стоят... Это слишком сильно даже для меня... — Алёна невольно задержала дыхание, закрывая коробочку. — Это один из моих подарков на твой день рождения, и у тебя нет варианта не принять его, — подбородок Дмитрия медленно лёг на её плечо, от того шёпот опалил мочку уха. — Спешу тебе напомнить, что он через восемь дней, а дарить подарки раньше назначенного – плохая примета, — журналистка явно не скрывала своего возмущения, продолжая идти в наступление, глядя куда-то далеко в панорамное окно. — С каких пор ты стала суеверной? —серьёзно сказал он, но в уголках его губ притаилась улыбка. — С тех самых пор, как ты появился в моей жизни, — надменно фыркнула Зерновская, плавно опуская подарок на их небольшой столик. Дмитрий тихо усмехнулся, его дыхание щекотало кожу, а руки крепче сомкнулись на её талии. Он развернул Алёну к себе лицом, заглядывая в глаза с той самой нежностью, от которой у неё всегда замирало сердце. — Ну зачем я тебе? Семьи со мной не выйдет, — Алёна начала подходить к развязке достаточно плавно, наконец собираясь узнать, а что в действительности происходит между ними всё это время. — Почему сразу не выйдет? — голос Дмитрия прозвучал мягко, но уверенно, и он явно хотел сказать что-то ещё, однако его перебили. — Потому что я не смогу дать тебе то, что тебе нужно... Ребёнок... — голос Алёны дрогнул, она опустила взгляд, сглотнула, собираясь с силами. — То ножевое... Значительно повлияло на моё... Репродуктивное здоровье... — говорить это было невообразимо тяжело, но Зерновская продолжала. — У меня рубец на матке и... Вероятность, что я смогу забеременеть, выносить и родить очень мала, — после этих её слов в комнате повисла тяжёлая тишина. Дмитрий не отводил от неё взгляда, в его глазах не было ни жалости, ни разочарования — только безграничное море и пустота. — И что? — наконец сказал он, чуть приподняв её подбородок, чтобы она снова посмотрела ему в глаза. — Ребёнок, это не самое главное, что я хотел в своей жизни... Я стремился найти ту, которая примет моих демонов таких, какие они есть, и я её нашёл... Алёна замерла, чувствуя, как по щеке катится непрошеная слеза. Его слова были просты, но в них заключалась такая сила, что все её страхи и сомнения вдруг показались мелкими и незначительными. Она смотрела на него и понимала: он был искренен с ней, для него действительно важна она сама — не её способность родить, не её прошлое, а та, кем она является сейчас. Дмитрий осторожно вытер слезу с её щеки и притянул к себе, заключая в объятия. Алёна прижалась к его груди, слушая ровное биение сердца. Впервые за долгое время она почувствовала себя по-настоящему свободной — от страхов, от прошлого и от чужих ожиданий. Рядом с ним ей не нужно было быть идеальной. Достаточно было просто быть собой. Всё напряжение, тревоги и недосказанности этого дня растворились, уступив место умиротворению. Все карты были безвозвратно открыты. Сейчас ей не хотелось думать ни о завтрашнем дне, ни о делах, ни о том, что будет дальше. Было только «здесь и сейчас» — и этого было достаточно...
