Меня, её (влюблённые глаза)

— Лайя, подожди. Лайя замирает, только собравшись сказать «prunus». После всего произошедшего, на языке оседает горький вкус. Внутри что-то колет и царапает, и из секретной комнаты, из бункера в целом, хочется скрыться как можно быстрее. Тадмавриэль, Вальдхар, вступление Лололошки в Организацию... слишком много всего. И Лайя не знает, хочет ли она обсуждать что-либо ещё. Да и разве Лололошке не нужно время на подумать — он всегда его просил, не так ли? Почему он её остановил? — М? — Не уходи. Ты... правда согласна на это всё? — Да. Иначе я бы выступила против. — Точно? Да что ему надо? Может, Лололошка припоминает её поведение раньше, когда она исчезала из карманного измерения на слишком долгие километры. Может, он думает, что Лайя обижается на всё подряд и любительница замалчивать обиды. Может, считает, что раз один неожиданный фактор — Вальдхар — исчез из плана, теперь она начнёт портить всё. А может, его беспокоют слёзы в её глазах. Лайя вздыхает. Не хотелось снова плакать перед ним, ни разу не хотелось, и становится как-то неловко. — Лололошка. Не надо беспокоиться обо мне. Я не хотела бы твоей отвязки, но... Что ж. Нет, нет, о ней Лололошка набеспокоился уже достаточно. Ситуация напряжённая, а примерный штурмовик должен уметь контролировать свои эмоции и не давать им мешать ни себе, ни другим. Он моргает и явно мешкается, прежде чем, схватившись за край кофты, сказать: — Я... я тоже не хочу отвязки. Я надеялся, что ты сможешь придумать какой-нибудь другой план. Надеялся на твои старые наметки плана, или что-то такое... Он переступает с ноги на ногу, смотрит как-то уж слишком виновато, звучит уж слишком неуверенно — Лайя, конечно, разным видела Лололошку. Видела, как он умолял на коленях, видела, как он цеплялся за информацию, но он словно всегда знал, что делать. Всегда говорил и действовал с уверенностью, даже если и мизерной, даже, бывало, требовал с неё что-то. Полный рвения, всегда находил способ добиться своего, даже если результаты ни к чему не приводили. И кто же втянул его во всё это? Кто же выбил всю уверенность из под его ног, кто впутал его в события, поставил меж двух огней? Лайя хмурится и сжимает руки в кулаки. Кто теперь не может ему никак помочь? Тянущее чувство в желудке усиливается. Смотреть на него такого потерянного, слушать то, как он с практически неуловимой надеждой ждёт от неё что-то, словно Лайя сейчас хлопнет в ладони и скажет, что всё это шутка, что решение магическим образом у неё есть — невыносимо. Она трёт глаза от снова выступиших слёз (кашу заварила она, и она же льёт слёзы; как же раздражает), отводит взгляд. — ...Извини. — А, нет, не надо. Я не виню тебя в отсутствии плана. Никто из нас не знает, что делать, конечно. Я, эм... не знаю, зачем сказал это, – Лололошка говорит как то спешно, машет рукой, — Ты можешь идти. Да. Извини, что задержа- — Нет, не за это. За... за всю эту заварушку с Организацией. Я втянула тебя в это, Лололошка, а вытянуть не сумела. Лололошка надеется на неё. Или, как минимум, надеялся. Всегда надеялся, если так подумать — с первой их встречи. Смотрел с трепетом, слушал каждое её слово, делал, что она требовала лишь за крупицы информации. Он доверяет, доверял ей, каждому её слову. А Лайя... Лайя лишь обрекла его. Не смотря на все её попытки оттолкнуть, или хотя бы удержать на расстоянии. Не смотря на всё желание уберечь с того самого момента, как она поняла, что её импульсивная задумка провалилась с треском. Боги. Время. Взглянуть на него сейчас кажется невыносимым и сложным; потому Лайя и заставляет себя. Лололошка смотрит растерянно, словно совсем не привык слушать подобное в свой адрес. После той неудачной драки с Вальдхаром он, кажется, не совсем полностью оправился — всё так же бледный, взъерошенный, на лице так и не заживает разбитая губа, на костяшках пальцев всё еще есть ссадины. Не то чтобы Лололошка когда-либо выглядел лучше: выпадал шанс увидеть его без шлема — он всегда был немного напуган или зол, всегда был слегка неопрятен, всегда был бледен почти до нездоровой степени, всегда на его лице были следы усталости. Каждый раз, каждый раз. Лучше от этого ситуация не становится. — Что- э, нет, нет, Лайя, не, не надо! Это всё рано или поздно произошло бы, не важно, встретила бы ты меня или нет. Я бы разобрал дрона, Организация вышла бы на мой след, и кто знает, наверное, отвязался бы я куда быстрее. А. То есть, это неизбежно. — Хочешь сказать, что наши прошлые усилия бесполезны, да? — И это не хочу сказать-! — Ну, я и так это понимала. Лололошка издаёт лишь «мх..», но ничего толком не говорит ей в ответ. Да. Это было провалом с самого начала. Лайя сжимает губы и вздыхает вновь. — Прости, Лололошка. Прости меня. Если бы она тогда не побоялась направить пушку на себя, вместо того чтобы идти на такие отчаянные меры. Если бы она тогда обратилась бы в отдел этики. Если бы она тогда рассказала об этом хоть кому-нибудь — Лололошка, скорее всего, не пострадал бы от её действий. Он бы погиб мирно, даже не думая, что что-то не так. И это было бы найлучшим исходом для него. Смерть, лучший исход... Кулаки сжимаются сильнее. — Не извиняйся, я серьёзно, – Лололошка подходит ближе, – не надо. Всё это так или иначе произошло бы. — Хм. – Лайя обхватывает свои предплечья. Думал бы о себе с таким рвением. — Я... тоже совершал много ошибок, Лайя. Сколько я себя помню, передо мной стояло столько выборов. Я наделал безумно много дел. Даже сейчас пытается её поддержать — Лайя смаргивает слёзы и гладит себя, пытаясь не обращать внимания на жжение в глазах и ком в горле. — ...Мои друзья страдали из-за меня. Но что-то было неизбежно. На что-то я не мог повлиять, а что-то с меня требовали в то же мгновение. Лололошка отводит взгляд, и лицо его едва заметно искажается на нечто виноватое. Лайя следит за его глазами, и останавливается... на кровати Вальдхара. — Я недавно думал. Может, для Вальдхара лучшим исходом была бы смерть. Может, зря я его спас вообще. С другой стороны от Лайи интерактивная доска и глупый рисунок Вальдхара сделанный до её прихода. Он, вино и плюшевый мишка. От действия концентрированного времени не восстанавливаются. Особенно в таких условиях. — Это отвратительные мысли, но я... я не могу перестать об этом думать. – Лололошка кривится, его голос дрожит, а руки нервно тянут за одежду, трогают шею, волосы, — Вальдхар, он же мой друг, и не абы какой, но- но имеет ли наша дружба смысл, если я так или иначе её... – он продолжает тихо, – не помню? Его всё ещё покрасневшие костяшки. Перемотанные бинтом руки. Перекошенная одежда. Полный беспорядок в бункере. Всё это произошло лишь вот-вот, и Лайя сглатывает. — Ч-что если... мне придётся убить его так... или иначе? Сейчас или после отвязки. Какая разница, если исход... один. Так что, может, я зря замешкался тогда? Смерть — лучший исход. Она сжимает свои плечи сильнее, даже если наплечники неприятно впиваются в ладони. Лололошка говорит тихо, словно стыдится говорить такие слова громко в слух. — И когда он упоминает старые времена, когда говорит про нас... Я ничего не могу сказать. Лайя, я много раз думал о том что, возможно, это было ошибкой — спасти Вальдхара. Лишь потому, что он мой друг. Когда-то был моим другом. – с каждым новым словом Ло сжимается и горбится сильнее. Конечно. Лайя тоже множество раз жалела, что спасла тогда Лололошку. Его слова до неприятного звучат знакомо. Выбери она любой другой способ смерти, оставь его она там, в музее, и он был бы для неё не более, чем простым именем в документе об очередном успешно выполненном задании. Тогда, Лололошка смог бы умереть спокойно. Тогда, он бы не переживал всё это сейчас. И каждый раз ей до невозможного тошно от этих мыслей. — ... Я ничего не чувствую, думая о нашей дружбе. Я забыл всё подчистую, но он так уверен, что... что... – Лололошка резко мотает головой, отрывает взгляд от кровати, – Нет, Лайя, извини. Извини, что задержал. Забудь всё, что я сказал. Лайя не отвечает. Она протягивает руку и мягко хлопает Лололошку по плечу, поглаживает ему шею. Он вздрагивает на это, но не отходит, не ведёт плечом и не отталкивает руку. Лишь смотрит на неё слегка непонимающе, но молчит. — ... Если Лололошке так невыносима мысль об отвязке, если он так сильно хочет искупить свою вину перед Вальдхаром, если он так сильно цепляется за неё... — ...Я могла бы вернуться в Организацию. — А? — Да, мне не доверят важную информацию, – голос звучит ровно и спокойно, – но я могла бы связаться с кем-нибудь, кому такое доверяют. Хотя внутри раскрывается и дрожит в тревоге целая буря лишь от мысли о том, чтобы вернуться туда. Вернуться в ту невыносимую рутину, вновь схватиться за своё оружие не рефлексами, а намеренно. — Н-нет! – он резко вскидывается и повышает голос, – Э-эй, нет, нет! Тебе нельзя так рисковать! — И чего это? Мне, знаешь ли, нечего уже терять. А даже если меня и убьют... – вздох, – Тогда, конечно, твоя отвязка станет единственным вариантом. От мысли о смерти страшно. До искреннего, до такого глубокого, как Лайя не чувствовала давно. Так, что в руках проходит дрожь, а на спине выступает холодный пот. Предлагать такое — безрассудно и глупо, потому что это последнее, чем Лайя хочет заниматься. Если Лололошка согласится, у неё, наверное, сердце из груди выскочет при одном взгляде на Асу. Она, верно, совсем не выдержит возвращения в синклит, не сможет держать себя в руках на ещё одном задании с убийством невинного. Это единственное, что она может предложить Лололошке. Раз её план с треском провалился, раз так уж вышло, что вариантов выбора у них не так уж и много. Лололошка хватает её ладонь, так и оставшуюся у него где-то меж плечом и шеей, и наклоняется ближе: — Потому что я не хочу, чтобы ты так рисковала собой! Я же, – он нервно сжимает её запястье пальцами сильнее, – я же обещал, что ни ты, ни я не умрём. А. ...А. — Что, можешь дать гарантию, что не умрёшь при отвязке? Лайя слегка отворачивается от него, и кончики пальцев подрагивают. Он... волнуется о ней. Даже больше: не хочет, чтобы она подвергала себя риску. Лололошка. Переживает. За неё. И даже серьёзно помнит своё глупое обещание, что-то, что Лайя тогда приняла за простое пустословие. — Гарантий нет. Но я... сделаю всё возможное. Лайя не может сдержать слабую улыбку. Так, лишь уголки губ приподнимаются, пока внутри всё снова и снова переворачивается. Какая глупость. Тема совсем не весёлая, а Лайя не может сдержать улыбку. Не может перестать улыбаться, потому что как это, оказывается, приятно, что о тебе волнуются. — ...Ты чего? Что-то не так? – Лололошка улыбается неловко ей в ответ. — Пф. Да так, – она дёргает плечом, и улыбка становится шире, – извини. Разговор серьёзный, конечно. Просто... Она не заканчивает своё предложение, даже в голове не уточняет, «просто» что. Лайя в один шаг сокращает расстояние между ними, и с шеи её рука скользит ниже, прежде чем сомкнуться у Лололошки за спиной. Лололошка мычит, его руки неуверенно зависают в воздухе, прежде чем обнять её в ответ, слабо и легко коснуться плеч Лайи. — Ты и так сделал достаточно, Лололошка. Даже больше. Лололошка выдыхает. Она выводит круги у него на спине, и Лайю окутывает тепло чужого тела. Дыхание рядом с виском, чужие руки, что неловко с наплечников соскользают на предплечья, разгорячённая кожа под перчатками — как же давно Лайя такого не чувствовала. Простое объятие заставляет сердце биться, вынуждает её чуть ли не смущённо отступить назад, настолько Лайя уже отвыкла чуствовать кого-то рядом. Лололошка, благо, не спрашивает у неё про внезапный порыв обняться. Никаких лишних вопросов; ещё немного постояв, застывши, он несмело прижимает Лайю даже ближе к себе, и его пальцы сжимают предплечья даже слишком сильно. Может, он тоже так отвык от кого-то рядом. Может, он тоже хотел чего-то такого. — ...Я не знаю, о чём бы жалела больше. О том, что спасла тебя или о том, что оставила тебя там. Хотя всё никак не было идеально и плавно. Хотя Лайя и отталкивала, и замалчивала, и они кучу раз выводили друг друга из себя. Было бы ли это взаправду лучшим решением — не спасти его? — Да?... Ну, я и правда сделал много для исполнения плана. Иначе всё шло бы слишком долго. Лайя морщится. — Суть не в том, сколько ты сделал, а сколько нет, – взъерошивает волосы на затылке ему, обматывает вокруг пальца пряди его хвостика, – а в том, что ты остался жив. И это — уже огромная дыра во множестве алгоритмов Организации. Ценность одного штурмовика определяется тем, сколько заданий он выполнил успешно и сколько алгоритмов прошли без единой зазоринки. Ценность одного выжившего в отчёте определяется степенью его живости. Штурмовик, проваливший задание и непогибшая цель имеют мизерную ценность для Организации; лишь встают костью в измельчающей машине. Впрочем, люди — не число убитых ими ради «высшей цели». — Хочешь сказать, Вальдхара я спас не зря? Ну, раз он жив... и такое. — ...Да, может. Представь только, как бы все отреагировали, узнай, что ты не только сумел где-то отыскать выжившего, но даже приютил и кое-как выходил его после концентрированного времени. Ходил, вон, болтал. — А-а. Ну да. В рамках плана это... не так уж и бесполезно. Лололошка наклоняется ближе, прижимается к ней щекой. Лайя проглатывает обрывки каких-то поддерживающих слов. Она всё равно не уверена, что говорить — а потому лишь обнимает, обнимает, обнимает. Зарывается иногда пальцами в волосы и хвостик, проводит ладонями по лопаткам, прижимается щека к щеке, лишь немного смущаясь такой близости. — Спасибо, Лайя. Тепло. Как же тепло. Даже сквозь универсальную-на-любую-погоду форму Организации, сквозь толстые перчатки, металл наплечников, она ощущает тепло. — ...Ага. У них нет плана. Ну вообще нет. Настолько нет, что они возвращаются к самому худшему и опасному варианту для них. Самый худший, отвратительный и нежелаемый план. У Лайи нет гарантий, что Лололошка не умрёт при отвязке; нет гарантий, что в синклите он не сломается и не переймёт идеологию Организации, просто бросив её и их план. Нет никаких гарантий, что его не убьют, узнай, что он поддерживает контакт с предательницей. Нет гарантий ни на что. Всё, на что ей остаётся надеяться — обещание не умереть и постараться. И почему-то, почему-то глубоко в ней, за всей рациональностью и паникой, она даже уверена в том, что всё выйдет. Что Лололошка, конечно же, сдержит своё обещание.