Концерт для скрипки с оркестром

Скорость захватывала дух, отзывалась ударами сердца и сливалась с дыханием. Ветер шумел в ушах, в спицы велосипедных колёс попадали цветы и травы, создавая непередаваемую музыку свободы начала лета. Ноги почти не давили на педали, становясь с ними единым целом. Когда так несешься на велосипеде через поле, то не чувствуешь движения как такового — ты сам становишься движением. Мы с Марком затормозили резко и одновременно, не сговариваясь, одновременно спрыгнули с наклонившихся велосипедов, одновременно опустили их на землю, одновременно рухнули в траву, раскинув руки, и одновременно засмеялись под скрип и шорох приподнятого над землей и вертящегося по инерции заднего колеса. Мы отдежурили, отметились на мероприятиях, заполнили библиотечные листы, сдали все тесты и контрольные (а Марк ещё и скрипку) и были одуревши счастливые оттого, что наконец от нас никому ничего больше не надо. Я перевернулся на живот, положив подбородок на сложенные руки и смотрел на Марка — своего самого лучшего и единственного друга. Марку предложили место в музыкальном лицее, он сдал экзамены, но мы ещё не знали прошёл он или нет. Я считал, что да, не может не пройти. Марк сомневался. — Ты же талантливый. Марк фыркнул. — Во-первых, нет. А во-вторых, если и да… Там таких талантливых, лёгких и звонких ну просто все. Тут уж фыркнул я. — И всё равно. Возьмут. Марк в музыкалку ходил без горящих глаз, но и без отвращения. Задания выполнял, что не понятно спрашивал. В конкурсы не лез, на отчетниках выступал — я приходил его послушать. Наверное, Марк учился в музыкалке примерно также, как я в школе — ровненько. Идеальный слух у Марка обнаружили в начальной школе и предложили поступить в музыкальную школу по классу скрипки. Он воспринял эту новость спокойно, без энтузиазма, а вот Павел Петрович воодушевился и купил инструмент. Марк и мне предлагал попробовать поступить, но я отказался, что всех слегка озадачило, ведь мы всё всегда делали вместе. Марк уговаривал, я отшучивался и отпирался. — У меня таланта нет. — Есть, просто попробуй! — Мне скрипку никто не предлагал. — Ну не возьмут на скрипку, пойдёшь на фоно. Не пройдёшь на фоно, дадут флейту. Или народные. — Предлагаешь мне с балалайкой под мышкой ходить, пока ты скрипку носишь?! — А что, хороший инструмент — балалайка… Да подожди ты! Не надо балалайки, на флейту пройдёшь! В общем, я сказал окончательное нет, и в музыкалку Марк пошёл один. Сам не знаю чего я тогда так заартачился. Я был не против музыкалки. Мама бы наверняка обрадовалась и даже помогла мне найти инструмент. Мы с Марком окончательно бы закрепили за собой прозвище «неразлучники». Даже не знаю, как объяснить… Просто у Марка был Павел Петрович, который сказал «будешь ходить», а у меня такого Павла Петровича не было, вот я и не пошёл. Мы помолчали немного. Марк жевал травинку, я вертел такую же в руках. — Бросишь меня тут одного… И что я делать буду? Портить чудесный летний день не хотелось, так что я сказал это с улыбкой, с полу-издёвкой, но та самая доля правды всё же проскользнула горчинкой. — Да ну, брось, с ума сошёл… — возмутился Марк. — Просто буду возвращаться домой позже. Лицей находился на другом конце города, в совершенно другом мире — мире высоких домов и большого движения. Наш район находился на отшибе, был застроен преимущественно частными домами, и всё в нём было маленькое — от школ и садиков, до детских площадок и магазинов. Марку не просто предстояло поменять школу, ему нужно было полностью поменять всё окружение и каждый день изматывающе мотаться туда и обратно. При лицее был интернат, но Павел Петрович сказал своё решительное, громкое и весьма эмоциональное «нет». Павел Петрович был Марку какой-то седьмой водой на киселе — то ли двоюродным, то ли троюродным дядей, но забрал его к себе совсем маленьким, так что вопросов обычно ни у кого не возникало. И тем не менее, похоже интернат был для Павла Петровича какой-то личной болезненной темой. У меня, кстати, тоже — я думал, что через время Марку смертельно надоест каждый день преодолевать километры дороги, и он осядет в интернате, а я окончательно потеряю лучшего друга. — Слушай, — выдернул меня из утягивающих мыслей Марк, и глаза его сверкнули, давая понять — в его голове уже сверкнула молния какой-то навязчивой идеи, — Тебе не надоело, что мы такие… Марк сел, наматывая на палец травинку. Я ждал, пока друг сформулирует. — Хорошие… — наконец попробовал на язык слово он, проверяя, подходит ли оно к тому, что стало терзать его душу. Я улыбнулся больше глазами, чем сжатыми губами. Некоторые взрослые с Марком бы ни в коем случае не согласились. Я продолжил молчать и ждать. Марк мог что угодно этим иметь в виду. Едва ли он сам до конца понял. Как бы ни выглядел он спокойно-безразличным, его явно слегка штормило перед решением по музыкальному будущему. — Мы хорошо учимся, — припечатал Марк, завязывая на травинке узелки. Я бы так не сказал. Скорее мы просто учимся — без срывов, спокойно. Ровненько — как я уже говорил. — Никто из нас не курит. Марк вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами. Ну да… — И не напивается в хлам в подворотне, — криво улыбнулся я уголком рта, развивая мысль. — Ну хочешь, пойдём стрельнём чего-нибудь, если надо. Я составлю компанию. — Не хочу, — отмахнулся Марк, как от мухи. — Я подумал, что было бы очень здорово хотя бы просто загулять школу, но… Тут уж я заржал в голос. Но началось лето, зарубив на корню это светлое начинание. Марк выбросил измочаленную травинку, также лёг на живот, опустив подбородок на руки, и глаза его вновь сверкнули внутренними молниями. — Пошли в деревню?! Я опустил лоб на сложенные ладони, закрыв глаза. Потом вновь поднял лицо, возвращая подбородок на сплетение рук, и улыбнулся. — Пойдём. «Деревней» назывался недостроенный курортный комплекс у воды. Его вновь и вновь пытались то достраивать, то сносить, то трансформировать в кинотеатр, торговый центр и коворкинг попеременно, но он так и оставался живописно пустым, серым и одиноким. Не то чтобы он был очень притягательным. Его лабиринты не давали качественно в нем оттянуться, официально прийти в залы тоже, понятное дело, было невозможно. «Деревня» словно зависла между двумя мирами — ещё не завершенного и уже сделанного, и только животные ходили туда умирать. Деревня встретила нас потемневшим небом, шелестом ветра о бетон и гостеприимством ни разу не используемого по назначению здания. Она оценивающе смотрела на нас через глазницы окон, а мы смотрели на неё. А потом вошли. И молнии, зарождающиеся в Марке, выскользнули наружу. Марк побежал. Я побежал за ним. Мы пронеслись по коридору. Мы пронеслись по лестницам. Мы немного постояли, успокаивая дыхание. Марк простучал ногой вызывающие опасения места. Я постучал кулаком по стенам — просто так. Мы вышли во внутренний двор и спрыгнули в пустую чашу бассейна, посмотрели на небо и каким-то чудом вылезли оттуда. Мы вернулись в здание и поорали в глухую пустоту залов. Эхо поорало в ответ. Марк стал орать, не дослушав огласовку эха, я пытался вклиниться со своими криками, не нарушив симфонию. А потом в эти чуть охрипшие перекрики врезалась внезапной и чистой нотой скрипка. Кажется, даже эхо обалдело и испуганно замолкло, позволяя скрипичным руладам налетать на стены и, отталкиваясь от них, литься нам в уши. Я чуть не поседел, а Марк спокойно достал телефон из кармана и сбросил вызов. Точно, у него же на Павла Петровича стоял какой-то скрипичный концерт. Я выдохнул, и мы пошли гулять дальше. Марк провалился в какую-то яму, слегка подвернув ногу (нормально, быстро прошло, домой сам доковылял). Я зацепился за какую-то железяку, разорвав рукав ветровки и слегка содрав кожу (тоже нормально, антисептиком полили). А потом мы заблудились. Сначала мы бродили, кидая друг другу шутки. Затем продолжили, но чтобы скрыть нарастающую нервозность. Потом замолчали. Признав, что дело — дрянь, пробовали постоять и подумать. Доказывали друг другу верность суждений, но выйти так и не смогли. Кажется, что вместе с терзавшей Марка хорошестью, деревня стёрла и всю удачу этого дня. Марк проводил ребром кроссовка по пыльному углу в каждом зале, отмечая места, где мы уже были, но и это не помогло. Я попробовал покричать о помощи, но быстро остановился — стало как-то совсем жутко. Когда мы вырулили наконец к смутно знакомым местам, уже стемнело. Сами не веря своей удаче, мы ускорили шаг и вышли к чаше бассейна, в которую прыгали днём. Марк молча взял меня за руку. Мы побежали. Деревня наконец-то выпустила нас. Мы вышли в темноту пустынных улиц. Подобрали свои велосипеды. Голова была настолько перегруженной, а ноги уставшими, что мы просто катили их перед собой. Торопиться всё равно уже было бессмысленно. Марк глянул на телефон, когда мы отошли от деревни на приличное расстояние, и по тому, с каким лицом он убрал его в карман, было ясно — его хватились. Моя мама работала в ночную смену, так что мне повезло больше. Впрочем, как посмотреть — оставаться ночью одному в доме после приключений в деревне было не по себе. Я первый сел на велосипед, Марк за мной, мы закрутили педали, ускоряясь всё больше. Может быть, вместе со скоростью ветер сдует из головы это нелепое приключение? Надежда, что всё наладится, забрезжила, когда Марк меня обогнал. И растаяла, при въезде на нашу улицу. Марк затормозил и спрыгнул с велосипеда, я чуть было в него не врезался. У калитки его дома стоял Павел Петрович, и даже по его силуэту было понятно насколько он зол. Он держал в руках довольно мощный фонарь и освещал нам улицу. Дорожка света ложилась перед нами, словно ковёр на кинопремии. Вообще, я рассчитывал свернуть домой, пожелав Марку удачи, но после этой картины решил, что должен как минимум проводить его до дома. Едва мы приблизились к калитке, дорожка света исчезла, и Павел Петрович вышел нам на встречу. Марк выставил велосипед перед собой, словно баррикаду и сделал небольшой шаг назад, почти наступив на меня. — Ну загулялись, чего ты… Вернулись же, даже не ночь, — пробормотал Марк и словил подзатыльник от Павла Петровича. — На телефон ответить языка нет?! — Я не слышал… — В поле связь плохо ловит, — попытался сгладить обстановку я, и тоже схлопотал подзатыльник. — Поле часом не в деревне находится? — обманчиво шёлковым голосом поинтересовался Павел Петрович. Мы с Марком переглянулись. Марк открыл рот, но сказать ничего не успел. Павел Петрович потащил его к дому за шкирку. — Хватит врать! Вас видели! — Кто? — взбрыкнул Марк и приложился о велосипед, зашипев. — Неважно! — отрезал Павел Петрович. Оторвав Марка от велика, от ногой прислонил транспорт к сараю и вернулся за мной — я был схвачен тем же путём. Немного попытался потащить велосипед за собой, но в результате сдался и бросил его по пути. Честно говоря, половину выговора от Павла Петровича я прослушал. Меня слишком потрясла сама ситуация — казалось, что я всю жизнь был бесплатным приложением к Марку — мы не болтали с Павлом Петровичем о пустяках, не играли вместе в настолки, вежливо здоровались при встрече, дежурно интересовались и отвечали как дела — а тут меня волокут за шкирку в дом, когда я вообще-то уже давно должен был быть в своём! Павел Петрович втащил нас в гостиную и, усадив на диван, принялся осматривать лица на предмет ранений (я поморщился, когда он взял меня за подбородок, но вырваться не рискнул), потом прощупал наши руки и ноги (тут поморщился Марк, когда его взяли за лодыжку, но быстро взял себя в руки и удержал лицо), потом закатал рукава, разглядывая локтевые сгибы. Первым вышел из оцепенения Марк. — Да в порядке мы! — раздраженно крикнул он, встав, — Никита только слегка руку поцарапал, но мы обработали, не дураки. Ох и зря он это сказал! Тут Павла Петровича прорвало. Марка он с силой усадил обратно на диван, надавив на плечо, а меня наоборот сдернул и потащил к стоящей на журнальном столике аптечке. Куртку я поспешил снять сам и на диван тоже благоразумно сам вернулся. Павел Петрович, словно актер драмы, ходил по всей комнате, заполняя собой пространство и выкрикивая реплики. Марк что-то отвечал, я же просто молча таращился на диалог, идущий на повышенных тонах. — А ты что молчишь?! Сказать нечего?! — внезапно обрушилась гроза на меня. — Нет… — пробормотал я. — Нет. — С обманчивым спокойствием повторил Павел Петрович. — Нет! — и интонация голоса снова пошла наверх. — Зато мне есть, что сказать! — казалось, от взлетевшего вверх голоса даже аптечка на журнальном столике подпрыгнула. — Есть, что сказать и что сделать! Оба получите по полной программе, решайте кто первый! — выкрикнул он и широким жестом махнул сторону комнаты Марка. — Нет! Ты не можешь! — вскочил Марк, и в его голосе зазвенели слёзы. И только тут до меня дошло, о чём идёт речь. Я встал и сделал шаг вперед. Марк схватил меня за руку. — Нет! — повторил он с ещё большим отчаянием. Слёзы проступили не только в голосе, но и в нижних веках. — Ты не можешь! Кажется, второе «Ты не можешь» было обращено уже непосредственно ко мне. — Марк, я… Слова никак не хотели ложиться на язык. Я потряс головой, стряхивая ненужное, но верные слова так и не пришли. Тогда я просто крепче сжал руку Марка, чтобы чувствовалось, что это не он меня держит, а я его. — Всё в порядке. Я… Первым пойду. Марк сел обратно на диван, а я, стараясь не смотреть ни на него, ни на Павла Петровича, зашёл в комнату. Почему я вообще пошёл туда? Этот вечер был таким абсурдным, что мне казалось логичным поскорее закончить его. В конце концов, кто-то же в этом доме должен был сохранять спокойствие. Я со своим пришибленным состоянием вполне подходил на эту роль. Когда за мной закрылась дверь, отрезая меня от светлой гостиной и меняя декорации на полутёмную комнату (Павел Петрович зажег в ней только настольную лампу), я застыл, не зная, что делать дальше. Иногда, когда Марк сильно затягивал с домашкой по музыке, Павел Петрович кричал ему, смычок пойдёт гулять по одной из его частей тела, если не доберётся до скрипки, и Марк раздраженно фыркал, закатывал глаза и начинал играть, а я уходил домой. Но я всегда думал, что это такая шутка, а теперь сам стоял посреди комнаты, глядя как Павел Петрович расстёгивает ремень. — Штаны снимай и укладывайся, — подсказал он, не глядя на меня. Я подошёл к кровати и подчинился, но в обратном порядке. И только когда почувствовал, как мои джинсы спускают ниже, к коленям, вышел из состояния задурманенного спокойствия и подумал, что надо вскочить, одеться и идти домой. Что за комедия! Подумать успел, а выполнить нет. Ремень припечатал, и я, задохнувшись, уткнулся лицом в покрывало. Прежде, чем успел оттолкнуться руками и встать, прилетел второй. Сразу за ним третий, а оставшиеся я не считал. Моё хвалёное спокойствие рассеялось как дым. Я орал, что так нельзя с детьми, а Павел Петрович, протянув меня ремнём, парировал, что и со взрослыми нельзя так, как мы. Я жаловался, что больно, но ответом мне было, что и пусть, могло и больнее быть. Но вот когда в выговор вплелась моя мама, о которой я так эгоистично не подумал, я оставил попытки выкарабкаться и расплакался навзрыд, обмяк тряпочкой, просто позволяя себя пороть. Ремень ещё немного поработал, завершая начатое, и боль не прекратилась, но перестала нарастать, подкрепляясь всё новыми ощущениями. Павел Петрович вздохнул и присел на край кровати, пододвинув мои ноги. Мягко побарабанил пальцами по моим лопаткам, также мягко похлопал по ним, успокаивая. — Не буду утешать, — проворчал он. — Это ж надо… У матери твоей запасного Никиты нет. Хлопки по лопаткам стали более агрессивными и, вновь рассердившись, он шлепнул меня по заду. Сам по себе шлепок был не сильный, но пришелся по только что поротому, и я вновь охнул, проглотив слёзы, и поспешно сел — кто знает, вдруг он сейчас по новой начнёт? Сев, зашипел, затем встал, натягивая джинсы и продолжая ронять слёзы. Да что ж такое-то, как ни повернись, всё больно! Павел Петрович тем временем надевал обратно ремень (я подумал и зачем надевает, если сейчас снова снимать?) и махнул головой в сторону двери. — Иди, второго зови… Я вышел за дверь, Марк поднял на меня глаза. Я старался идти к дивану, не хромая и не прикрывая глаза. Сел рядом молча, надеясь, что удержал лицо — видишь, живой, сижу даже… — Тебя зовут, — вздохнул я. Марк вскочил и резкими шагами прошёл в комнату, со всей силы дёрнув на себя дверь. Как только он скрылся за ней, я встал. Даже со стороны дивана было понятно, что с Марком дела идут гораздо более эмоционально. За дверью раздавались крики, топот, потом звук падения чего-то тяжелого… Я подождал немного, а потом вышел во двор. Не поймите меня неправильно, я не хотел бросать Марка. Дело даже не в том, что я не хотел слушать порку. Просто… Я хотел дать этим двоим время. И не хотел быть лишним. Я оставил записку на журнальном столике. И ещё одну прикрепил магнитом на холодильник — на случай если не заметят первую. Придя к себе, я отправил сообщение, что дома. Не Марку. Павлу Петровичу. На следующее утро Марк не пришёл. То ли обижался на то, что я ушёл, то ли просто был не в настроении общаться. Или мирился с Павлом Петровичем. Днём он тоже не пришёл, и я начал грустить. Позвонил ему, но телефон был выключен. Значит, точно обижается. Я расстроился, мне тоже было обидно. Мы редко ссорились, обычно Марк без слов понимал все мотивы моих поступков. К тому же мне тоже было больно, и я завтракал стоя. К обеду проснулась мама, вышла выпить чаю и спросила как я. Я ответил, что хорошо. Вечером я увидел из окна, как к нашему дому направляется Павел Петрович. Я внутренне сжался и приоткрыл дверь, вслушиваясь. Вчера же, вроде, со всем разобрались… В прихожей перекликались голоса, но по обрывкам и интонациям было понятно, что не по мою душу. Интуитивно понимая, что сейчас потребуется моё присутствие, я вышел к маме. — Никита, ты виделся сегодня с Марком? — резко разрубая все предисловия, повернулся ко мне Павел Петрович. — Н-нет… — запнулся на ответе я, понимая, что он совсем не вписывается в привычное течение нашей жизни и поэтому звучит неправдоподобно. — Точно? — переспросил Павел Петрович, кажется, чуть более резко, чем сам того желал. — Да. — Ответил я уже тверже. — Я звонил ему днём, но он не взял трубку. Я не стал нагнетать обстановку и говорить, что, на самом деле, телефон у Марка был выключен. Формально я не соврал — Марк действительно не взял трубку. — Никита, — тревожно повернулась ко мне мама, — Если ты что-то знаешь, то лучше скажи. — Да не знаю я! — в голосе проклюнулось отчаяние, и я постарался выровнять тон. — Я сам… Удивился. Не уверен, что слово подобралось подходящее, но я чувствовал, как кончаются силы. Очевидно, происходило что-то нехорошее уже тем, что сама ситуация была для нас непривычна своим возникновением. Павел Петрович ещё раз смерил меня недоверчивым взглядом и развернулся к дверям. Я не стал уходить к себе в комнату, но сделал несколько шагов вглубь. В дверях они с мамой ещё о чем-то поговорили, и она закрыла замок. — Никитка, — подошла она ко мне всё с тем же обеспокоенным взглядом, — Вы поругались? — Да нет. Просто его немного кроет с этой историей про лицей. Я вновь не соврал. Марк действительно переживал перед музыкальным лицеем. И я действительно не знал, поругались ли мы. — Когда он позвонит тебе, сразу же скажи. Это серьёзно. Я кивнул. Мама подошла ко мне ближе и поцеловала в макушку. Я развернулся и отправился к себе. Марк не позвонил. Его телефон всё также был выключен. К нам приехала полиция, а потом ребята из поискового отряда. Чаты, соцсети, заборы и стены пестрили фотографиями Марка. Меня опрашивали несколько раз. Я рассказал про деревню и расплакался. Мне принесли воды. Мама даже ничего не сказала мне про деревню. Про порку я не стал ничего говорить. Во-первых, конкретно к поискам Марка это отношения не имело, а во-вторых… Я не знал, что рассказал Павел Петрович. Если считает это важным, то пусть рассказывает сам. Марка искали все. Я тоже его искал — в одиночестве. Я обошёл всё, что можно, только в деревню не пошёл. Её и так прочесали сверху донизу. Я думал, что, как самый близкий друг, смогу его найти. Не нашёл. В день, когда стали известны результаты поступления в лицей, я ходил вдоль дома Марка. Я думал, что, может быть, сегодня, он заглянет домой. В конце концов, именно с его переживаний по поводу будущего и начался этот кошмар. Я заметил, что окно в комнату Марка было открыто. Не знаю, чем я думал, но подтянулся на руках, перелез через подоконник и впрыгнул в дом. Я сам не знал, ожидал ли я увидеть внутри Марка, но глухая пустота комнаты одновременно и сдавила мне грудь и не удивила. На рабочем столе лежал распечатанный список — имена поступивших. Фамилия Марка была подчеркнута фломастером. Я взял листок в руки и, несмотря на то, что уже знал, медленно прошёл взглядом все фамилии, начиная с самой первой. Друг шёл в середине. — Марк, тебя приняли — вслух сказал я и улыбнулся. Повернулась ручка двери. Я так и замер со списком в руках. На пороге стоял Павел Петрович. Его лицо было каким-то серым, постаревшим, и осунувшимся. Он долго смотрел на меня, а потом будто с усилием разжал губы и спросил с надеждой и отчаянием: — Никита, ты знаешь, где он? — Нет, — тихо сказал я, помотав головой, и слёзы покатились у меня по щекам. Я пытался заглушить рыдания, плотно сжал губы, не пуская всхлип, но звук всё равно вырывался, становясь похожим на что-то среднее между икотой и тошнотой. Павел Петрович подошёл ко мне, сгрёб в охапку и усадил на кровать. Я рыдал в его рубашку, комкая в руках список и не в силах больше сдерживаться, а он обнимал меня так, словно я был Марком. — Не плачь, Никитка… — сказал он мне поверх макушки и ещё крепче сжал в объятиях. — Мы найдём его. Мы обязательно найдём.