воля в кулаке.

      Взрывная волна откидывает и впечатывает в стену нескольких шиноби, бегущих в всеобщей панике.              — Саске! — Кричит Шисуи, спрыгивая с крыши. От дыма тяжело дышать, глаза слезятся, он ныряет в самый центр, щурясь и пытаясь найти знакомую форму Учихи. Он подхватывает Саске на руки и бежит, что есть силы, сконцентрировав чакру в ногах. Бежит прочь он звона кунаев и криков людей, к выходу из деревни.              Он не оглядывается на взрывы, просто бежит к единственному безопасному месту, которое приходит в голову. Поляна над обрывом достаточно далеко, чтобы беспорядки до неё не добрались. Шисуи укладывает Саске на земле, проверяет пульс и снова срывается с места, — обратно, в деревню.              Он движется так быстро, что картинка в глазах расплывается, несмотря на активированный ширинган. Но каждое дерево по пути в деревню уже настолько знакомо, что можно двигаться не глядя.              Кунаи, сюрикены, мечи блестят в свете солнца, рябят в глазах. Шум битвы выбил всё остальное из сознания. Шисуи только одно прокручивает в голове: не навредить слишком сильно. Не убить. Не причинить боль. Глаза горят от постоянного использования гендзюцу, но он продолжает раз за разом обезвреживать людей, с которыми он рос, которые хоть и дальние, но родственники.              Между Учихами и деревней Шисуи выбрал деревню уже давно. Он знал о грядущем восстании, но никто не догадывался, что оно настанет так скоро.              Ещё и Итачи на задании, он даже не в курсе, что происходит. Первые жертвы уже лежат на крышах и земле, и Шисуи не позволяет себе задумываться об этом сейчас. И Учихи, и коллеги из АНБУ тонут в собственной крови. Он не убивает — но убивают другие. Оплакивать он будет потом. Сейчас нельзя отвлекаться.              Вот бы это закончилось поскорее.              

***

      

      Итачи поправляет маску и смотрит в небо, остановившись на одном из деревьев. Со стороны деревни идут черные тучи и дым, — кажется, кто-то использовал огненную технику, направив её в небо. Ничего хорошего это не предвещает. Он ускоряется.              В деревне подозрительно тихо. На посту у входа никого нет, а в нос ударяет запах крови и горелой плоти.              «Саске… Шисуи… мама… Изуми…», — бьётся в голове Итачи, и он бежит в сторону квартала Учих.              Он на ходу стягивает перчатку с руки, закрывающую метку с именем родственной души.              Когда-то чёрная надпись превратилась в шрам.              Итачи не может дышать. Никогда бег не давался ему настолько тяжело. Изуми не может быть мертва, это бред, что вообще произошло? Почему в округе нет никого?              Половина домов в квартале разрушена. Где-то лежат трупы в знакомых футболках с гербом Учих, где-то — люди в масках зверей или зелёных жилетах. Итачи сглатывает горечь на языке и бежит дальше, к центру деревни.              Он на ходу вылавливает лица тел, лежащих на земле. Давние знакомые родителей, коллеги из АНБУ, несколько чуунинов… произошла какая-то катастрофа. Неужели отец поднял восстание раньше, чем планировал? Раньше, чем Шисуи использовал котоамацуками на нём?              Итачи замечает знакомую фигуру и останавливается.              Нет. Бред. Это всё просто сон. Дурной сон.              Изуми лежит на земле. Её глаза открыты, но они утратили былой блеск. Под головой растеклась лужа крови, она засохла на волосах, а одежда местами порвана.              Итачи опускается на колени, касается её шеи, надеясь найти пульс. Всё стало очевидно, когда он увидел шрам на руке, но нет. Бред. Это не может быть правдой. Его родственная душа, подруга, невеста…              Ему кажется, что что-то горячее течёт по щеке. Он быстро утирает глаза, оглядываясь, ему нельзя плакать, нет, нужно разобраться, что произошло, а только потом оплакивать её. Сердце бьётся в горле. На руке, которой он утёр щёку, кровь.              Долг шиноби — защищать родину. Он закрывает глаза и считает до десяти. Деревня. Дом. Нельзя допускать эмоций.              Только боль почти физическая.              Саске. Нужно найти Саске. И Шисуи. И маму.              Он бежит в центр, продолжая вглядываться в трупы. Много знакомых лиц, слишком много, та женщина, что в квартале Учих торговала фруктами, мужчина, каждое утро желающий всем прохожим хорошего дня, совсем молодая девушка… все убиты. Все. Страх утягивает своими лапами всё дальше, глубже в бездну.              Рядом с больницей ко входу ползут раненые. Итачи оглядывает их и судорожно ищет знакомые лица.              — Итачи! — Раздаётся из-за спины, и он оборачивается. Он снимает с лица маску АНБУ и бежит навстречу Шисуи.              — Ты жив, — выдыхает Итачи и смотрит на Саске, которого Шисуи держит в руках.              — Он живой, но ударился головой, — тут же отвечает он. — Твои глаза…              Итачи моргает и автоматически снова утирает щёки. Руки в крови.              Он отворачивается.              — Итачи, кто?..              — Изуми.              Шисуи сдержанно кивает. Итачи благодарен ему за то, что он ничего не говорит. Слова лишние. Слишком больно, чтобы вытягивать эту боль из зудящего сердца.              — Надо найти врачей.              — Ты не видел отца и мать? — Спрашивает Итачи, оглядывая раненых и пытаясь найти знакомые лица. — Где Хокаге?              — Их не видел. Третий… мёртв.              Итачи поджимает губы и на мгновение прикрывает глаза. Сейчас не время давать слабину. С болью можно разобраться позже. Позже. Не сейчас. Но что будет с деревней? Что будет с Саске, если родители погибли? Что дальше? Где взять ответы на все эти вопросы?              К чёрту боль. Да, он потерял родственную душу. Он — шиноби. Такое случается. Восстания не могут происходить безболезненно.              Итачи остаётся до момента, пока ниндзя-медики не говорят, что через несколько часов Саске придёт в себя. Шисуи надевает маску, Итачи следует его примеру, и они расходятся в разных направлениях, на прощанье переглянувшись, блеснув ширинганом под масками.              Оставшиеся относительно целыми шиноби убирают тела с улиц. Их много, действительно много, и Итачи страшно смотреть на количество знакомых с веером на одежде. Неужели так много убитых? Почему никто не попытался оставить их в живых?              Итачи сжимает челюсти до боли. Нужно найти мать и отца.              Он старается не думать о том, что, похоже, они мертвы вместе со всем остальным кланом.              

***

      

      — Итачи-кун, — с сочувствием говорит медсестра, с которой общалась мать. Её голос еле слышно дрогнул. — Итачи-кун, мне так жаль…              Он замер перед дверью в морг. Кровь шумит в ушах, осознание заполняет собой голову, словно вода, в которой не продохнуть. Он растерянно рассматривает поверхность двери, боясь открыть её и зайти внутрь. Он знает, что его ждёт за этой дверью, он ярко представляет себе, что увидит, но руки трясутся, а дыхание сбивается.              Медсестра, то ли не желая продолжать его страдание, то ли просто устав от ожидания, открывает дверь.              На четырёх кушетках лежат тела, накрытые белой тканью. Воздух неприятно холодит кожу, она покрывается мурашками не от смены температур, не то от страха, не то от запаха. Медсестра приспускает ткань на одной из кушеток, и Итачи видит бледное лицо матери с рассечённой щекой.              Он долго смотрит, не понимая, почему перед глазами всё плывёт. Сознание уплывает от него, и он прикладывает все силы, чтобы не пошатнуться.              — От… — он на мгновение прикрывает глаза, вздыхает, продолжает, уже твёрже. — От чего они умерли? Они не мучались?              Медсестра с грустью смотрит на него и быстро моргает.              — Да, не мучались.              Итачи понимает, что она лжёт.              

***

      

      На месте дома почти ничего не сохранилось. Половина квартала разрушена. Тела уже убрали, и остались только пятна крови на земле. Итачи устало моргает и оглядывается, не понимая, куда теперь идти. Хочется плакать, но он не позволяет себе такой роскоши. Не здесь. Не сейчас.              «А где тогда?» — тянет тоненький голосок в голове, но Итачи его игнорирует.              Он разворачивается и идёт к больнице. Он всё ещё в форме АНБУ, кровь неприятно тянет кожу на лице, и он не знает, куда ещё можно направиться.              Он садится на кресло в палате, — в ней две койки, в одной лежит смутно знакомый чуунин, а на второй — Саске.              За окном уже стемнело. Итачи устало прикрывает глаза.              — Эй, — шёпотом зовёт кто-то, и он вздрагивает, резко просыпаясь. Спина противно ноет от неудобного положения, а глаза от испуга тут же вспыхивают красным. — Это я, — всё также шёпотом говорит человек, и он узнаёт Шисуи. Тот кладёт одну руку на его плечо, а во второй держит маску АНБУ. — Пойдём домой.              Итачи смотрит на койку, где так и не очнулся Саске, и молча повинуется. У него нет сил думать. Нет сил что-то решать. Он просто слушается, доверяется одному из последних близких людей.              Они молча идут по ночной Конохе. Итачи смутно представляет, куда его ведут, он не смотрит по сторонам, только под ноги. Чужая рука в перчатке ложится на его руку, когда надо поворачивать, она мягко направляет его. А он почти ничего не чувствует.              Ну, как не чувствует. Только тупую боль и собственное тяжёлое дыхание.              — Тут ступени, — тихо предупреждает Шисуи, и Итачи наконец поднимает глаза. Они стоят у дома Шисуи. Его не затронули разрушения.              Итачи молча повинуется и идёт по ступеням, останавливается у двери. Её отпирают, и он заходит внутрь, замирает в тёмном коридоре и больше не шевелится.              Шисуи щёлкает выключателем, и Итачи морщится от света. Он облокачивается о стену и прикрывает глаза.              — У тебя есть силы сходить в душ? — Спрашивает Шисуи. Итачи мотает головой. — Тогда я сейчас принесу полотенце, вытрем твоё лицо. Подожди минутку.              Итачи автоматически стягивает с себя обувь и успевает досчитать до шестидесяти восьми, когда тот возвращается.              — Пойдём.              Шисуи снова берёт его под руку и ведёт на второй этаж. Он кивает на кровать, и Итачи послушно садится на покрывало, наблюдая, как тот опускается на корточки перед ним. От рук Шисуи, — уже без перчаток, — еле заметно пахнет мылом; он осторожно берёт его за подбородок, разворачивая к себе, и мокрым полотенцем утирает его щёки. Потом он переворачивает ткань чистой стороной и проходится по шее.              Итачи позволяет снять с себя жилет, — он просто апатично сидит, и ему всё равно, что с ним сделают.              — Ложись, — просит Шисуи. Он берёт с кресла в углу спальни плед и накрывает им Итачи. — Попробуй поспать. Я сейчас вернусь.              Он закрывает глаза. Сон не идёт; он видит лужу крови под головой Изуми, бледное лицо матери, впалые щёки отца. Также ярко, как наяву.              Это невозможно терпеть. И он равнодушно смотрит в потолок, на котором играют тени и тусклый свет от фонаря.              Итачи чуть поворачивает голову вбок, глядя на вошедшего Шисуи. Тот ложится рядом и с тревогой смотрит на него.              — Ты хочешь поговорить или лучше оставить тебя?              — Шисуи, — тихо отвечает он и не узнаёт свой голос. — Почему всё обернулось… так?              Он молчит какое-то время, хмурясь и подбирая слова. Подумав, он говорит:              — Не Фугаку-сан поднял восстание.              — А кто?              — Семьи тех, у кого не осталось денег на еду и одежду. Фугаку-сан выступил с ними… в знак уважения.              «И погиб», — заканчивает Итачи в своей голове.              — А ты никого не убил?              — Нет, — отвечает Шисуи. — Я только накладывал гендзюцу.              Они лежат в тишине. Сон не идёт. Итачи поворачивается на бок и смотрит Шисуи в глаза, — тот не спит, наблюдает, поджав губы.              Они глядят друг на друга в темноте комнаты. Угадываются формы и изгибы, видны чёрные тени, глаза чуть заметно поблёскивают.              — Шисуи.              — Да?              Итачи пододвигается ближе и утыкается лицом в его грудь, вздрагивает и еле слышно всхлипывает.              Сейчас можно плакать. Сейчас — не стыдно.              

***

      

      Саске сжимает кулаки, когда узнаёт о родителях. Взгляд прямой и злой — и Итачи не знает, как эту злость остановить. Он не знает, что сказать. Что сделать. Как быть.              Итачи тянет руку, чтобы погладить Саске по голове, но тот отбивает её резким движением, а потом замирает:              — Итачи, твоя метка…              Он не надел повязку, скрывающую метку, которую носят все шиноби. Какой в этом смысл сейчас? Изуми не смогут убить повторно.              — Да.              Они молчат. Итачи чувствует между ними бездну, которая с каждой секундой всё разрастается. Саске — злой, поджавший губы, старательно скрывающий свою боль, и он — апатичный, уставший, поблёкший.              Когда Итачи уходит, Саске отворачивается к окну и позволяет себе две слезы.              

***

      

      Похороны проходят утром. Вся деревня приходит почтить память Третьего Хокаге. Учих хоронят тихо, не придавая этому большой огласки; за этим наблюдают Итачи, Шисуи, Саске и ещё несколько человек в чёрном. Итачи смотрит на могилы родителей и Изуми воспалёнными сухими глазами. Шисуи мрачен и молчалив. Саске сжал челюсти и глядит в землю.              Небо серое, и это слишком банально. Кажется, скоро будет дождь. Непривычно видеть Коноху без обычного солнца и голубизны неба.              Саске возвращается в больницу, — почему-то врачи настаивают на том, чтобы понаблюдать за его состоянием ещё пару дней. Итачи с Шисуи останавливаются у входа в квартал Учих.              — Надо найти и снять комнату где-нибудь, — произносит Итачи, глядя на разрушенные здания. — От дома ничего не осталось.              — Оставайся у меня. Можно отпереть пустые комнаты, прибраться там и жить.              — И сколько я буду должен тебе за это?              — Да ладно тебе, — печально усмехается Шисуи. — Я просто не хочу бросать друга в беде. Пошли ко мне. Дождь начинается.              Итачи поднимает лицо к небу и прикрывает глаза. На нос и щёку падают капли.              Он чувствует осторожное прикосновение к руке и не вздрагивает. Позволяет взять себя за ладонь. У Шисуи рука тёплая, хотя они стояли в прохладе, и он говорит:              — Пошли. А то замёрзнешь.              Итачи заторможенно кивает.              В голове что-то неумолимо сдвинулось. Проснувшись, он долго лежал, потеряв счёт времени, не в силах пошевелиться и отвлечься от своих мыслей. Никогда ещё тело не было настолько тяжёлым и непослушным. Он привык полагаться на своё тело, оно — самый ценный его инструмент. На нём завязана вся его жизнь, а тут такая подстава.              Он хочет верить, что это минутная слабость. Он потерял очень много. Нужно восстановиться.              Дома Шисуи не торопится отпереть комнаты. Итачи сидит на кухне, не отрываясь смотря на кружку с зелёным чаем. Шисуи стоит у окна:              — Как ты себя чувствуешь?              Итачи молчит. А потом произносит:              — А ты?              — Тебе тяжелее, — вздыхает Шисуи. — Для меня вся семья — это ты. А у тебя…              Он не заканчивает, но всё и так понятно.              Итачи трёт лицо руками, давит на веки до появления ярких пятен. Открывает глаза и снова смотрит на напиток. Ничего не изменилось. Кружка уже остывает, и еле заметный круг от чая остаётся на стенках.              Он встаёт, и Шисуи смотрит на него. Итачи не знает, зачем встал, куда он хочет пойти. Хочется отмыться от грязного ощущения, что съедает его изнутри.              Он мог бы помочь Шисуи в подавлении восстания. Мог бы заставить совет действовать без убийств. Мог бы предотвратить смерть Третьего.              Но он не сделал ничего из этого. Просто прыгал с ветки на ветку, пока его родители убивали АНБУ, а АНБУ — убивали его родителей.              Итачи смотрит на свою руку, где белеет имя Изуми. Перед глазами всё ещё стоит эта лужа крови. Образ в голове ярче и отчётливее, чем стоящий перед ним стол и кружка.              — Шисуи, — зовёт он и чувствует его взгляд на себе. — Где можно у тебя поспать?              — Давай пока у меня в комнате, — вздыхает он. — В других ещё нужно прибраться.              Итачи кивает, не споря. А Шисуи, несколько секунд поколебавшись, говорит:              — Хочешь, я посижу с тобой, пока не уснёшь?              Итачи неопределённо дёргает плечом. Он не против. Он даже рад этому предложению; кажется, что если он окажется один, то мысли в голове станут слышны и ощущаемы физически.              Шисуи верно понимает этот жест и идёт за ним. Итачи ложится на кровать, на бок, лицом к окну, прикрытому занавесками. За его спиной, в кресле, сидит Шисуи с какой-то книжкой. Интересоваться, что он читает, нет никаких сил.              Он прикрывает глаза.              

***

             Голова пульсирует болью изнутри. Изуми обнимает Итачи, он уткнулся носом ей в шею. От неё пахнет сладостями и теплом. Они часто после его миссий, вечером, когда она заканчивала смену в полиции, сидели вот так. Было комфортно и спокойно. И сейчас тоже — комфортно и спокойно.              Итачи шевелится, поднимает взгляд, смотрит на неё. Она улыбается. И тихо, мягко, так, как говорит только она, произносит:              — Почему ты не спас меня?              Итачи вздрагивает и отпускает её из объятий.              — Почему тебя не было рядом? Почему не умер вместе со мной?              Пальцы Изуми стали тоньше, а ногти заострились. Она обманчиво мило улыбалась, поднося руки к его лицу.              Она давит на веко Итачи, боль пронзает его; оно рвётся, льёт кровь, а в её пальцах остаётся глаз.              — Ты не заслужил силу этих глаз, — говорит она. — Ты не заслужил жизни. Ты должен был умереть вместе со мной.              Она сжимает кулак, и по её коже течёт кровь. Она подносит вторую руку к его лицу и выдирает второй глаз.              Боль адская. Воздух спёрло. Вокруг только темнота, но кажется, что голова горит изнутри.              — Итачи!              Он резко садится, хватает ртом воздух, вокруг темнота. Глаза болят, ничего не видно, и он закрывает лицо руками, давит на них, ожидая почувствовать горячую кровь.              Но он её не чувствует. Сердце колотится внутри, не давая продохнуть.              — Итачи! — Кто-то резко и сильно встряхивает его за плечи. — Просыпайся!              Он убирает руки от глаз и смотрит перед собой. Он видит лицо Шисуи, и ничего, кроме глаз, не выдаёт его испуга. Итачи видит цвет его чакры и её движение по телу, и только в этот момент он понимает, кто активировал ширинган.              Он моргает, смотрит на свои руки. Они кажутся чужими. Длинные пальцы, шрам с именем на запястье, кровь… кровь?              Итачи бьёт крупная дрожь. Он трёт кожу пальцами, пытаясь оттереть кровь, но она размазывается, и её становится только больше. Она уже капает с рук на колени, заливает штаны, впитывается и заставляет ткань прилипать к коже.              — Итачи, — твёрдо говорит Шисуи, беря его руки в свои. — Итачи, смотри на меня. На меня, — с нажимом повторяет он. — Давай же.              «Почему он не боится испачкаться в крови», — мелькает в голове. Итачи поднимает взгляд, чувствуя, как горят глаза, и всё же смотрит на Шисуи.              — Это сон, — говорит тот негромко. — Сон. Это не по-настоящему. Ты у меня дома, в безопасности. Дыши.              — А кровь… — Итачи глядит на свои руки. Они чистые. И штаны чистые. Никакой крови нет.              — Какая кровь? — С тревогой в голосе спрашивает Шисуи.              — Кровь… руки были в крови…              — Тебе показалось, — осторожно произносит тот. — Не было никакой крови, Итачи. Твои руки чисты.              Он вздыхает и смотрит на руки Шисуи, держащие его собственные. Действительно, никакой крови нет. О кошмаре напоминает муть в голове и дрожь по всему телу.              У Итачи щиплет глаза. Он опускает взгляд, ему стыдно за то, что он устроил.              — Прости, — шепчет он. — Думаю, мне лучше всё же снять комнату. Я… не хочу тебя беспокоить.              — Чушь, — отвечает Шисуи тут же. — Нет, конечно, если ты так хочешь, можешь и снять комнату, но, пожалуйста, учитывай то, что лучше я буду будить тебя от кошмаров, а не кто-то незнакомый.              Это правда.              — Прости, — повторяет он. — Я… — он замолкает.              — Иди сюда, — вздыхает Шисуи, раскрывая руки для объятий. Итачи секунду колеблется, а потом обнимает его, пряча лицо в плече.              От Шисуи пахнет стиральным порошком и кожей. Запах привычный, но при этом полузабытый; они редко обнимались до восстания. Практически никогда, предпочитая держаться рядом, но не трогать друг друга вне спаррингов.              — Спасибо, — шепчет Итачи.              — Отпустило?              — Почти.              Шисуи вздыхает как-то напряжённо, и Итачи отстраняется от него, чтобы посмотреть в глаза.              — Что такое? — Спрашивает он.              — Пока ты спал, за мной прислали АНБУ, — тихо отвечает Шисуи. — Меня отправляют на миссию.              — Когда?              — Завтра утром.              «А сейчас?».. — Думает Итачи, подмечая, что в комнате уже темно. Он оглядывается, ища часы, но Шисуи отвечает раньше:              — Сейчас десять часов.              Итачи открывает рот, чтобы спросить, но передумывает. Им нельзя обсуждать детали миссии.              — Надолго?              — На две-три недели, если всё пойдёт по плану.              — Хорошо, — выдавливает из себя Итачи, пытаясь натянуть на губы улыбку. — Буду ждать тебя. Может, и мне миссию дадут.              Шисуи смотрит на него странно, но ничего не говорит.              — Давай я тебе дам вторую пару ключей, — спустя несколько минут подаёт голос он. — Поживёшь у меня. Можешь спать прям в этой комнате, а для Саске сейчас приберусь в соседней.              — Давай помогу, — тут же вызывается Итачи. Сидеть на месте, перебирая образы из сна, кажется невыносимым. Шисуи кивает и встаёт.              Комнату явно давно не открывали. Пахнет пылью и затхлостью. Шисуи распахивает окно, а Итачи вооружается ведром с водой и тряпкой.              Они в тишине вытирают пыль, моют пол, перестилают постель. Комната выглядит нежилой — нет никаких вещей, говорящих о прошлом владельце. Наверное, Шисуи всё выбросил после смерти последних родственников.              Итачи не спрашивает о предыдущем владельце.              — Ты в порядке? — говорит он, глядя на мрачное лицо Шисуи.              — Да, — тут же откликается он. — Просто… воспоминания. Ничего, переживу.              — Ты можешь поделиться, если хочешь.              Шисуи улыбается одним уголком губ.              — Спасибо, Итачи.              Укладываются спать они вместе. Итачи странно, — он спал в одной постели только с Изуми, когда пробирался к ней в комнату через окно. Она всегда улыбалась в такие моменты.              Он ложится на край кровати и долго смотрит в окно, слушая размеренное дыхание Шисуи.              

***

      

      Шисуи отпускать тяжело. Он смотрит на него, уже в форме, с маской в руке, и ему кажется, что уходит ещё часть его души. И так оторвали слишком много. А теперь у него только Саске.              — Только возвращайся, — говорит Итачи на прощание. — Я тебя жду.              Шисуи улыбнулся.              — Конечно, я вернусь. Эй, — он зовёт Итачи, вынуждая его поднять голову. — Я вернусь.              — А вдруг…              — Никаких вдруг. Я сильный. Ты же знаешь. Итачи, — он делает паузу. — Я справлюсь.              — Хорошо, — он делает усилие над собой, чтобы расслабить плечи. — Хорошо. Возвращайся. Удачи на миссии.              — Спасибо, — улыбается Шисуи. — Давай.              Он быстро приобнимает Итачи за плечи и тут же отпускает. Такое количество касаний от него получать непривычно. Но это хотя бы немного заполняет пустоту.              Эта пустота болит ужасно. Итачи не хочет вставать из кровати, не хочет есть, не хочет ничего. Но он старается поддерживать вид нормального человека. Нужно справляться с болью. Он — шиноби.              Боль должна сделать его сильнее. Закалить.              Он старается не думать о всех тех, кого эта боль сломала. Это не его случай, верно?              Нужно оставаться сильным.              Дверь за Шисуи закрывается.              

***

      

      Итачи рад возможности снова начать работать. Он дежурит в резиденции Хокаге — работа несложная и привычная. Можно вырваться из дома, где всё напоминает о Шисуи.              Но у Шисуи лучше, чем было бы, если бы Итачи жил в доме родителей. Тогда боль была бы невыносимой. Он повторяет раз за разом, проявляя к себе максимальное терпение, на которое только мог быть способен: «Я — шиноби. Боль затихнет. Нужно справляться».              Сегодня Саске выйдет из больницы. Может, с ним станет получше, чем в одиночестве.              После работы Итачи заставляет себя зайти в магазин и купить еды. Есть не хочется, от одной мысли начинает тошнить, но нельзя запускать себя.              — Саске, я дома, — произносит он, зайдя. Он надеется, что Саске не ушёл куда-нибудь. Вот бы он был дома. Итачи сделал ещё одну копию ключей, договорившись об этом с Шисуи, и ещё утром, до смены, отнёс их Саске.              Саске выглядывает с кухни.              — Привет, — мрачно здоровается он.              — Привет, — Итачи силится улыбнуться. — Ты голодный?              Он готовит ужин, с отвращением чувствуя запахи, которые раньше нравились. Еда получается нормальной, он точно знает, что она нормальная, но кусок в горло не лезет.              — Как ты? — Спрашивает Итачи.              — Нормально.              — А если честно?              Саске зло смотрит на него. Итачи выдерживает взгляд, не изменившись в лице.              — Отстань, — раздраженно говорит Саске.              Он ничего на это не отвечает. Хочется лечь лицом в подушку и пролежать так всю жизнь. Но так нельзя. Никак нельзя. У него просто нет на это права.              Итачи вздыхает. Он молча убирает тарелки, автоматически моет их, ставит на сушилку. Саске и след простыл.              Надо в душ, только сил нет. Итачи идёт в ванную, раздевается, садится на бортик ванны и долго смотрит на дверную ручку. Он не видит её, уйдя мыслями в воспоминания.              Изуми мертва. Родителей больше нет. Нужно привыкать к этому.              Он стоит под горячей водой и отказывается признавать, что плачет.              

***

      

      — Эй!              Сердце в горле, тело пронзает болью от резкого движения, глаза распахиваются. Кровь, везде кровь, всё в крови.              — Эй, Итачи!              Он чувствует касание к плечу и резко оборачивается, отбивая руку от себя. Дышит загнанно, словно несколько часов тренировался. Страшно до безумия, нужно бежать, нужно всех спасти, нужно…              — Итачи!              Он узнаёт голос Саске. Поднимает взгляд. Тот смотрит хмуро, напряжённо. В комнате зажжён свет.              — Саске, — вздыхает он, бездумным движением убирая со лба прилипшую прядь волос. — Ты чего здесь?..              — Ты кричал, — кратко заключает он. — Я пытался тебя разбудить.              — Прости, — вздыхает Итачи. — И за руку… прости. Я в порядке, — он пытается улыбнуться. — Всё хорошо.              — Что-то непохоже.              — Прости. Спасибо, что разбудил. Можешь идти спать.              Саске мрачно кивает, разворачивается и уходит. Кажется, общение с ним так просто наладить не получится.              

***

      

      Саске отправляют на миссию с командой, а Итачи не посылают никуда дальше резиденции Хокаге. Он молча находится на посту, перебирая мысли одна за другой.              Состояние ухудшается. Силы воли уже не хватает на то, чтобы быстро вставать. Он ставит будильник на полчаса раньше, чем нужно, чтобы собраться с силами и подняться. Он не уверен, что сможет сражаться, — реакции замедлились, тело подводит. Создаётся впечатление, что люди сверху это понимают, поэтому ничего серьёзного не поручают.              Ну и чёрт с ними. Сложно скрыть себя, находясь в самом проходном месте деревни — в резиденции.              Только нельзя лишать Коноху одного из последних носителей ширингана. У него нет такого права. Нужно снова начать тренировки, чтобы быть готовым ко всему. Только даже после нахождения на посту он настолько уставший, что приходит домой и несколько часов лежит на кровати, не шевелясь.              После дежурства он быстро добирается до дома Шисуи. Открывает дверь, заходит в темноту и тишину. Хочется спать, но сначала нужно в душ и поесть. По тому, как сидит форма, он заметил, что похудел, поэтому больше нельзя пропускать приёмы пищи.              После простого ужина он складывает форму на кресло, падает на кровать, уткнувшись носом в подушку. Сон не идёт, и Итачи несколько часов лежит, не шевелясь, просто по новой перебирая воспоминания о том, что увидел, когда вернулся в деревню после восстания. Ни о чём другом думать не получается, и он ковыряется в этой ране, с каждым разом делая себе всё больнее.              Итачи сложно представить, что он будет делать, если Шисуи не вернётся с миссии. Этот страх засел глубоко в груди. Он потерял невесту, родителей, знакомых. Шисуи тоже тяжело, хотя он улыбается. Только по глазам всё видно. Это не скрыть. Но вместе справляться будто бы проще. Только неясно, как быть с Саске; он отворачивается от любого взаимодействия.              Он вздыхает и чувствует, как сильно, до боли, дёргается плечо. Итачи заставляет себя сесть и прощупать его; вроде никаких повреждений нет, да и неоткуда им взяться.              Он предпочитает не думать об этом и снова ложится.              Итачи засыпает, зная, что ему снова приснится кровь.              

***

      

      Он стоит на посту. Тело затекло от долгого нахождения в одной позе, мысли превратились в желе. Итачи на автомате прислушивается, наблюдает, ищет незнакомую чакру. Ничего не происходит, — всё также, как и было. Пятая вступила в должность Хокаге, все волнения затихли. Деревня вернулась к нормальному состоянию, словно не было никакого восстания и горы трупов, которые сейчас зарыты в земле.              Все пережили это, но Итачи продолжает прокручивать произошедшее в голове. По ночам, после очередного кошмара, он слышит голоса; они зовут его, стонут, просят о помощи. С каждым днём всё сложнее засыпать. Стыдно признавать, но ему страшно. Так страшно, как не было ни на одной миссии, даже когда он возвращался один вместо всей команды.              Сознание уплывает. Душно, в форме жарко. Итачи кажется, что каждые несколько секунд сознание выключается; перед глазами темнеет, и он полагается на слух и чувства.              Ничего. До конца дежурства осталось совсем немного, и он снова вернётся в чужой пустой дом.              В спальне Шисуи он складывает форму на стуле и чувствует, что перед глазами темнеет. По стенке добирается до улицы, — в квартал Учих почти никто не ходит, нужно доползти до хоть как-то оживлённых мест, иначе он упадёт и никто его не найдёт.              Мир погружается в черноту. Слух отключается, слышны только далёкие голоса и стоны.              Итачи не чувствует, как падает.              

***

      

      Шум пробивается с трудом, словно в уши наложили ваты. Холодно. Тело, кажется, в невесомости. Он открывает глаза и щурится от яркого света. Рядом находятся люди, они суетливо двигаются, а потолок проплывает мимо.              Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что он на носилках, а вокруг — приёмное отделение больницы.              — Кладите сюда, — произносит женский голос. Итачи снова проваливается в темноту.              — Что происходит? — Слабым голосом спрашивает он, когда картинка перед глазами проясняется.              — О, очнулись! — Итачи видит, как к нему подошла девушка в белом халате. — Вы упали в обморок на улице.              Он вздыхает от этого, — совсем расклеился, нельзя так, он же шиноби. Но это уже случилось.              — Вы не приходили в сознание двадцать минут. Вы в больнице.              Итачи пытается сесть, но дёргается и заваливается набок.              — Не стоит, — говорит врач. — Какие у Вас есть жалобы?              Он набирает воздух в лёгкие и озвучивает всё то, что происходило с ним последние дни. Сам он не справляется. Чтобы вернуться в форму, нужно попросить помощи.              Думать о собственной слабости мерзко, но у него не остаётся выбора.              

***

      

      Шисуи смотрит на свой дом, надеясь увидеть в окнах жизнь. Он заходит, и в нос ударяет знакомый запах затхлости и пыли. Он хмурится и заглядывает на кухню, в ванную и в спальню, но никого не находит. Постель идеально заправлена, на кресле лежит аккуратно сложенная форма АНБУ Итачи. Рядом лежат ещё две чёрные футболки. Больше ничего о его присутствии не напоминает.              Итачи должен быть где-то поблизости, в гражданском. Противное чувство тревоги не покидает Шисуи, но он решает подождать. Он принимает душ и переодевается, заходит на кухню. Тут явно давно никто не бывал: она в идеальном порядке, но стол покрыт тонким слоем пыли.              Быстрым шагом он выходит из дома, не до конца понимая, куда идти. Квартал Учих пуст и заброшен, в нём негде пропасть. И Шисуи быстрым шагом идёт в резиденцию, надеясь найти там знакомых и спросить, был ли Итачи на дежурстве.              — Его уже пару недель нет, — отвечает парень, находящийся в раздевалке для АНБУ. — Думаю, он на миссии.              Шисуи идёт на улицу и оглядывается, не зная, куда ещё можно пойти. Может, он правда на миссии? Это объясняет пыль и заброшенность. Но почему тогда форма дома? Где Саске?              Он возвращается ко входу в деревню, спрашивая, видели ли они Итачи или Саске.              — Саске на миссии со своей командой, — отвечает словоохотливый чуунин. — Итачи давно не видел.              Шисуи благодарит его и идёт на центральную улицу. Он долго бродит по ней, вглядываясь во все лица, пока ноги не заносят его ко входу в больницу. Он решает спросить и там, раз уж пришёл, — да и других идей у него не осталось.              — Учиха Итачи сейчас в психиатрическом отделении, — говорит миловидная медсестра.              — В каком?.. — Растерянно переспрашивает он.              — В психиатрическом, — повторяет она. — Вы можете навестить его, но только если у Вас нет никаких опасных предметов с собой.              Перед входом в отделение его обыскивают. Шисуи чувствует всё нарастающую тревогу.              Медсестра ведёт его по длинному коридору. Вдоль стен стоят лавки, на которых сидят самые разные люди: мужчина без ноги, смотрящий в одну точку и не реагирующий ни на что, двое парней, что-то обсуждающие, женщина, бубнящая что-то себе под нос. Откуда-то доносится ругань.              Шисуи невольно напрягается. Вот они — последствия войн и постоянного насилия. Сломленных оказалось куда больше, чем он представлял.              — Вам сюда, — говорит медсестра, остановившись у одной из белых дверей.              — Да, спасибо.              Он несколько мгновений просто стоит, занеся руку, чтобы постучать. Страшно представить, что с Итачи, если он оказался здесь.              На стук никто не отвечает. Шисуи прислушивается, но из палаты ничего не слышно; он стучит ещё раз и осторожно заглядывает внутрь.              В помещении стоят две койки у стен. Изголовьями они упираются в окно. На окне нет ручек, в палате душно. Одна кровать пустая, смятая, на второй лежит человек, отвернувшийся к стене и спрятавшийся под одеялом. Волосы в хвосте спутаны, лица почти не видно, но Шисуи узнаёт Итачи.              Он стоит, не понимая, что делать.              — Итачи, — осторожно зовёт он, подходя чуть ближе. — Спишь?              Фигура на кровати медленно шевелится, Итачи оборачивается. Под глазами залегли синяки, щёки впали.              — Живой, — выдыхает он устало, привставая. — Ты живой.              — Конечно живой, — Шисуи подходит ещё ближе. — Не могу же я тебя бросить.              — Я боялся, — начинает Итачи, но замолкает и отворачивается. У него дёргается плечо, и он накрывает его ладонью, придерживая.              — У меня всё хорошо. Можно присесть?              Итачи отодвигается ближе к стене, освобождая место. Шисуи принимает это за положительный ответ и садится на край кровати.              Он не знает, как начать разговор, каких тем можно касаться. Итачи измученный, он никогда на памяти Шисуи не выглядел настолько плохо. Он может только догадываться, что же такое у Итачи в голове, что это привело к такому состоянию.              Это страшно. Итачи призрачен, хрупок, только дунешь — рассыпется.              Шисуи больно видеть его таким. Хочется помочь. Только что он может сделать?              Он запоздало замечает, что Итачи улыбается ему. Губы у него белые и потрескавшиеся.              — Я рад, что ты вернулся, — говорит он надтреснутым голосом, словно сейчас расплачется. — Ты цел?              — Да, — кивает Шисуи. — Прости, что задержался.              Воцаряется молчание. Итачи смотрит на него, а он пытается сформулировать вопрос максимально безобидно.              — Что с тобой? — Всё же решается Шисуи.              — Врачи говорят, что клиническая депрессия, — вяло отвечает он после паузы. — Только я очень мало слышал про эту болезнь.              — Как ты себя чувствуешь?              — Паршиво.              Итачи достаёт одну руку из-под одеяла и убирает волосы, лезущие в глаза. Шисуи замечает шрам с именем Изуми. Он хочет что-нибудь сказать, но слова не находятся. Да и что тут скажешь?              — А твоя родственная душа тоже мертва? — Неожиданно спрашивает Итачи, и Шисуи вздрагивает. Он невольно накрывает повязку на запястье ладонью, немного медлит и отвечает:              — Нет. Этот человек жив.              — Ты ещё не встретил его?              Итачи никогда не лез ни к кому в душу. Он тактично обходил эту тему, никогда не интересуясь этим. Но сейчас, кажется, он пытается найти кого-то, кто поймёт его чувства.              Шисуи колеблется. Он смотрит на свою руку, а потом подцепляет повязку и стягивает её, поворачивая запястье к Итачи.              Он смотрит на надпись и замирает. Шисуи внимательно следит за изменениями в его мимике. Итачи сначала просто разглядывает метку, а потом закрывает лицо руками и лежит так долго.              — Эй, — неуверенно начинает Шисуи. Он не так представлял момент, когда скажет, что Итачи — его родственная душа. Он догадывался, что этот момент будет болезненным, потому что их отношения возможны только в случае, если не будет Изуми, но… он не представлял, что всё будет настолько плохо.              Итачи всхлипывает. Его руки дрожат. Кажется, он старается сдерживать себя, но у него ничего не получается.              — Итачи, — уже настойчивее зовёт он. — Пожалуйста, посмотри на меня.              Шисуи вздыхает. Хочется дотронуться до него, но он не представляет, какой может быть реакция.              — Прости, — дрожащим голосом произносит Итачи. — Я вряд ли буду хорошим партнером.              Он утирает щёки и смотрит на Шисуи. Тот вздыхает ещё раз и мягко, с нежной улыбкой, говорит:              — Но я же ни к чему тебя не обязываю.