Дыхание ночи между нами

Последнее, что я помнил, — как закрыл глаза. На секунду. На вдох. И как всё внутри оборвалось. Тело больше не держало меня. Я будто провалился в темноту, тяжёлую, вязкую, без дна. А дальше — вспышки. Обрывки слов. Шорохи. Кто-то звал меня. Женский голос. Резкий свет. Потом — снова темнота. Позже, на следующий день, медсестра рассказала, как всё было. Я рухнул на пол прямо возле палаты Пита. Без сознания. Как подкошенный. Мама Пита — она как раз сидела рядом — первая подскочила ко мне. Как врач, она среагировала быстрее всех: уложила на бок, осмотрела, подозвала медиков. Пока они бежали, сама достала стетоскоп из сумки — да, она действительно носит его с собой, как в фильмах. Сказала, что похоже на внутреннее кровотечение и полный упадок сил. Она оказалсь права. Меня отнесли обратно в отделение. Поставили капельницу. Я очнулся только утром. Сначала не понял, где я. Голова была тяжёлой, в ушах гудело. Я с трудом открыл глаза — будто веки налились бетоном. Осмотрелся. Слева и справа — койки. На них какие-то незнакомые мужики, храпящие вразнобой. Я опустил взгляд. Из моей руки торчала игла, зафиксированная белым пластырем. К ней был подсоединён тонкий шнур — капельница. Попробовал приподняться на локтях — и тут же будто нож в голову вогнали. Боль резко полоснула виски, и я с глухим стоном снова рухнул обратно на подушку. Поднял свободную руку и прикрыл глаза. И тут в голове вспыхнуло: переписка. Поиски. Драка. Больница. Пит. Кхэм. Как Пит? Он очнулся? Сжав зубы, я медленно повернулся на бок, стараясь не задеть проколотую руку. Осмотрел тумбочку рядом с кроватью. Телефон?.. Где телефон? И сразу — другая мысль: мои родители. Их кто-нибудь предупредил? Или они уже обзванивают морги?.. В глазах всё ещё туман, но я заставил зрение сфокусироваться. Телефон. Вот он. Лежит на краю тумбочки, как раз с той стороны, где у меня торчит эта проклятая капельница. Блин. Как теперь дотянуться? Я снова попытался приподняться — миллиметр за миллиметром. Дышал тяжело, прерывисто. Голова раскалывалась, живот ныл — как напоминание о каждом ударе, полученном накануне. Я остановился, выдохнул. До тумбочки всё ещё было далеко. Решил пойти другим путём — быстро, резко. Может, так будет легче. Задержал дыхание, протянул правую руку и повернулся в сторону тумбочки. Чёрт, как же болит. Каждая мышца, каждый сантиметр тела — как будто побит досмерти. — Ты что делаешь, нонг? — послышатся голос. Блин. Не успел. Я тут же рухнул обратно на подушку и прикрыл глаза. Зря старался. Сердце колотилось, будто я пробежал стометровку, а не просто пытался дотянуться до телефона. — Тебе телефон подать? — снова раздался этот мягкий, женский голос. Я открыл глаза, попытался сфокусироваться. Передо мной стояла мама Пита. Она улыбалась — устало, но спокойно — и была в белом халате. Она работает в этой больнице?.. Я еле заметно кивнул. Говорить всё ещё не было сил. Она подошлаu к тумбочке, молча взяла телефон и протянула мне. — Мы сообщили твоим родителям. Твоя мама приезжала ночью, а под утро уехала на работу, — сказала она, будто прочитала мои мысли. — Хорошо, что ты успел оставить свои контакты… ещё до того, как грохнулся в обморок. Я снова кивнул, открыл телефон … и тут же закрыл. Телефон был разряжен в ноль. Толку — никакого. Рука бессильно упала на матрас. Я повернул голову к ней. Она что-то проверяла на капельнице, потом подошла ближе. — Разрешишь мне тебя осмотреть? — спросила она с лёгкой улыбкой. Ни капли напряжения. Ни следа паники. Даже не выглядела как мать, чей сын вчера едва не погиб. Профессиональная привычка, за которое скрывается её истиные чувства? Я сглотнул. Собрался. И медленно дотронулся до её руки — ту, что уже тянулась ко мне. — Как… — в горле пересохло, голос не слушался. Я закашлялся. — Ты хочешь пить? — мягко спросила она. Я тут же энергично закивал. Она улыбнулась. — Сейчас. Поищу. Подожди. Она ушла, но быстро вернулась со стаканом воды и трубочкой. Молча подошла, аккуратно приподняла мне голову и помогла сделать глоток. Оказывается, вода может быть такой вкусной. Я отпил ещё. Прохлада наполнила рот, прошлась по горлу. Я провёл языком по зубам — вроде всё на месте. Ну, хоть они. — Так лучше? — спросила она. Я снова кивнул. Пока она снимала с шеи стетоскоп, я попытался заговорить: — Как… — снова пересохло, но на этот раз мне удалось закончить: — Как Пит?.. Она еле заметно вздрогнула. Сжала трубку стетоскопа чуть сильнее. Что? Всё так плохо?.. Я испугался. Сердце застучало чаще. — Он приходил в себя пару часов назад, — тихо произнесла она. — А сейчас спит. У него много травм, но ничего смертельного. Благодаря тебе и твоему другу. Я облегчённо выдохнул. Ему тяжело, но он выдержит. Его тело — выдержит. А он сам? Слова этих уродов… их смех — они же задели тебя, да, Пит? Ранили? Я бы хотел верить, что нет. Что ты сильнее. Но я не уверен. Насколько глубоки останутся эти шрамы?.. Те, что не видно. — Мы не успели, — выдавил я. Голос был хриплым, сбивающимся. — Мы не должны были оставлять его одного в школе. — Вы не могли знать… Я ничего не ответил. Потому что могли. Могли представить. Могли догадаться, и догадывались. Но верили, что люди не такие звери. Что всё обойдётся. А не обошлось. — А что со мной произошло? — выдавил я из себя с трудом. — Ты вчера просто рухнул, как мешок, — мягко, почти с улыбкой, объяснила она. — В приёмном ты так упирался и суетился, что врачи не сразу заметили, насколько ты на самом деле в плохом состоянии. А у тебя, между прочим, было внутреннее кровотечение. Плюс сильнейший упадок сил. Я слабо усмехнулся: — Но не смертельно? — Ничего хорошего, — сказала она сдержанно. — Полежишь здесь пару дней. Мы тебя подлатаем. Я тут же замотал головой: — У нас нет страховки. Как капельница закончится — я поеду домой. — Не говори глупости, — резко отрезала она, и даже нахмурилась. — Ты попал сюда через скорую. Ты рисковал собой ради Пита. Мы оформили тебе экстренную социальную помощь прямо на месте. Я оформила. Так что платить вам не придётся. Я, между прочим, здесь работаю. Я уставился на неё. Внутри что-то сжалось — но на этот раз не от боли, а от… всего сразу. От благодарности. От смущения. От вины, с которой, похоже, теперь придётся жить. Мы с Кхэмом не уберегли Пита. Не смогли. — Спасибо, — прошептал я одними губами. — Большое спасибо. Мама Пита только кивнула. — А теперь, может, ты перестанешь болтать и дашь мне тебя осмотреть? — с лёгким упрёком сказала она, но голос её оставался мягким. Как будто ей тоже было неловко. Как будто ей хотелось перевести разговор на что-то менее тяжёлое. — Ещё один вопрос, — я повернул к ней голову. — Полиция… Дело открыли? Улыбка тут же исчезла с её лица. Глаза вспыхнули злостью. — Да. Полиция уже всё зафиксировала. Против всех этих ублюдков открыто дело. Сейчас они валяются в другой больнице — истекают кровью. А что? — она сузила глаза. — Ты не собираешься давать показания? Я сразу понял, что если сейчас скажу “нет”, она просто развернётся и уйдёт. Не как врач — как мать. — Буду, — быстро ответил я. И даже заставил себя энергично кивнуть, хотя от этого в голове снова зазвенело. — Спасибо, — только и сказала она. Одно слово. Но в нём было всё.

***

В больнице было до ужаса скучно. Почти всё время я либо спал, либо делал вид, что сплю — просто чтобы не думать о вчерашнем. Получалось так себе, даже скорее вообще не получалось. Мысли жили собственной жизнью в моей голове. Мама заходила пару раз — принесла зарядку, учебники, еду. Благодарила врачей, ругалась со мной. Но по-настоящему — только один раз. Остальное время смотрела на меня так, будто не знала, кого жалеет — себя или меня. Отец тоже появился. Между сменами. Надолго не задержался — ворвался, как буря, и выдал всё, что думал. Обматерил Пита, обозвал его сосунком, и меня заодно — за то, что я вообще в это влез. Сказал, что надо было держаться подальше. Я сжал кулаки. Сдержался. Еле-еле. На второй день нагрянул Бум. Взволнованный, злой, взмыленный. С порога начал грозить, что найдёт этих ублюдков и «поломает им ноги и руки», как бы хорошо они ни прятались. Я его остановил. Сказал, что их уже и так прижали — и что если он хочет помочь, то пусть сделает хоть что-то дельное: не даст всплыть настоящей причине избиения. Пока Пит сам не решит, готов ли говорить. Бум хмурился, бурчал, злился, но в итоге — кивнул. — Значит, это правда? — спросил он. — Те слухи, что распускала та тёлка… Лина. Я сглотнул, но выдержал его взгляд. — Да. Но родителям Пита об этом не известно. И не нам решать, когда им узнать об этом. Он долго молчал, потом только фыркнул и пробурчал: — Гомик, не гомик… плевать. Но моего брата трогать — нельзя. Я криво усмехнулся. Гомик. Всё ещё гомик. Но промолчал. Если это поможет Питу — я переживу и это. Он потрепал меня по волосам — и ушёл. Голова уже не кружилась. Капельница помогла, как и горячая больничная еда. Безвкусная, жидкая, пресная — из-за ран на животе мне нельзя было ничего другого. Но после всего, что я пережил, даже она казалась желанной. Я всё больше думал о Пите. Хотел увидеть его. Просто убедиться, что он… есть. Что он дышит. Я знал, где он лежит. Несколько раз уже виделся его маму, она лично следила за моим состоянием, когда могла. Каждый раз спрашивал: как он? Каждый раз получал один и тот же ответ — всё сложно. Не очень. Опустив ноги на холодный пол, я сел на край койки и огляделся в поисках обуви. Где мои кроссовки? Взгляд упал на пакет у тумбочки. Мама, наверное, принесла сменную одежду. Может, и тапочки там есть. До этого я ходил в кроссовках, но куда они запропостились? Наклоняться было почти невозможно — живот ныл так, будто всё внутри превратилось в один сплошной синяк. Что, в общем-то, было недалеко от правды. Я тяжело дышал, стараясь не застонать, и потянулся к пакету. — Тебе подать? — вдруг услышал я знакомый до мурашек голос. Я резко поднял голову. Кхэм. Он стоял передо мной — первый раз за почти два дня. Я уставился на него. Синяк под глазом, рассечённая губа. Не сильно пострадал… физически. Но он выглядел по-другому. Побледневший. Уставший. Словно стал меньше. Будто ссутулился под тяжестью всего случившегося. Ты так переживаешь за Пита? — хотел спросить я. Но вслух только буркнул: — Сам. Я снова потянулся — со сдавленным стоном, скривившись от боли. Кхэм покачал головой, молча подошёл, поднял пакет и достал оттуда тапочки. Поставил их передо мной. — Тебе помочь? Я махнул рукой — нет. Даже не поблагодарил. Он подошёл ближе, попытался подхватить меня под локоть, но я резко отдёрнулся. Он не настаивал. Я медленно натянул тапочки, вцепился в стойку с капельницей, — и с усилием поднялся. Со скрипом в суставах, с болью в каждом движении. — Отвести тебя к Питу? — тихо спросил он. Я повернулся, встретился с ним взглядом. В его глазах не было ни злости, ни раскаяния, ни даже облегчения от того, что Пит выжил. Они казались выцветшими. Пустыми. Безжизненными, как мутное, темное стекло. Он смотрел на меня — и как будто сквозь меня. — Хорошо, — кивнул я. Я его не простил. Я всё ещё считал его виноватым. Но в этом взгляде было что-то такое… как будто ему хуже, чем нам всем. Мы двинулись по коридору. Молча. Шаг за шагом, медленно, почти синхронно. Он шёл рядом, подстраиваясь под мой тяжёлый, болезненный темп. Иногда я останавливался — отдышаться, перехватить стойку с капельницей. Он тоже останавливался. Не предлагал помощь, не спрашивал — просто ждал. Это было странно. Слишком тихо. Слишком спокойно. Коридор казался бесконечным — белые стены, пустые скамейки, запах антисептика, редкие голоса за дверями. Монотонная тишина, в которой каждый шаг будто эхом отдавался в груди. Я не знал, что скажу, когда увижу Пита. Не знал, как смогу на него смотреть. И что почувствую. Но знал — нужно идти. Когда мы подошли к лифту, я посмотрел на Кхэма краем глаза. Он всё ещё был бледен, и в глазах по-прежнему не было жизни. Как будто он сам не здесь. Как будто всё, что в нём было настоящего, осталось там — на асфальте, рядом с Питом. Лифт заскрипел. Мы вошли. Стояли рядом, не глядя друг на друга. Внутри гудело напряжение. Его можно было резать ножом. Когда двери распахнулись, мы вышли, и Кхэм тихо сказал: — Его палата в конце. — Я знаю. — голос звучал раздражено. Кхэм просто кивнул. Мы прошли по коридору — медленно, почти как в каком-то сне. И вот — белые двери. Обычные. С табличкой, которую я не стал читать. Я замер. Сердце вдруг стало биться громче. Медленнее. Словно тело пыталось меня остановить. Кхэм дотянулся до ручки — я не мог. Рука не поднялась. Он взглянул на меня — мимолётно, будто проверяя, справлюсь ли. Я кивнул. Он нажал на ручку. Тяжёлую. Глухо щёлкнул замок. Дверь медленно отворилась. Внутри было полутемно. Молчание. Только равномерный шум аппаратуры. Пит лежал на койке, неподвижный. Закрытые глаза. Бинты. Трубки. Лицо — сплошной синяк. Даже шея — в следах от ударов. Его грудь еле заметно поднималась под больничной пижамой. Я сглотнул. Стоял в дверях, боясь дышать. Боясь потревожить что-то важное, что-то, что вот-вот может исчезнуть, если я слишком громко выдохну. Мы сделали шаг. Один. Потом другой. Смотреть было страшно — не от отвращения, нет. От осознания. От понимания, через что он прошёл. Кхэм подошел к кровати. — Извини, — выдохнул он. Его голос был почти неслышным, надломленным. Он медленно потянулся и мягко коснулся волос Пита. Снова этот жест. Его жест. Как всегда — аккуратно, будто боясь ранить. Осторожно убрал прядь с лба. — Извини… — повторил он ещё тише. Я не подошёл. Не имел права. Остался у порога, на границе их тишины. Просто стоял и смотрел. На них. На него. На эту немую сцену — как на фрагмент чужой жизни, в которую мне нет хода. И всё во мне сжималось. Разрывалось от боли — и наполнялось странным, тёплым чувством. Потому что Пит… не один. Когда проснётся — он будет не один. Он не будет один, хотя бы в этом. Кхэм обернулся ко мне. Его лицо всё ещё было бесцветным, но в глазах мелькнуло что-то — щемящее, едва уловимое. — Думаю, нам лучше уйти, — тихо сказал он. Я кивнул. Мы развернулись и так же медленно, молча, вышли из палаты, закрыв за собой дверь. Уже в коридоре он остановился, мельком взглянул на меня. — Я не думал, что тебе так досталось, — тихо сказал он. — Ничего. Завтра уже выпишут. — Хочешь, приеду, заберу? — спросил он неуверенно. Я тут же покачал головой. — Брат заедет. У тебя и машины нет. Он усмехнулся, кивнул. — У Пхата мог бы попросить. — Не надо. Сам справлюсь. Он не спорил, просто кивнул — и мы медленно пошли обратно, шаг в шаг. — Фёрст, — начал он, всё ещё не глядя на меня, — я не буду просить у тебя прощения. Я перед тобой ни в чём не виноват. Я пожал плечами. Насколько это вообще можно было сделать в моём состоянии. — А я и не жду от тебя ничего такого. Кхэм хмыкнул. — Даже побитый, ты всё такой же ворчливый. Я повернулся к нему и вскинул бровь. — А мне что, шутки шутить? Анекдоты тебе рассказывать? Он покачал головой и едва слышно засмеялся. Почти беззвучно. — Нет, конечно. — Ты обратно в палату? — зачем-то уточнил он. Будто это было не очевидно. В моём состоянии гулять по больнице было бы глупо. — Да, — отрезал я. Мы как раз подошли к двери. Он выдохнул, замялся. Казалось, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул и по привычке похлопал меня по плечу. Я вздрогнул и отпрянул. Его прикосновения… были не к месту. Не сейчас. — Я приеду завтра, — сказал он. — Не стоит. — А я приеду. Я нахмурился, но он уже обернулся, убедился, что я благополучно устроился на койке — и ушёл. Я упал на подушку. Эти, казалось бы, жалкие сотни шагов вымотали меня до предела. Сил не осталось. Я закрыл глаза — и почти сразу провалился в сон.

***

Меня выписали на следующий день. Кхэм, как и грозился, приехал. Бум — тоже. Они не разговаривали. Бум косился на него с явным отвращением и даже отказался его подвести, хотя мы жили в соседних домах. В другой день я бы, наверное, возмутился. Защитил бы Кхэма, сказал бы Буму, что он не прав. Но не сегодня. Сегодня я был всё ещё слишком зол. Кхэм не настаивал. Только, когда мы уже подошли к машине, попросил: — Можно я зайду потом? Хочу с тобой поговорить. — Зачем? — буркнул я, опершись рукой на дверцу. — Мне надо. Просто поговорить. — Чё с этим педиком говорить, — бросил брат, не оборачиваясь. Я посмотрел на него, сжал пальцы на дверце — и всё же выдохнул. — Хорошо. Приходи, — согласился я и сел в машину, не дожидаясь реакции. Бум завёл мотор, и мы тронулись. Знакомые пейзажи за окном: серые дома, облупленные стены, кривые балконы… И над всем этим — яркое, слишком жёлтое солнце. Как насмешка. Как будто день притворяется тёплым и спокойным, а внутри всё гудит. Брат молчал. Я тоже молчал. Смотрел в окно, откинув голову на подголовник. — Пи, — тихо вымолвил я, не поворачиваясь к нему. Так было легче. — Да, нонг? — спокойно ответил он. — Не называй Кхэма и Пита педиками. Я всё-таки повернул голову. Бум напряг пальцы на руле. Губы скривились от отвращения. — Я же тебе уже говорил, у нас геев нет. — Я тебе и не о нас. Я о них. Просто… не говори о них, если не можешь по-другому. Он метнул в меня взгляд. Хотел что-то добавить— может, спросить напрямую — но только сильнее скривился. — Пусть не путаются у меня под ногами. — Думаю, это будет несложно организовать, — хмыкнул я. А мысленно добавил: А ты и своего брата назовёшь педиком, если узнаешь? Если поймёшь, что я… Что я люблю Пита? Тоже фыркнешь с таким же отвращением? Проверять не хотелось. Совсем. Мы доехали молча. Без слов поднялись домой. Родителей не было — оба на работе. Квартира встретила нас тишиной и полумраком, знакомым до боли. — Тебе разогреть еду? — спросил Бум, направляясь сразу на кухню. — Нет. Не голоден, — бросил я. Взял пакеты и побрёл к себе. Только шагнул в коридор — раздался звонок в дверь. Редкий. Одинокий. Кхэм? Как он успел так быстро? Я развернулся и, не задавая лишних вопросов, открыл. Это был он. Он ничего не сказал, просто вошёл. Я молча отступил, пропуская. — У меня мало времени, — буркнул я, глядя в сторону. Кхэм вдруг усмехнулся — коротко, странно. — Думаю, у тебя оно найдётся. Я нахмурился, не поняв, но ничего не ответил. Развернулся и зашагал к себе в комнату. — Пошли в мою. — Бум! — крикнул я брату в сторону кухни. — Я с Кхэмом поговорю. Он высунулся в коридор, смерил Кхэма долгим взглядом: — Только дверь не закрывайте, — буркнул, хмуро. Кхэм усмехнулся — глухо, с тем же оттенком усталости, что и всё в нём сейчас: — Не изнасилую я твоего брата. Он не в моём вкусе. Бум недовольно хмыкнул и исчез обратно, что-то бормоча о наглости нонгах. Я закатил глаза. — А может, ты в моем, — пробормотал я тише, не удержавшись от кривой улыбки, стараясь, чтобы Бум не услышал. — Я уже знаю, кто в твоём вкусе, — ответил он просто. И улыбка тут же исчезла с моего лица. Да, он знал. Теперь знал.. Блядь. Мы зашли в мою комнату. Я доковылял до кровати и сразу сел на край, сжав зубы от боли. Кхэм молча закрыл за нами дверь и устроился в кресле у стола. Мы какое-то время просто смотрели друг на друга. Я скрестил руки на груди — ждал. Выжидающе. Почти с раздражением. Он — смотрел спокойно. Чересчур спокойно. Лицо ничего не выражало. Глаза — пустые. Без искры. Без эмоций. — Ну? — я не выдержал первым. — О чём ты хотел поговорить? В его взгляде что-то мелькнуло. Не просто усталость… Надом? Хотя, может, показалось. — Да… — выдавил он, глядя прямо на меня. — Я давно хотел сказать. Но не думал, что тебе вообще важно. Я не замечал. — О чём ты, Кхэм? — перебил я резко. — О том, что тебе нравится Пит. Он ведь нравится тебе? Мои брови взлетели. — Ты ревнуешь? — усмехнулся я криво. — Не волнуйся, я тебе не соперник, — и мысленно добавил: к сожалению. Он не сразу ответил. — А я тебе, — бросил он наконец. Я подался вперёд, прищурился. — Что? — переспросил, не понимая его. — Не соперник? Ты о чём? Он тяжело выдохнул. Запустил пальцы в волосы, будто пытаясь вытащить из себя эти слова: — Мы с Питом не встречаемся. И… никогда не встречались. — Что?! — почти выкрикнул я и резко встал. Кхэм тихо засмеялся — хрипло, будто с горечью. — Ты всё правильно расслышал, Фёрст…