Часть 1
13 июня 2025 г., 01:25
Примечания:
оформление я слегка изменила, чтобы это было более удобоваримо, ничего больше не трогала
— Вот и оно, — выдохнул за его спиной Дейдара, полный волнения. — Хамунаптра.
— Город мертвых, — отозвался со своего верблюда Сасори. Какузу тряхнул головой, щурясь от света восходящего солнца. Застывший на горизонте, похожий на дрожащий яичный желток, почти осязаемый мираж царапал нависавшую над ними стену разрушенного и забытого города.
Какузу был здесь за несколько месяцев до этого в составе неудачной экспедиции с Египетской армией. Они наткнулись на группу местных, охранявших это место, и попали в перестрелку, которую он едва пережил. Как он и сказал Сасори, единственное, что ждало их здесь, это кровь и песок… он не рассказал чопорному профессору ни о чем из того, что видел своими глазами, пока был здесь. На самом деле, возможность столкнуться со сверхъестественными явлениями, вероятно, пробудила бы в нем еще большее любопытство. Какузу говорил ему, что в мертвом городе не на что смотреть и что он, возможно, не выберется оттуда живым, но Сасори был непреклонен.
И он хорошо заплатил. Настолько хорошо, чтобы компенсировать те сплошные неудобства, в которые превратилось это путешествие.
— Я буду в городе раньше вас! — прокричал Тоби с расстояния в несколько метров, гогоча и щелкая кнутом. Его лошадь заржала и встала на дыбы, почти скинув его. Американская команда была на месте. Он взлетал на гребень бархана. Какузу лишь кивнул Сасори и Дейдаре и пнул своего верблюда по боку. Он рванул вперед (настолько рванул, насколько это вообще может сделать верблюд) и его наниматели последовали за ним, кашляя от поднятой американцами пыли, устраивая настоящую давку. Ноги Сасори были слишком коротки, чтобы достать до стремян, они явно будут болеть на следующий день, а Дейдара отказался убирать свои длинные светлые волосы. Он говорил им надеть маски — он всегда говорил — но это каким-то образом оскорбляло их английские чувства.
Что же, он не собирался позволить Тоби и тому американцу с колючими волосами опережать его — он был Какузу Таки, известным египтологом, искателем и продавцом чудес — ему заплатили за то, чтобы он раскапывал город мёртвых, чем он, как бы это ни было очевидно, и собирался заняться.
***
— Что же, все-таки, в этом месте настолько важного? — спросил Какузу у Сасори. Трое из них были под землей в том, что должно было быть верхним уровнем подземной гробницы, и время было позднее. Американцы выпроводили их из надземной части, в которой, должно быть, были сокровища — Какузу подозревал, что они хотели спускаться под землю настолько же, насколько и он (совсем нет, спасибо, он хотел выжить), и Сасори предложил им исследовать другую часть. — Мы взрослые, — хладнокровно сказал он, глядя на Шикамару и его вооруженный отряд археологов с огромной уверенностью для человека, которого Какузу, вероятно, мог одной рукой перекинуть через плечо. — Мы можем прийти к компромиссу. Они обосновались на стоянку. Дейдара вытряхнул из волос песок, набившийся в них за день тяжелого пути по пустыне, и теперь оглядывал сухое темное помещение, в котором они находились. Какузу и Сасори пытались достать то, что, по мнению Сасори, было спрятано под статуей Анубиса над ними. По крайней мере, тут было прохладнее, чем снаружи, небольшая компенсация за жуткую атмосферу, создаваемую этой комнатой с черными стенами. Сасори сплевывал пыль, яростно тряся головой. — Годами мы считали Хамунаптру мифом, чем-то вроде метафорической земли мертвых, чье существование не подтверждено достоверно. Но было достаточно доказательств… — поднялся еще один столб пыли, Какузу работал мастерком особенно агрессивно. — существования Хамунаптры, чтобы люди не переставали ее искать. Это открытие всей жизни, даже если здесь нет ничего, кроме кирпичей. И песка, и крови, и постоянного чувства, что за ним наблюдают. — Я надеюсь, что мы устраиваем все эти раскопки не только ради кирпичей, мистер Акасуна. — Мистер Акасуна, — издали передразнил Дейдара. — Конечно нет, здесь также должны быть сокровища, которые мы и вообразить не можем. Не то, чтобы это имело значение в научном мире. И, что более важно, здесь должен быть храм Джашина. Единственный. Очевидно, Джашин был слишком жестоким и опасным богом, чтобы его культ был широко распространен… но мысль в том, что один храм все же необходим, чтобы дать ему возможность закрепиться в мире смертных. — Как вы все еще можете говорить с полным ртом пыли? — спросил Дейдара уставшим голосом. — Вам хоть иногда надоедает слушать свою болтовню? — Я знаю про культ Джашина, — сказал Какузу. — он был запрещен во времена Нового Царства, после того, как был уничтожен культ Амона. — Возможно это была одна из причин того, почему Хамунаптру в конце концов оказалась заброшена, — сказал Сасори, уперев руки в бедра и смотря вверх. Кирпич, над которым они работали, видимо не поддавался. — Со всеми ее сокровищами. И всеми проклятиями, которые защищают их от кражи. — До сегодняшнего дня, — сказал Какузу, нанося последний выверенный удар в угол известнякового кирпича. С громким стоном он начал расшатываться. Но не только этот кирпич, но затирка соседних кирпичей, казалось, тоже стала осыпаться… Он толкнул Сасори в сторону и они оба упали как раз вовремя, чтобы избежать сокрушительного удара того, что поддерживало потолок и упало вместе с ними. Как только пыль и песок осели, Какузу мог почти поклясться, что слышал шелестящий звук, словно кто-то шептал на грани слышимости. Он сплюнул, потер лицо и тряхнул волосами. — Все в порядке? — гаркнул он. — Тут саркофаг! — воскликнул Сасори, очевидно оставшийся невредимым (или не настолько серьезно пострадавшим, чтобы это могло повлиять на его напускной энтузиазм). Рыжий профессор появился с другой стороны и провел ладонью по его поверхности, сметая тысячелетний слой пыли и обнажая насыщенные черные и красные цвета под ней: краску, инкрустированные камни. Тысячелетние сокровища. Дейдара протиснулся вперед, чтобы посмотреть, и тоже, кашляя от пыли, стал рассматривать лицо, нарисованное на этом каменном блоке размером с ванну. — Это не похоже ни на что, что мне приходилось видеть до этого, — выдохнул Сасори. — Смотрите, кожа окрашена в черный. А рисунок на лице — это череп. О, мне нужно взглянуть на изображения по бокам, в древнеегипетском искусстве практически нет изображений скелетов… Дейдара, где моя камера? Что-то сказало Какузу, что это лицо Джашина. — Это лик Джашина, — повторил он. Как это пришло ему в голову? Он нахмурился. Он был смутно знаком с историей позднего царства и вообще ничего не знал о малораспространенных религиях. Странно. — Существует легенда о том, что жрецы Джашина приносили себя в жертву своему божеству. Однажды их бог настолько полюбит одного из них, что вернет его в качестве главного орудия, и ему будет дарована сила, чтобы уничтожить мир. Погрузить его во тьму и совершенную боль. Мир смерти и прислужник Джашина в качестве его правителя. — Может откроем его? — спросил Дейдара, передавая Сасори лом вместо камеры. — И мне кажется, что ваша камера вон там, — сказал он, указывая на подножье саркофага. Льняной ремешок камеры Сасори выглядывал из-под него. — Дейдара, я же говорил тебе держать ее! — Я так и делал, хм! А потом вы взяли ее и это стало вашей ответственностью! Пока они спорили, Какузу поднимал крышку саркофага лопатой. Саркофаг со скрежетом открылся. В нем был другой саркофаг поменьше в форме человеческого тела из черного обсидиана. — Дейдара, поставь свет, — вздохнул Сасори, смирившись с потерей своей камеры. При более ярком свете они смогли разглядеть похожее изображение скелета, вырезанное на его лицевой стороне. — Любимец бога, — Какузу запнулся, когда его пальцы коснулись картуша на груди саркофага. — Привет-привет… Хидан, верховный жрец Джашина. — Ну, кто-то собирается его вскрывать или мне тоже надо искать инструмент? — прокомментировал Дейдара. — Внутри может быть что-то крутое. — Внутри труп, — категорически отрезал Сасори — Не нужно видеть его, чтобы понять это. — А может он там еще живой, не хочешь проверить? — съязвил Дейдара. — Может он все еще свежий и готовый встать и устроить апокалипсис. Как журнал египтологии отнесся бы к такой теме для исследовательского проекта, а? Какузу уже вскрывал внутренний саркофаг. С мумии можно было собрать много всего, если помнить, что она утратила свое право на физическую неприкосновенность, когда покинула этот бранный мир. Где бы они ни были, их украшения не были им нужны, а Какузу они вполне пригодятся. К сожалению, этот конкретный экземпляр не был так хорошо упакован и украшен как те, с которыми он обычно сталкивался… — Фу, он что, еще влажный? — воскликнул Дейдара, когда Какузу сдвинул крышку. — Как так вообще получилось? — Прекрасно, — прошептал Сасори — Откройте немного больше. Он совсем не мумифицирован, но до сих пор сохранился. Я вижу… да, я думаю это тот церемониальный кол, который они использовали для того, чтобы убивать себя. Запах разлагающейся плоти наполнил воздух, и они попятились. Дейдара театрально закашлялся. Какузу никогда не видел тела в настолько плохом состоянии: черная слизистая плоть все еще держалась на нем, как мясо на выброшенных куриных костях; челюсть была распахнута в крике; обе руки сжимали тонкое черное копье, воткнутое под грудиной. Смерть явно не была легкой. — Интересно, были ли удалены органы, — тихо проговорил Сасори, снова заглядывая в саркофаг болезненно широко открытыми глазами. — Смести свет ниже, я посмотрю. — Почему вам это нравится? — выдохнул Дейдара в ужасе. Шепот. Какузу посмотрел вверх, туда, где сквозь щели в потолке пробивался вечерний свет. Шепот становился все громче, от него вставали дыбом волосы на затылке, он задевал нервы в груди. Его передернуло. Это казалось глубоко неправильным, но в то же время продуманным, будто они должны были оказаться здесь, осквернить это священное место. — Темнеет, — внезапно сказал он. — Стоит разбить лагерь на поверхности, пока еще светло, и продолжить завтра. Сасори издал звук разочарования, но настоял на том, чтобы закрыть внутренний саркофаг, прежде чем уйти. Какузу обратил особое внимание на нетронутый временем золотой медальон на груди мумии; треугольник, заключенный в круг, символ Джашина. Он был повсюду в городе. Если он в итоге покинет это место, ему хотелось бы знать, что есть что-то ценное, что он мог бы забрать с собой. Он до сих пор не видел ничего, что могло бы указывать на предполагаемые сокровища, но все теории Сасори оказывались правдивы до этого момента… И все же. Чем раньше они уйдут отсюда, тем лучше.***
Дейдара провел вечер в лагере американцев, где пил и веселился, пока Сасори и Какузу сидели у костра в дружеском молчании. Сасори, прищурившись, вглядывался в книгу, Какузу перепроверял свой пояс с боеприпасами. Он совсем не доверял Шикамару, а Тоби столько раз наносил ему удары в спину, что ему действительно пора было начать носить кольчугу. Со стороны лагеря американцев раздался взрыв хохота. — Странная же у вас компания, — пробормотал Какузу, переходя к следующему патронташу. Сасори не поднял взгляда от книги. — Дейдара хорош своем деле. Исследователи вроде меня иногда пользуются услугами таких ловких специалистов, как он, на рынке древностей. — Он не кажется мне хитрым вором, — проворчал Какузу. — Проверьте кошелек. — Хм, я живу в Каире и кое-что понимаю в том, как сохранить мой кошелек от… — Какузу похлопал по папке на льняном ремешке, которую носил под рубашкой. Она была необычно плоской; он просунул пальцы в передний карман и обнаружил, что он был пуст. — …как? В мерцающем свете на лице Сасори, возможно, мелькнула тень улыбки. — Не волнуйтесь, здесь ему не на что их потратить. По крайней мере до тех пор, пока они не начнут играть в карты на деньги. Какузу покачал головой и откинулся назад. Теперь он испытывал чуть больше уважения к этому прямолинейному блондину. Совсем немного. — Дайте мне знать, если начнут. Но я больше беспокоюсь о том, что он пойдет за ними туда, — он кивнул на вход в гробницу. — Зачем им туда сейчас? Разумнее начать работы после полноценного ночного отдыха. — И позволить нам забрать часть хороших находок? Нет, — Какузу покачал головой. — Поверьте мне, когда мы уснем, там будет полно народу, и все они будут пытаться найти сокровище первыми. — Тогда что мы здесь делаем? Я не позволю им первыми исследовать храм Джашина! — с негодованием сказал Сасори. — Если вы подождете, то станете первым человеком, который исследует храм и выживет, чтобы рассказать об этом, — устало сказал Какузу. — Я побывал в достаточном количестве гробниц и знаю, что в них полно ловушек. Пусть в них лезут американцы, а мы продолжим работы с ясной головой, когда взойдет солнце, — Он не хотел признавать, что некая животная часть его разума содрогалась при мысли о том, чтобы спускаться под землю ночью. «Днем там тоже будет темно», — раздраженно говорил он себе; как и Сасори, он ненавидел мысль о том, что Шикамару заберет всю добычу. Он был молод, у него было время на то, чтобы сколотить себе состояние, и Какузу в свои сорок пять был таким же скупым, как и всегда, хотя и имел горький опыт. Большинство его шрамов оставили простые смертные, но некоторые он привез как сувениры из своих путешествий. — Я пошел спать. Дай мне знать, если они начнут играть на деньги, — сказал Какузу, засовывая свои ремни под сумку и натягивая на голову верблюжью попону, чтобы закрыться от света костра. Сасори пробормотал что-то недоверчивое о том, что он может спать в таком шуме, но он знал, что тоже смертельно устал от поездки, и сон в конце концов одолеет их всех, первый сон смертных в храме Джашина за три тысячи лет.***
— Господи, пошли мне плохого человека и позволь разделить нашу боль. Песок над ним расступался, когда он медленно поднимался вверх, его лицо показалось на поверхности, глаза закрыты, оно было словно вершина песочных часов, которая медленно обнажается. Он открыл глаза и встал, белый песок осыпался с его обнаженного тела, не издав ни звука. Было оглушительно тихо. Ему пришлось прижать пальцы к углу челюсти, чтобы почувствовать яремную вену и убедиться, что его сердце не остановилось. Его пульс был всего лишь шепотом. Казалось, его кожа не имела собственной температуры. Он посмотрел на небо. Несмотря на то, что оно имело головокружительный, обманчивый черный цвет, дюны неподвижного белого песка вокруг были хорошо видны. Казалось, они светились изнутри, напоминали множество костей — дугу подвздошной кости, похожую на яйцо затылочную кость. Они были такими огромными, что выглядели нечетко вдалеке, но все еще нависающие над ним. Где он оказался? Мир бесконечной тишины. Ничто не двигалось. Было тихо, как в могиле, нетронуто. Был ли кто-то в этом мире, чтобы сделать его таким? Или он просто всегда таким был? Это было ужасно, эта неподвижность, это отсутствие. «Что может быть ужаснее этого мира?» — думал Какузу. Это не была его собственная мысль, она просто возникла в его голове, полностью сформированная, как будто кто-то произнес ее его голосом. Бесконечный застой. Смерть движения. Всю свою свою жизнь он пытался найти стабильность, цепляясь за свои старые привычки, за свои деньги, потому что это была единственная надежда на создание чего-то стабильного. Обладая достаточным их количеством, он мог бы построить себе мир, в котором его бы никогда не предали, в котором ничего бы никогда не менялось. Было ли это его возведенной до абсурда философией? Он потер пальцы друг об друга и ничего не почувствовал. Он потрогал свое лицо чтобы обнаружить, что оно было идеально гладким, без тепла или холода, как каменная маска, сделанная по его образу и подобию. Он посмотрел вниз — его тело было едва различимо, чистое и непримечательное, без шрамов и выпуклостей. Это ад Джашина. Гробница чувств. Если бы он мог что-то чувствовать, он бы почувствовал страх, нарастающий страх, а за тем экзистенциальную агонию, но он не мог пошевелиться, чтобы выразить это. Он прижал руки к своему горлу, сжимая, ища боли, но ничего не почувствовал, будто на нем был защитный ошейник из плоти. Разве боль не была бы лучше этого? Он беззвучно закричал. Разве не лучше не чувствовать вообще ничего? Он посмотрел вниз, и из-под его грудины, из-под мечевидного отростка, гладкая серая кожа начала выпирать наружу, а затем порвалась, и появилось тонкий зазубренный шип, гротескно бескровный, разрывающий его изнутри. Он почувствовал давление в груди и легкое тепло, когда он касался мышц и кожи, намек на боль, на чувство. В этом невыносимом бесчувствии это было головокружительно приятно, и он действительно обнаружил, что тянется к выходящему из него острию, чтобы схватить его и потянуть, разрывая еще больше плоти, когда оно расширится, выходя из него. Пустота стала сменяться дискомфортом и болезненным трением, когда он обнаружил, что уже не кричит, а смеется. Многие отказались от моего дара, ты, необученный верующий, неумелый прислужник, ты был сыном Джашина еще до того, как присосался к груди матери. Он терзал свою рану, сдирая кожу как корку с апельсина, гонясь за головокружительным удовольствием от острой боли в ребрах и спине. Молитвы моего сына заслуживают того, чтобы на них ответили. Все дети Джашина хотят, чтобы кто-то разделил их боль. Он мой самый любимый, самый сладкий и вкусный, как раз в твоем вкусе. Какузу мог видеть свои ребра, черные и склизкие, как тело в саркофаге. Внутри грудной клетки находился черный иссушенный кусок плоти, едва бившийся, ни к чему не присоединенный. Бесполезное сердце. — Это что, метафора, — почти обиженно спросил он. Возможно, тебе стоит судить о нем самостоятельно. И он проснулся от крика.
