Привычки

Чую ведет сразу, как только он видит его. Впервые за шесть лет. Их взгляды не пересекаются – и понятно, что это нарочно. О присутствии друг друга не знать было невозможно. Он изменился, и Чуя готов рычать от того, как именно. Перед ним был уже не угловатый подросток, не те острые плечи, совершенно лишённые мышц конечности, лохматые волосы и взгляд, скрывающий затравленность в сочившейся грубости. Ох, блядь, это взгляд... Дазай все-таки ловит его, смотрит уверенно в ответ, опираясь бёдрами о стол для закусок, отчего их рельеф становится ещё более заметен. Мафиози понимает, что пялится. Нагло и хищно. Но ему было плевать, он не собирался отводить взгляд первым. Шатен улыбается на это, поднимая свой бокал в его направлении, словно приглашая. Бросая вызов. Накахара не торопится. Впереди ещё весь этот чертов банкет. Ему хочется насладиться видом. И Дазай позволяет, больше не ища чужой взгляд, но чувствуя его, наслаждаясь. Стиль его одежды сильно изменился. Чуя не может не отметить про себя, что ему идет цвет этой рубашки, оттеняя глаза. Он стал куда опрятнее – ткань свежая и гладкая, без единой складки. Мышцы напрягаюсь при мысли о том, кто может гладить ему эти вещи. Бинтов по-прежнему много, они скрывают практически все обнажённые участки кожи. Чуя почти физически ощущает, каково это – срывать их с рук, с шеи, чуть придушивая, отчего тело под руками трепетало. Он помнит. Галстук для этого тоже подходил идеально, в отличие от этой верёвочки, которая не выдержала бы и половину напора, с которым бы мафиози его брал... Жилет тоже сидел идеально, не топорщась и очерчивая талию. Раньше она была тоньше, но Накахара лёгко представляет, насколько приятно было бы вцепиться в нее сейчас и натянуть на себя Дазая, не чувствуя груды костей в руках. Но шикарнее всего смотрелись брюки. Бежевые, ткань средней плотности, четкие стрелки, которые делали и без того длинные ноги почти бесконечными, из-за чего их всегда было принято закидывать на плечи. Их фасон идеально обтягивал бёдра и наверняка подчёркивал задницу, что Чуя, к сожалению, оценить не мог. Но вот бедра точно стали куда более плавными и широкими. А ещё, судя по тому, как врезались они в поверхность столешницы, трогать их было бы слишком приятно. К низу брюки переставали прилегать так сильно, что очень дразнило. Лодыжки шатена всегда были тонкими и изящными, почти хрупкими, как и запястья. Но Накахара знал, что это только внешнее проявление – в своё время они выдержали довольно грубые связывания. Дазай словно замечает, на чем сконцентрировано внимание бывшего напарника. Он поворачивается и как бы невзначай опирается на стол, прогибаясь в спине. Взгляд, брошенный через плечо, связывает узлом возбуждение и гнев. Кто-то явно возомнил, что ситуация снова в его руках. Он сокращает расстояние уверенно и резко. Наверняка на них уже уставились с десяток глаз, но Чуя не думал об этом. Ему хочется просто вжаться в эти сочные ягодицы и вбиваться в них, пока бедра не начнут болеть... Но он лишь становится почти вплотную, так, что полы их одежды могли соприкасаться. Говорить ничего не пришлось, Дазай оборачивается сам, снова оказавшись прижатым к столу, но теперь уже из-за мафиози. – За мной иди. Быстро. Шёпот выходит горячим и агрессивным. Осаму знает этот тон. После этого его или пиздили, или долго и планомерно трахали. Но шатен уже не тот подросток – он не собирался так просто делать все, что ему скажет Чуя, даже если самому очень хотелось... – И тебе здравствуй, Чуя, – ехидно отвечает детектив, смотря сверху вниз на разгневанное лицо. Чуя проклинал его рост. Когда-то... Потом ему стало нравиться то, как чужая фигура буквально обволакивала, обхватывала со всех сторон. Исполнитель честно хотел потратить время на флирт и разговоры, но последней каплей стало то, что Дазай немного продвинул свои бедра вперед, отчего их ширинки совсем немного соприкасаются. Но и этого хватает, чтобы ток прошиб все тело. Он рычит и просто хватает мужчину за ремень штанов, таща за собой через залу. Об этом будут шептаться все, но если они не уединятся – все будут шептаться о том, как Осаму Дазая нагнули прямо на совместном банкете Мафии и Агентства. Последний перестаёт сопротивляться, «немного» опешив от настойчивости бывшего. С чего у него вообще такая реакция? Неужели оголодал в своей Мафии без внимания? Так настолько влиятельным людям сложно остаться без него... Мысли выбивают внезапно, резким толчком в стену. Увы, места спокойнее, чем туалет, здесь не было. Чуя дышит тяжело, наконец рассматривая Дазая вблизи, прижав его запястья к плитке. Его лицо почти не изменилось, лишь скулы стали ещё острее, как и язык. В глазах плескались возмущение и любопытство. Он не пытался вырваться, опираясь о твёрдую поверхность спиной. – Поехали со мной, Дазай, – голос мафиози звучит мягко, обманчиво. Не нужно было пояснять, для чего ему эта поездка. Змей-искуситель. Колено, которое было вжато в пах шатена, показывало эти намерения довольно ярко. Если бы не эти чертовы бинты, то парочка засосов тоже могли бы стать хорошей подсказкой. – Меня девушка ждёт, – хрипит Осаму, когда давление на пах усиливается. Он звучит неубедительно, вызывая у Накахары насмешку. Это ему говорил человек, который встал почти раком посреди полного гостей зала, который светил своей ехидной улыбкой (подтекст которой Чуя знал прекрасно), который не предпринял ни одной нормальной попытки уйти, и который сейчас пульсировал о его колено. – Уже нет.

***

Чуя не понимает, как они сумели добраться до его квартиры, и как он смог удержаться от того, чтобы не трахнуть Дазая прямо в машине. Конечно, это был его личный автомобиль, а водителя было не сложно заставить молчать, но проблема была в другом. Дазай любил, когда его трахают грубо, до синяков и слез в глазах... Но он любил, когда это делали в комфорте. И если взять его в салоне авто – он будет возмущаться остаток вечера, по крайней мере, остаток того времени, что они бы провели вместе. Мафиози тоже любил комфорт Дазая. Ему не нравилось, когда долговязая фигура сжималась, не зная, куда деть конечности; когда он не мог рассмотреть все это тело, дотянуться до любого желаемого участка. Потому что Чуя кайфовал, оставляя партнера без физического контакта, наслаждаясь его уязвимостью и нуждой. Дазай был молчалив и напряжен всю дорогу. Он лишь тихо постанывал и терся о сидение, пока Чуя мял его ляжку, изредка поглаживая, подбираясь к топорчащейся ширинке. Ехать было не долго, и мафиози почти благодарил бинтованного за эту внезапную скромность. Лишь к концу дороги Осаму перехватывает чужое запястье и крупно вздрагивает всем телом, пару раз всхлипнув. Его рука тоже трясется, и Накахара сжимает ее, поглаживая большим пальцем. — Боже, Дазай, какой ты грязный, – шепчет он, прекрасно понимая, что только что произошло. – Я ведь даже к тебе не прикоснулся... Детектив что-то невнятно бубнит возмущенным тоном, но Чуя и слушать не хочет, ведь машина наконец остановилась. Он ухмыляется от того, как бывший напарник рассматривает территорию жилого дома – видит, что нравится. С зарплатой агентства он даже на квадратный метр этого района не накопит. И ведь это даже не квартира Накахары... Но ее Дазаю рассмотреть не дают. – Если будешь так долго возиться, мне придётся уйти, коротышка, - руки трясутся, когда дело доходит до ключа. Щеки Осаму горят, как стоп-сигнал на светофоре, на который просто плевали. Он усмехается, хоть и неловко мнется от ощущения липкости в штанах. Чуя знает, что в таком виде глупо куда-то идти, и что Дазай сам этого не захочет, но ситуация злит почти до звериного рычания. Он может представить, как встают волоски на коже детектива от этого утробного звука, но даже этого не успевает, потому что его просто отпихивают от его же входной двери. Шатен заглядывает в скважину, пару секунд роется в кармане, ещё несколько проходят в тишине, за которой следует почти оглушающий щелчок и... Дверь открывается. – Ты... Взломал мою квартиру?.. — вопрос звучит скорее как смиренное заявление. Блядь, он наконец узнаёт своего Дазая. Поцелуй выходит слишком грубым, почти болезненным, но Накахара чувствует, как Дазай ему отвечает, прокусывая до крови губы, пока тот запихивает его в помещение. Исполнителю почти смешно от того, как Осаму пытался казаться недотрогой, при этом кончая даже от его самых невинных касаний. На сколько же он, на самом деле, изголодался без его рук? При этой мысли возбуждение накатывает с новой силой и Чуя просто закидывает партнера себе на плечо, кидая на кровать через пару секунд. Любого другого он бы без преувеличения убил лишь за то, что в его доме посмели сделать шаг в верхней одежде дальше коридора, но это был Дазай... Который сейчас так восхитительно удивлённо, почти испуганно, смотрел снизу вверх, на мужчину перед собой, кажется, только что в полной мере оценив его силу и то, что могут с ним сделать. Чуя не улыбнулся – оскалился, обнажая острый ряд зубов. Он оперся одним коленом о матрас, не разрывая зрительный контакт с карими глазами, подернутыми пеленой похоти и волнения. Медленно расстегиваются ремешки портупеи и Дазай морщится – сам хотел поиграть с этими прочными кожаными лентами. Пуговицы вылетают из петель одна за другой, постепенно обнажая молочную кожу. Детектив откидывается на мягкие простыни, закрывая лицо руками... – На меня смотри, Дазай, – голос не столько грубый, сколько властный. И шатен действительно смотрит – через тонкую щелочку между пальцами. Играть вздумал. Чуя хмыкает, приподнимая бровь и в пару движений нависает над детективом. Накахаре нравится то, как обе тонкие кисти помещаются в одной его ладони и он имеет возможность удобно прижать их к изголовию кровати. – Я предупреждал. Их губы теперь почти соприкасаются и мужчина усмехается от того, что Осаму тянется цапнуть их, но получает лишь поток тёплого воздуха. Рубашка расстегнута до конца, полностью обнажая крепкий мускулистый торс. О да, Чуя видит, как бежит вниз взгляд напротив и слышит несдержанный вздох. Хочется подразнить этого придурка, и мафиози знает его тайное слабое место... Он лилейно улыбается и подцепляет зубами кончик пальца перчатки на свободной руке. Кожа медленно оголяется, а Дазай следом начинает ерзать, вертя бедрами, а потом Накахара болезненно чувствует, как острая коленка упирается в пах, отзываясь трением по вставшему члену. – Пизда тебе, Дазай. В паху тянет узлом от восхитительного гортанного стона, который не может сдержать шатен. Друг с другом они были такими всегда: слишком чувственными, открытыми, несмотря на все игры, словно стояли, обнявшись, на краю пропасти, дожидаясь, кто же сделает первый шаг... В этот раз его делает Накахара. Горячая после плена перчаток рука медленно гладит сквозь одежды напряжённую грудную клетку – от живота и выше. Он с удовольствием отмечает, как это тело по-прежнему послушно откликается на каждое его движение, подставляется. Ткань – шершавая и наглаженная – начинает бесить. Чуя, скрипя зубами, расстегивает жилет достаточно бережно. Но эта идеально отутюженная кем-то рубашка... Чуя купит ему лучшие за возможность наслаждаться сладким звуком валящихся на пол пуговиц. Дазай, кажется, вжимается в постель ещё сильнее, осознав себя настолько голым и открытым – пережитки прошлых привычек. Мафиози отмечает, что бинтов на теле стало куда меньше – фактически, они покрывали лишь шею и руки, не задевая торс. Он хмыкает, не обнаруживая на мраморе кожи чужих следов. А потом детектив чуть снова не ощущается в объятиях «маленькой смерти», потому что Чуя одним резким движением хватает ряды чуть спавших бинтов на шее, притягивая к себе. Он шипит от боли, когда их зубы сталкиваются, но этим просто нагло пользуются, проникая в рот языком. Детектив тут же запускает руки во взмокшие рыжие кудри, почти наматывая их на кулак. Чуя рычит, чувствуя это, ожидая, что его постараются отстранить, но Дазай лишь притягивает ближе. Кажется, он наконец окончательно устал строить из себя недотрогу. Длинные ноги восхитительно обнимают дрожащую от напряжения спину, давят на поясницу, и Накахара с неким удивлением отмечает, что кто-то явно нарастил мышечной массы. От такого внезапного напора гравитационный манипулятор теряет ее на мгновение, проезжаясь членом прямо по чужому. Стон не могут сдержать оба. Чуя устало выдыхает. Не зря именно Дазая считали королём пыток, потому что, как бы ни пытался мафиози держать контроль, он был в проигрышном положении - партнер уже успел получить хоть какую-то разрядку и мог куда дольше стерпеть эту игру. Накахаре же хотелось начать трахать. Он тянет на себя бинты ещё сильнее, заставляя шатена сесть – точнее, почти поднимая его. Остатки одежды оказываются на полу быстро. Чуя позволяет Дазаю раздеть себя, неотрывно смотря в эти пропасти бензина. Остаётся лишь щёлкнуть зажигалкой. И это происходит, когда взгляд обоих сползает ниже, обшаривая каждую венку, выемку, точечку и черточку. Одни лишь бинты продолжали мазолить глаза, поэтому Накахара возвращается к тому, с чего начал, разрывая руками слой за слоем, пока не добирается до голой кожи на шее. Он видит, как пошло стекает капля предэякулята с члена шатена, когда он касается этого чувствительного участка кожи пальцами. Сперва так нежно, но потом... – Я уж думал, засосы под ними прячешь, – Дазай и пискнуть не успевает, как оказывается прижатым прямо за горло к матрасу. Рука сдавливает так хорошо и сильно, что он стонал бы, если мог, но остаётся лишь хрипеть. – Я не снимаю их... во время секса. Мафиози сам давится воздухом, не желая думать, что на самом деле означала эта фраза. Он так и не убирает одну руку, но второй ведёт по всему горячему телу, наслаждаясь ощущением наконец голой кожи. Он специально задевает чувствительные бусины сосков, но не трогает член, который уж очень жаждал внимания. Настолько, что Дазай толкался им в воздух, надеясь хоть как-то облегчить свою участь. Но Накахара лишь болезненно сжимает бедро, снова вызывая несдержанный стон. Он кайфует от того, насколько то мягкое и гладкое. Куда лучше, чем в далекие шестнадцать. Ухмылка не сходит с лица, когда рыжий видит, как закатываются карие глаза, а пальчики изящно комкают простыни. Чуя клянётся никогда на стирать их. – Какого... ты такой узкий? – шипит он через пару секунд. Дазай даже не замечает щелчка тюбика смазки, реагируя лишь на прикосновения холодных пальцев к сжавшемуся отверстию. – Угадай, Чуечка, – смешок граничит со стоном и Накахара матерится, когда тонкая стопа проводит по его груди, потом удобно устраиваясь на плече. Голень тут же болезненно кусают и голос срывается. – Тебе... придётся поработать пальцами сегодня. Накахара не может сказать, что заставило его уделить чужому комфорту столько времени. Он привык заботиться о своих партнёрах в постели, но Дазай... Что мешало прямо сейчас взять его на этой кровати без смазки и подготовки? Что мешало заставить его грязный, вечно язвительный рот не стонать, а орать, так, что его придётся заткнуть ладонями, пока чужое дыхание не замедлится от нехватки кислорода или голосовые связки просто не откажутся воспроизводить любые звуки, кроме густых утробных хрипов? Рука непроизвольно тянется к шее, пока вторая находится внутри, работая уже тремя пальцами. Артерия под кожей пульсирует так приятно, так вызывающе, что невозможно не поддаться желанию сжать ее сильнее, грубо ударяясь в простату. Зная Дазая, сложно сказать, что в большей степени заставило его издать этот сдавленный стон. И тогда ладонь ползёт выше, наверняка слишком болезненно сжимая чужую челюсть. Язык, горячий и влажный, скользит по пальцам, и Чуя видит пляски чертей в потемневших от похоти глазах. От этого мокрого ощущения становится противно. Накахара не знает, насколько грубой выходит пощечина, но в чужом взгляде сквозь вожделение сквозила теперь ещё и обида. Такая раздражающая, напускная. Он чувствует вкус крови, когда впивается в растянувшиеся в ухмылке губы, которые без раздумий отвечают ему. Поцелуй, или что-то на него похожее, разрывает протяжный стон. Чуя входит медленно, но одним толчком на всю длину, и ему приходится стиснуть зубы, чтобы самому не застонать – унизительно. Дазай по-прежнему тугой, что заставляет мысли зацикливаться на его ответе в вопросе, сколько он не спал с мужчинами. Член вышел почти полностью, цепляясь лишь головкой за сжавшееся отверстие. «Ты был последним» – голос звучит в ушах эхом. Толчок грубый, выбивающий кислород из лёгких обоих. Чуя не выдерживает, понимает, что вот-вот издаст самые постыдные в своей жизни звуки. Заглушать их приходится чужой кожей. Он хочет выкинуть бинты детектива в мусорку прямо сейчас, предварительно разорвав, чтобы завтра каждый видел эти жадные следы. Видел, кому Дазай принадлежал. На одну ночь, но принадлежал. «Я не гей, Чуя» – произнёс он, насаживаясь на два пальца. Просто кое-кто был исключением. С самого, мать его, детства. Живот болезненно тянет от этой мысли. Накахара был не просто первым, но единственным во всех смыслах. Член попадает по простате, и Дазай под ним почти кричит, хватаясь пальцами за мокрые рыжие волосы. Тянет на себя, прижимает к шее, губам, подбородку... Коротенькие ногти впиваются в спину почти болезненно, царапают, оставляя красные полосы тонкого слоя содранной кожи. Накахара не хочет признавать, что готов не носить рубашку, чтобы другие видели это зрелище. Понимали, кто единственный способен удовлетворить чужую похоть. Вибрация телефона заставляет вздрогнуть обоих. Чуя замедляет темп, слыша, как шипит из-за этого Дазай, сильнее сжимая келенями его бедра. Рука соскальзывает с горячий кожи, тянется к складкам брошенного на краю кровати бежевого плаща. Осаму отчаянно стонет и пытается перехватить движение, вернуть то ощущение, которого он лишился, но очередной удар в самую чувствительную точку не даёт сделать этого. – Ответь на вызов, Осаму, – взгляд даже не стремится проследить за именем на экране, кидая устройство на выгнувшуюся в практически экстазе грудь. Движения замедляются ещё сильнее, оставляя за собой лишь сладкую невозможность остыть. Голос почти не дрожит, лишь немного запыхался. Такой сладкий и строгий... Чистый приказ. Раньше Осаму и мог бы протестовать, но сейчас... Чуя уверен, что нет, и остаётся только добить его, сломать и подчинить окончательно. — Если хочешь кончить, конечно. Голубые глаза внимательно изучают тень замешательства в и без того почти черных омутах. Рука в белых полупрозрачных полосочках тянется к вибрирующему устройству. Дазай щурится, не то от резкого света экрана, не то от того, что Чуя сменил угол проникновения на какие-то жалкие несколько градусов, которые, на деле, ощущались пиздец как существенно – член уперся в простату. – Я не думаю... что это хорошая идея, – в груди щимит. Мафиози врет себя, что лишь от того, как хрипло звучит голос, скользя по барабанным перепонкам. А вовсе не от того, что эта фраза фактически была отказом. На этот раз член скользит по чувствительной точке неосознанно – выдержки не хватает. Он нависает над горячим, вжатым в кровать телом. Так низко, что карамельные слипшиеся кончики волос щекочут красные щеки. Детектив дышит тяжело, Чуя чувствует эти волны на своей коже. Он видит, как Дазаю хочется продолжить, как напрягается его мозг в попытке хоть немного подумать, и как сжимаются его мышцы в слепом желании просто и дальше качаться на этом твердом, налитом кровью члене. – Так не думай, – тело прижимается к чужому так близко, что в груди теперь тоже отдаёт вибрация смартфона. Сколько раз ему уже звонили? А главное – мог ли себе такое позволить кто-то из разряда «просто коллег»? Сомнений не оставалось. Толчок неосознанно резкий и глубокий. Стон из разряда тех, ради которых мафиози позаботился о дополнительной звукоизоляции. Ситуация начинает откровенно злить, и Чуе хочется просто сорваться, отправить чужой телефон в стену, а потом взять то, что принадлежит ему. И мешал сейчас отнюдь не звонок. Он толкается назад, почти выходит. В ответ – не стон, грубый мат. Рука сжимает средство связи мёртвой хваткой, а потом наконец жмет на зелёный кружок. «Алло» Голос почти не дрожит, в отличие от члена внутри. Несмотря на все указания, Чуе хочется, чтобы это действие было самым осознанным в грёбаной жизни бывшего напарника. Он медлит, вслушиваясь в возмущенные ноты женского голоса на конце провода. «Да, я не смогу прийти сегодня. Извини.» Интонации раздражения и нетерпения в чужом голосе слишком явные, но... Извинения? Чуя в своё время мог добиться такого лишь по праздникам. Руки устали держать собственный вес, от чего мафиози приходится сменить позу. Взмокшие подколенные ямочки снова оказываются на плечах. Зад детектива чуть приподнят, поэтому следующий толчок оказывается слишком выматывающе-острым. «Я не обязан перед тобой отчитываться.» Недовольство скрыть уже невозможно, что вызывает интерес, а следом за ним волну наслаждения для обоих. Дазай хрипит и закусывает собственную руку, пытаясь скрыть от собеседницы звуки собственного наслаждения. Накахара перехватывает конечность, удивляясь тому, насколько послушно партнер позволяет это сделать. «Что за бред? Какие стоны?» Губы касаются тыльной стороны ладони – слишком интимно. Член внутри движется теперь беспрерывно, но медленно, вызывая больше возмущение, чем удовольствие. Обоим хочется большего, но Чуя не собирался нарушать ту игру, что начал. Но ведь... Подтолкнуть никто не запрещал... «Да, меня сейчас ебут. Это ты хотела услышать?» Смех, почти истерический, режет уши, но очень скоро сменяется чередой громких стонов. О да, его мальчик полностью отпустил себя, растворяясь в этом хаосе толчков, с каждым из которых мафиози словно пытался проникнуть в самое сердце. «Извините, ваш бывший парень сейчас со мной. Думаю, он перезвонит вам утром. Если я отдам ему телефон.» Голос почти не дрожит, чем Накахара очень гордится. Этой несчастной хватит и стонов на фоне. Он не знает, в какой момент звонок прекращается, и прекращается ли, потому что телефон летит с кровати, когда в спину впиваются ногти, а в губы – зубы. Жизнь бывшего напарника только что была разрушена, как и он сам, превратившись в мечущийся беспорядок звуков и попыток ускорить сладкий финал пытки. Телефон летит куда-то на пол. Чуя больше не может сдерживать себя. Не хочет. Он больше не собирается глушить чужие стоны поцелуями, вдалбливая партнера в постель. Простынь окончательно смята, валяясь мокрой тряпкой посреди кровати. Пальцы соскальзывают с кожи спины, впиваясь в эту тряпку. Видно, как Осаму пытается сдерживать стоны. Уязвленно. Только вот кто уйти мешал? Ответ маячит в глубине извилин, вибрирует этим чертовым телефонным звонком. Оба хотели бы избавиться от него, но не помогают даже крики, которыми сменяются стоны. Накахара почти ложится на горящее, в близком к состоянию экстаза, тело, утыкается в ямочку шеи, ключиц. Только так удаётся различить всхлипы в звуках чрезмерного наслаждения. Живот осознанно плотнее прижимается к стояку детектива, чувствуя, насколько тот твёрд. Пара толчков – и все закончится. Останется лишь почти болезненная эйфория, которая сменится бездумной негой. Дазай и сам понимает это, поднимая бедра на трясущихся ногах выше, направляя проникновение. Выйти Чуя не успевает, застывая на полпути, от чего шатен хнычет, не получая максимум удовольствия от того, что в него глубоко излились. Звезды перед глазами мафиози искрятся яркими вспышками, от чего он практически перестаёт контролировать себя. Но все-таки лицо напарника с закатившимися от удовольствия глазами, беспорядочно растрепавшимися волосами и приоткрытым ртом – куда ярче, и застывает на подкорке, когда мозг отправляется на покой, давая время на сон. Объятия душат. * * * Седые хлопья пепла уносятся ветром, практически сливаясь с первым, и таким редким в здешним краях, снегом. Холод отрезвляет. Кожа, лишённая привычной защиты из десятка слоев тонкой ткани, покрывается волной мурашек. Рука тянется, чтобы потереть ее, но останавливается в паре сантиметров, не желая прикасаться к багровым пятнам, которые уже начали отдавать синевой. Телефон зато приходится кстати, занимая дрожащие конечности. Незнакомый контакт бросается в глаза сразу, точно так же, как и обладатель этого номера. Слившиеся с чернотой неба глаза впиваются в цифры, моля о том, чтобы память отказалась впитать хоть одну. Намек прямой до гомерического смеха, вырвавшегося из охрипшего горла. У самого, значит, желания поговорить не хватило? Пара смазанных движений пальцем – и этого инородного номера словно бы никогда не существовало. Жаль, что с кожи следы так быстро не свести. Сигарета давно перестала тлеть, когда ей наконец уделяют внимание. Легкие саднит – отвыкли от едкого дыма. Бычок резким движением тушится о руку. Парень рычит. То ли от боли, то ли от того, что даже в этом месте замечает отметины ровных рядов зубов. И ведь виноват сам. Противно от того, что в глубине души сожалений не было. Старые привычки всегда бьют поддых в самый неожиданный момент. Вибрация в кармане заставляет вздрогнуть. Он отказывается признавать, что где-то внутри тут же начинает маячить тот самый контакт. Вспомнить его сейчас не так сложно... – Да? – сложно не выдать дрожь в голосе вместе с нотками разочарования. – Я рад, что ты позвонила. Конечно, нам нужно поговорить...

***

Голубые глаза стали совсем льдистыми. Этот холод ощущается почти физически, когда их взгляд скользит по тонущей в полумраке залы фигуре. Правда, уже не бегло, лапая без рук. Не сложно понять, на что уставился. Тонкая полоска золота обрамляла безымянный палец. Дазай часто трогал эту нелепость, все ещё не привыкнув к инородной детали в образе. Он приподнимает уголки губ, идеально маскируя вымученность этой эмоции. Рука с тем самым кольцом легко взлетает вверх, посылая привет своему прошлому. Он может поклясться этим браком, что не ждал звонка достаточно долго. Что все ещё не ждет его.