Дыхание ночи между нами

2008 год. 8 лет назад. Накхон-Пханом

Фёрст

***

И как так вышло, что я влюбился в парня своего лучшего друга? Хуже не придумаешь. Парень. Мужского рода. Да ещё и Кхэмов. Ферст, ты не ищешь лёгких путей. Я пытался отрицать это. Долго. Упорно. Тупо. Не получилось. Сначала я даже не понял, что вообще происходит. Ну подумаешь, две недели тому назад Кхэм стал вдруг таскать с собой этого ботана в очках. Ну и ладно. Скучно ему стало. Решил развлечься. Я подыграл — сел рядом, улыбнулся Питу. Тот, как всегда, опустил глаза, пробормотал что-то себе под нос. Лошара, подумал я. И зачем Кхэму с ним возиться? Пит был на самом дне школьной иерархии. Ниже только пыль. Молчаливый, неловкий, сутулый. Кхэм часто издевался над ним, унижал. Вот я и подумал — может, тот задумал какую-то шутку? Очередную жестокую игру? Но ничего не происходило. Мы просто обедали — всё тем же составом, только теперь с этим очкариком за столом. Он молчал, не мешал. Я особо и не думал о нём. Разве что задавался вопросом: зачем он тут? Но Кхэм… Кхэм смотрел на него. Садился ближе. Спрашивал, шутил, улыбался. Не как с игрушкой. Не как с жертвой. А я начал смотреть тоже. Пристальнее. Дольше. И вот тут я допустил ошибку. Самую большую ошибку в своей жизни. Я стал его замечать. Сначала — их. Пита и Кхэма рядом. А потом — только его. Пит снимал очки, когда те запотевали. Протирал их подолом рубашки. В этот момент я видел его глаза. Они были огромные, тёмные, с такими густыми ресницами, что в уголках казались переплетёнными. Когда он поднимал голову — по-настоящему поднимал — это нельзя было не заметить. Мой взгляд скользил вниз. На губы. Аккуратные, не больше. Немного приоткрытые. Подбородок. Резкий. Упрямый. Слишком правильный. Я запрещал себе об этом думать. Губы парня? Серьёзно, Ферст? Это же полный бред. Этого не может быть. Но всё равно смотрел. Снова вниз. Потом — вверх. Волосы. Чёрные, густые, с челкой до самых бровей. Он, кажется, специально прятался за ней — как за ширмой. Спрятаться от мира. И у него получалось. Он опускал голову, и волосы почти накрывали глаза. А мне… Мне хотелось их отодвинуть. Просто — чтобы увидеть его глаза. Нестерпимо хотелось протянуть руку, раздвинуть эту чёртову челку, увидеть, как он посмотрит снова. На меня? Вот и сейчас — захотелось. Мы сидели в столовой на улице. Только втроём. Остальные решили не пришли, и слава богу. Я сидел напротив. Ел молча. Иногда кивал. Иногда глядел. Слишком долго. Они о чём-то болтали. Я даже не слушал. Слова проходили мимо, как шум ветера в листве — неразличимые, ненужные. И вдруг. Кхэм, сидевший рядом с ним, спокойно протянул руку и убрал волосы с его лица. Те самые волосы, которые я хотел отодвинуть. Но не мог. Не смел. А он — взял и сделал. Просто. Пит вздрогнул, но не отстранился. Улыбнулся. Немного растерянно, по-питски. А Кхэм — будто в шутку — потрепал его по волосам, смахнул прядь с лба и сказал что-то тихое. Слишком тихо, чтобы я услышал. Но достаточно, чтобы Пит покраснел. И засмеялся. А мне стало… Не по себе. — Тебе так лучше, — сказал Кхэм, не отводя от него взгляда. Пит улыбнулся. Покраснел. Тот самый румянец, который у него всегда поднимается от шеи вверх, как будто вспыхивает изнутри. Я знал его. Я видел его раньше. Но не из-за меня. Я продолжал сидеть напротив и смотреть. На них. На то, как они смотрят друг на друга, будто в кафе — только они двое. На Кхэма — с его дерзкой, уверенной, почти дразнящей улыбкой. На Пита — с его робкой, искренней, по-детски чистой. Они как будто говорили на каком-то своём языке. Без слов. — Тебе нравится? — тихо, почти шёпотом, спросил Пит. — Да, — легко ответил Кхэм. — Мне нравятся твои глаза. Пит сглотнул. Щёки ещё ярче. Взгляд — вниз. Улыбка не ушла, но стала смущённой. А я… Я исчез. Для них. Я больше не существовал. Вот в этот момент я понял: мне тоже нравятся его глаза. И, может быть, уже не только глаза. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Живот скрутило, будто я проглотил камень. Я встал. Резко. Они даже не заметили. — Мне надо в класс, — выдавил я. Кхэм мельком посмотрел, кивнул: — Там встретимся. А Пит даже не поднял головы. Он смотрел только на него. И улыбался — только ему. Я схватил поднос и ушёл. Просто не смог больше сидеть там, быть третьим, лишним, невидимым. Сердце билось так, что гудело в ушах. Руки подрагивали. Что это было? Почему мне так жарко? Ноябрь, чёрт побери. Я поставил поднос с почти нетронутой едой на полку и пошёл в класс. Но едва свернул за угол, как услышал: — Эй, Фёрст! Я вздрогнул и обернулся. Ом. Ещё один подарок судьбы. Я его терпеть не мог. Но он числился в нашей компании. Типа “друг”. — Что? — резко спросил я. — В бар вечером пойдёшь? — Да, — буркнул я. Он и так знал, что я всегда хожу. Зачем спрашивать? — А Кхэм потащит свою принцессу с собой? — спросил он и заржал. — Принцессу? — я нахмурился. — Ну, этого урода, Пита. Который теперь с ним не разлей вода. — А… — протянул я. — Ну да. Пит сказал, что пойдёт. — Ну ок. Будет весело понаблюдать. — Он хмыкнул и осклабился, не по-доброму. Что-то в его улыбке заставило меня сжать челюсти. — Да? — переспросил я, всё ещё не до конца поняв, куда он клонит. — Ага. — Он ещё шире растянул губы, показывая свои кривые зубы. — Вчера по телеку говорили, что десять процентов мужиков — педики. Прикинь? Прям эпидемия какая-то. — Что?.. — переспросил я. — Причём тут это? — Просто интересный факт, — хмыкнул он, хлопнул меня по плечу и, подойдя ближе, зашептал на ухо с вонючим перегаром: — Ставлю десять батов, что сегодня вечером Кхэм будет сидеть слишком близко к своей принцесске. Он заржал, сжал мне плечо и ушёл, оставив после себя мерзкое, липкое ощущение, как от грязных рук. А я… Я не нашёлся, что ответить. Просто стоял в коридоре, чувствуя, как внутри всё сжимается. От злости. От стыда. От того, что я начал замечать слишком многое. Педики? Проценты? Что за кончара, подумал я тогда. И попытался забыть. Но вечером, когда мы пришли в бар, я не мог перестать об этом думать. О процентах. О его волосах. О том, как Кхэм поправил их днём — и как Пит тогда улыбнулся. Ему. Не мне. Они снова сидели вместе. Тесно. Почти плечом к плечу. Бар был душный, переполненным, пахло сыростью и дешёвым алкоголем. Стол липкий. Музыка — как фон. Все за нашим столом смеялись, что-то орали друг другу через шум, пили. Нам было по семнадцать, но никто здесь не делал вид, что это важно — мой брат крышевал это место. Я сидел чуть в стороне. Почти молча. Вторая бутылка пива. Голова ещё ясная, мысли почти чёткие — просто немного смелее обычного. Такие, с которыми уже не стыдно думать о всяком, но всё ещё слишком стыдно что-то делать. Кхэм как раз опустил руку на плечо Питу и наклонился к нему, шепча что-то на ухо. Почему так близко? Разве обязательно так близко наклоняться, чтобы что-то сказать? Пит улыбнулся. Повернулся к нему. И тоже зашептал — почти касаясь губами его уха. Я видел всё. Каждую деталь. Вокруг было полутемно, приглушённый свет и мутная лампа над стойкой. Но его губы я видел отчётливо. Как будто у меня включилось ночное зрение. Только на Пита. Только на него. Я хмыкнул. Слишком горько, чтобы было смешно. Рядом парень засмеялся, подумал, что я реагирую на его шутку. Я бросил на него взгляд, кивнул — даже не понял, что он сказал. Плевать. Сразу снова посмотрел на них. На Пита. На его губы. На его руку, лежащую на плече Кхэма. Кхэм рассмеялся. Снова провёл пальцами по его волосам. Как будто уже по привычке. Как будто имеет право. Что Пит ему такого сказал? Пит, который обычно заикается от одного взгляда. Который не может связать два слова без покраснения. А тут — шутит? Смеётся? Фёрст, успокойся. Хватит зацикливаться на них. Я сжал кулаки. Заставил себя отвернуться, откинуться на спинку дивана и смотреть куда-нибудь в другую сторону. Например, на стену с игровыми автоматами. Чем не интересная картина? Мигает. Шумит. Гораздо лучше, чем его рука на его плече. …Она же ещё там? На плече? Не смотри. Не проверяй. Не надо. — Ты видел? — раздалось у самого уха. От этого шёпота меня передёрнуло. Я резко повернул голову. Ом. Конечно Ом. — Что? — спросил я и невольно отодвинулся от него. — Как они прикасаются друг к другу. Точно педики, — протянул он, облизывая губы и похабно цокая языком. — Хватит нести хуйню, — рявкнул я и сделал глоток пива. Слишком много и слишком резко. Закашлялся. Ом гулко засмеялся, хлопнул меня по спине. — Фёрст, знаю, как тебе сейчас хуёво. Твой лучший друг — гомик. Ну ничего. Мы тут рядом с тобой. Я замер на секунду. Посмотрел на его рожу. На его довольную, мерзкую, жирную ухмылку. Потом скинул его руку со своей спины: — Отвали, придурок. Тут педик — это ты. Ом поднял руки, как будто сдаётся. — Я? Ну-ну… — снова осклабился, обнажая свои серые, неровные зубы. Я отвернулся. Смотреть было противно. Он замолчал, а я встал и поменялся местами с другим. Теперь я больше не сидел напротив Кхэма и Пита. Почти не видел их. Но это не мешало мне думать. Они были всё равно перед глазами. Он — был. Придурок этот Ом. Кхэм не педик. И Пит тоже. Просто… Просто я не знал, что «просто». И меня это начинало выбешивать. Всё вокруг. После обеда я и так думал о нём без остановки. О его глазах. О том, почему Кхэм так легко его трогает. О словах Ома. О том, как Кхэм вдруг подружился с Питом. Как месяц назад попросил у меня его MSN. Как покупал ему десерты. Десерты, мать твою. Он своей бывшей девушке их не покупал. Никогда. А тут — Пит. Точно у него же была девушка. Он не может быть педиком. Или это ничего не значит? У меня тоже были девушки. И не одна. Правда же? Тогда почему я весь вечер пялюсь на него? Я резко встал. — Ты куда? — удивился Кхэм, глядя на меня. — Отлить, — отрезал я. Допил пиво и развернулся в сторону туалетов. — Подожди меня, — попросил Пит и поднялся на шатающихся ногах. Он столько выпил? Он подошёл ко мне, пошатываясь, и я автоматически обнял его за плечи — чтобы не упал. Он не отстранился. Наоборот — положил ладонь мне на плечо, как опору. Лёгкий. Маленький. Макушкой едва доставал мне до подбородка. Мы пошли в сторону туалетов. Пит всё ещё держался за меня, бормотал что-то невнятное. Он был определённо пьян. — Фёрст… — начал он, заплетающимся языком, и чуть не потерял равновесие. Я инстинктивно подхватил его за талию. Тело — тёплое, гибкое, почти невесомое. Мы встали в очередь у туалета. — Слушай, Фёрст… — снова заговорил он, — ты же его лучший друг, да? Он не уточнил, о ком речь. Не надо было. Я и так понял. Я ничего не сказал. Просто смотрел вперед. Я чувствовал — как его рука лежит на моём плече. Как его бёдро касается моего бедра. Как его дыхание — близко. Слишком близко. — А… ты же знаешь, почему он со мной подружился? — протянул Пит, глядя куда-то в сторону, и вдруг загадочно улыбнулся. Он встал на носочки — и приблизился к самому уху. Дыхание было горячим, с лёгким запахом алкоголя. Но мне не было неприятно. Наоборот. Я вдруг отчётливо ощутил, что он рядом. Совсем рядом. Что я чувствую его вес, его тепло, его дыхание — на коже. И что… мне это нравится. Слишком сильно. Сердце забилось резко. Почти больно. Где-то внутри стало тесно. Неловко. Невыносимо знакомо, но с ним не должно быть знакомо. Не с ним. — Я вот всё думаю, правильно ли его понял, Фёрст, — сказал он, всё так же тихо, будто мы были в коридоре возле вонючий туалетов только вдвоём. — Ты как думаешь? Я молчал. Слишком много думал. Слишком. Но не мог сказать ему ничего. Не это. Его снова зашатало, но очередь наконец дошла. Мы зашли. Сделали своё. Помыли руки. Я всё ещё чувствовал его прикосновение — на плече, на пальцах, на коже. Слишком явственно. Пит вытер руки бумажными салфетками и, уже у двери, обернулся. Улыбнулся мне. Пьяно, немного криво. Но — искренне. И ушёл. А рядом, как по сценарию, снова возник Ом. Пристроился вплотную, облокотился на моё плечо и уставился Питу вслед. — Убери руку, — отрезал я и резко дёрнул плечом. Он захихикал. Этот мерзкий, слащавый смешок. И зашептал — тихо, будто мы с ним заодно: — А знаешь… в этом педике что-то есть. Я замер. Уже знал, что будет дальше. И уже ненавидел каждое его слово. — Конечно, у него и член есть, — продолжал Ом, — но, наверное, можно развлекаться с парнями и даже не замечать этого. Голос у него был почти ласковый. Медленный. Липкий. Как грязь, которую хочется сдирать с кожи ногтями. Я весь напрягся, пальцы сами сжались в кулаки. Слова Ома были обращены не ко мне. Даже не к Кхэму. Но почему-то именно во мне начали подниматься дрожь и ярость. Глубокая. Тяжёлая. Та, что не думает — только действует. Алкоголь. Целый день мыслей. Страхов. Невозможность понять самого себя. Всё это бурлило внутри, как кипяток под крышкой. А он всё говорил. Мы вышли в тёмный коридор, и он, будто нарочно, продолжил: — Трахаться я бы с ним не стал. Я же не педик, как Кхэм… Но вот если бы он мне отсосал — я б не отказался. Как думаешь, Кхэм согласится поделиться своей принцесской? Я даже не успел подумать. Руки сами схватили его за шиворот и вбили в стену. Жёстко. До глухого звука. Я тряхнул его. Сильно. Так, что у него клацнули зубы. — Ещё раз услышу от тебя эту хуйню — сосать будешь ты у меня, урод. Он испугался. Было видно по его мелким бегающим глазкам. Я был выше. Сильнее. И все знали: если я завожусь — кулаки идут раньше слов. — Я… я просто пошутил, Фёрст! — затараторил он. — Ничего такого. Ты сам бы с такого посмеялся… — Да? Ты уверен? Я тряхнул его ещё раз. Ещё сильнее. И отпустил. Он рухнул на пол, не удержавшись на ногах. Я вытер руки о штаны — будто смывая его прикосновение. — Придурок, — выдохнул я, присев на корточки рядом. Голос у меня был спокойный. Почти тихий. — Что, дрочишь на Пита? Вот и кажется тебе, что все вокруг такие? Его глаза сузились. Он попытался отползти, но тут же упёрся в стену. — Урод, — добавил я. — Держись подальше от них. И слюни собери, когда смотришь на него. А то, по-моему, именно ты тут гомик. Я встал и ушёл. Ом за столик больше не вернулся. И слава богу. А я — сел обратно. Напротив них. Молча. Словно ничего не было. Словно не хотелось сдохнуть от бешенства. Они говорили. Смеялись. Кхэм снова что-то шептал Питу. А я… Я сидел. И смотрел. И мучился. Правда это или нет? Они вместе? Или нет? Трахаются? Уже?.. Или ещё нет? Но самое худшее было даже не это. Самое худшее — то, что я хотел, чтобы это оказалось правдой. Чтобы они были вместе. Чтобы он был влюблён. Чтобы его кто-то держал за руку. Прижимал к себе. Целовал. Но чтобы это был не Кхэм. А я. Вот что не давало мне спать потом. Вот что вызывало жар по телу. Дрожь. Сердцебиение, как перед дракой. И злость, которую некуда было выпустить. Я хотел его. Слишком сильно. Придурок ты, Фёрст. Просто придурок.