Дыхание ночи между нами

— Мы с Питом не встречаемся. И… никогда не встречались. — Что?! — я вскочил на ноги. Кхэм тихо, глухо засмеялся — в этом смехе было больше тоски, чем радости. — Ты всё правильно расслышал, Фёрст. Я застыл. Кажется, даже сделал шаг вперёд, не замечая ни боли, ни слабости. — Я тебя не понимаю, — выдохнул я. — Как это — не встречаетесь? — Вот так. Мы просто дружим. А все решили, что мы вместе. Все. Даже ты. Я опустился обратно на кровать. Голова закружилась. Они не вместе? Мелькнула нелепая, совершенно неуместная мысль: так Пит не интересуется парнями? И Кхэм тоже? — Объясни. Нормально. С самого начала, — голос дрожал, срывался. — Мне он действительно нравился. Очень, — тихо начал он, поднимая на меня взгляд. — Когда я стал его защищать… это было по-настоящему. Я был в него влюблён. Слова ударили, как будто под ребра. Скребли изнутри. Но я был готов. Я должен был это услышать. До конца. — Я хотел, чтобы он тоже… влюбился. — Кхэм замолчал, будто собирался с духом. — Я не знал, какой он. Не знал, может ли вообще быть что-то. Если он не такой… — он замялся. — Ты же понимаешь, о чём я? Я кивнул. Молча. Слишком резко. Слишком быстро. Понимаю. Слишком давно уже. И слишком хорошо. Потому что я сам… Я не дал себе закончить мысль. Сжал руки в кулаки. Просто слушал дальше. — Как-то так получилось, что мы сблизились, — тихо продолжил он. — Наверное, потому что я был первым, кто был с ним по-настоящему добр. Хотя… я же и стал причиной его первого унижения. — В голосе прозвучала горечь, раскаяние, но меня его угрызения совести сейчас не интересовали. Меня волновало другое. — Что было дальше? — поторопил я. Кхэм не спешил с ответом. Он снова тяжело выдохнул, опустил голову. Его глаза метались — то на меня, то на пол, потом в сторону. Но через секунду он всё же поднял их и поймал мой взгляд. — Мы и правда проводили много времени вместе. Праздновали его день рождения. Делали домашку. Он помогал мне готовиться к колледжу. Ты ведь знаешь? — Знаю, — коротко ответил я на одном выдохе. Сердце будто замерло. Я весь был сейчас — слух. — Но… — он замолчал, поднялся с кресла и медленно прошёлся к окну. — У нас ничего не получилось. Хотя в какой-то момент… казалось, что всё возможно. — Он был в тебя влюблён, — тихо сказал я. — Я же видел. Всё видел. А ты его оттолкнул. Это звучало и как упрёк, и как голая констатация. Я сам не понимал, чего во мне больше — радости от того, что они не вместе… или желания врезать Кхэму за то, что он отверг Пита. — Был, — подтвердил он. Коротко. Уверенно. — И я был в него влюблён тоже. Но… Он не дал мне перебить себя. Просто стоял у окна, спиной ко мне. Наклонил голову, будто слова давались с трудом. Я сидел, не шевелясь, только медленно повернулся в его сторону, прислушиваясь к каждому вдоху. В этом молчании было что-то слишком важное. Что-то, что уже невозможно было изменить. — Тогда почему… тогда… — выдохнул я, сглотнул, пытаясь закончить. — Откуда переписка? Почему, когда была драка, он крикнул, что ты… — я не мог договорить. Слова исчезали, язык не слушался. Ревность, боль, что-то в груди сжималось так сильно, что перекрывало горло. — Что я его трахаю? — закончил за меня Кхэм. Резко. Холодно. И развернулся ко мне. — Да, — уже увереннее сказал я. — Потому что он человек. Потому что он — настоящий друг, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово било точно в цель. — Что? Что ты несёшь, мать твою?! — я почти крикнул. — Я встретил другого, — сказал он. Почти беззвучно. Но в голосе была боль. Надлом. — Не Пита. Я встал. Подошёл ближе, шаг за шагом, несмотря на раны во всем теле. — Мы с Питом действительно сблизились. Мы стали друзьями. Но встречался я… с другим. — Повтори, — процедил я сквозь зубы. — Ты встречался с другим, но продолжал носиться с Питом, чтобы все думали, что вы вместе? Я сделал ещё шаг вперёд. Всё ныли, каждый сустав отзывался болью, но я не останавливался. Ни за что. — Потому что он стал мне другом. Настоящим. Как ты. Вот и всё, — Кхэм говорил тихо, почти устало. — Я честно не думал, что со стороны это выглядит как-то иначе. — Ты что, дурак?! — рявкнул я. — Как ты мог этого не видеть? — Потому что был влюблён. Потому что другой человек занимал все мои мысли. Я ничего не замечал. Я просто был рядом с Питом. Дружил с ним. Я сжал кулаки. Так сильно, что ногти врезались в ладони. — Почему тогда, три дня назад… — каждое слово звучало как пощёчина, как удар. — Почему ты позволил всем подумать, что это он? Что вы… пара? — Я… — он замер. В глазах застыла вина. Настоящая. Жгучая. — Я не мог никому сказать, кто это на самом деле. Пит знал. Догадался. Я… я попросил его сохранить наш секрет. Никому не говорить. Даже тогда… Он не успел договорить. Моя рука сорвалась сама — первый удар. Прямо в лицо. Он пошатнулся, но не стал защищаться. Заслужил. И он знал это. Но когда моя рука рванулась снова — второй удар, уже яростный, почти неконтролируемый — он успел перехватить. Поймал моё запястье и сжал. — Послушай меня! — произнес он, перекрывая мою злость. — Я не думал, что всё зайдёт так далеко! Да, я совершил ошибку, но я защищал того, кого люблю больше жизни! Понимаешь?! Больше себя самого! Я дышал тяжело, прерывисто, всё внутри горело — не только от злости, но и от предательства, бессилия. — А жизнь Пита? — прошипел я, словно яд. — Она ничего не стоит, да? Всё моё тело стонало — от синяков, от ушибов, от перенапряжения. Но я стоял. Не отводил от него взгляда. — Нет! — выкрикнул он. — Я… я собирался защитить его! От нападок, от слухов, от издёвок. Я правда собирался! — Но не от себя самого, — горько усмехнулся я. — Ты хуже Ома, Кхэм. Он хотя бы никогда не притворялся хорошим. — Ферст… — сорвалось у него. Голос дрогнул. — Тогда… тогда я не мог иначе. Я правда собирался всё сказать. Там, во дворе, той ночью. Всё… рассказать. Но потом… — А потом Пит закрыл тебя собой, да? — я повернулся к нему, в голосе дрожала ярость. — И ты ещё смеешь говорить, что он тебя не любит?! Разве ТАК поступают, если нет чувств? Я замолчал. Не мог больше смотреть на него. Отвернулся. Его лицо, его глаза… Я всё в них понимал. А хотел — не понимать. Он не только позволил всем думать, что Пит — это тот самый, но и потом… попросил его прикрыть себя. Это было низко. Шаг за спиной. Его рука легла на моё плечо. Сильно. Он заставил меня развернуться. — Фёрст, — тихо, но твёрдо, — Пит не любит меня. Он сделал это не ради любви… а ради дружбы. Поверь мне. Я сжал зубы. Отчаянно, до боли. — Какая, чёрт побери, разница?! — почти закричал я. — Какая, мать твою, разница, если он сейчас лежит в палате весь в бинтах, весь в трубках, и никто не знает, когда он придёт в себя окончательно?! Как ты вообще мог это допустить? Почему? Кто развесил эти листовки? — Это Лина, — сказал он, тихо, с глухой ненавистью в голосе. — Она была у нас дома, в мое отсутствие. Девушка моего брата. Она сфотографировала мой компьютер. Я не знал, что она придёт. Не знал, что увидит… Ты думаешь, я не виню себя? Не терзаюсь с тех пор? Думаешь, я не приговорил себя пожизненно? — А мне должно стать от этого легче? — тихо бросил я. — Питу должно? — Нет. Но, может… ты хотя бы поймёшь. Я мотнул головой, отошёл к столу. Сердце гудело, как колокол. Я не знал, что злило меня больше — он или то, что я хотел, всё равно пытался его понять, и не мог. — Переписка… поцелуи, намёки, — я повернулся к нему через плечо. — Это всё было с ним? С тем другим? Он только кивнул. Молча. Я усмехнулся. Глухо. Горько. — Вы вместе? Сейчас? Пока все думают, что это Пит. Пока он лежит в палате, перебинтованный, а банда Ома валяется под уголовным делом. Вы там… вместе? Ты со своей «жёнушкой»? Смеётесь? Трахаетесь? Кхэм сжал кулаки. Его глаза вспыхнули, как от подожжённой спички, но он тут же потушил их. Просто выдохнул, будто вынужден глотнуть всё, что хотелось прокричать. — Не смей так говорить о нём, — голос Кхэма был твёрдым, без колебаний. — Обо мне можешь говорить что хочешь. Можешь ненавидеть, презирать, плевать в спину — но не о нём. Он не заслужил. — А с чего бы это? — усмехнулся я криво. Мне не хотелось его жалеть,а уж тем более его парня. Не хотелось понимать. — Почему он святее тебя? — Потому что он был против, — Кхэм говорил медленно, ровно, но в голосе чувствовался надлом. — Он умолял меня остановиться. Он отговаривал. Он не хотел, чтобы всё было так. И… — он сделал глубокий вдох, будто вырывая из себя слова, — потому что мы оба уже заплатили за это. Слишком дорого. — Он тоже сейчас лежит в палате, весь в бинтах? — съязвил я. Я ещё сам до конца не осознал — у Кхэма был настоящий, тайный роман. И ради него он предал всё: Пита, нас, себя. Он любит кого-то настолько сильно? — Нет, — глухо ответил он. — Но часть его умерла той ночью. Как и часть меня. Мне пришлось расплатиться. Мы… расстались. Я фыркнул. Это ли расплата? Как это вообще можно сравнивать с переломанными рёбрами? С трубками в теле? С криком оскорблений, которые мне теперь будут сниться? Будут снится Питу? — Фёрст… — Кхэм снова заговорил. Голос стал тише. — Если тебе от этого хоть немного легче… я почти умер в ту ночь, когда Пит крикнул, что я его трахаю. Умер от чувства вины. От ужаса и благодарности. А под утро… я умер окончательно. Когда мы растались. Я всё равно его не понимал. Моя любовь к Питу была слишком сильной. Слишком глубокой. А Кхэм… Кхэм был виной всему. Даже если переписку слила Лина. Даже если Пит простил. Понял. Но я — не Пит. Я человек, чью любовь пинали ногами у него на глазах. Чью любовь называли грязью, смеялись над ней. Чья любовь сейчас лежала в палате — изувеченная, связанная трубками, бледная, как смерть. — Кто это? — спросил я. — Я не могу сказать, — выдавил он. Я шагнул к нему, схватил за грудки. Ещё час назад я еле стоял, но сейчас казался себе сильнейшим человеком в мире. Меня держали ненависть… и любовь. Они придавали сил. — Ты скажешь. Сейчас же, — прохрипел я сквозь зубы. Он смотрел на меня. Не дёргался. Не уворачивался. В его глазах — решимость. Чистая, твёрдая, страшная. Я встряхнул его ещё раз — яростно. — Кто? Молчание. Застывшее. Плотное. Что-то в нём дрогнуло. Может, воспоминание о дружбе. Может, понимание, что я не отступлю. Он еле заметно кивнул. А потом — губы едва шевельнулись. Одним дыханием: — Дэй… Кхун Винчай. Руки сами отпустили его. Я сделал шаг назад. Воздух вдруг стал слишком плотным, а грудь — слишком узкой. — Кхун Винчай?.. Учитель математики?.. — выдавил я, поражённый. — Ты… спал с учителем? — Я любил его, — спокойно, почти ровно ответил Кхэм. — Я люблю его. Мы любили друг друга. Я не верил. Не мог. Учитель? Да, молодой. Да, симпатичный. Между ними и правда были эти взгляды… какие-то подколки, намёки — но… роман? Это прикол? Я вгляделся в лицо Кхэма. Не было ни тени насмешки. Ни тени лукавства. Он не врал. — Ты поэтому не мог позволить, чтобы всё всплыло? — спросил я глухо. — А ты как думаешь? Что было бы с ним? — голос Кхэма дрожал. — Я несовершеннолетний. Его бы посадили. И Пит это знал. Он… он прикрыл нас. Я сглотнул. В груди будто разлился ледяной ком. — Так теперь ты понял? — продолжил Кхэм, — Я не мог иначе. Ты бы поступил по-другому? Ты бы не прикрыл собой Пита, если бы ему угрожала такая опасность? Он выдохнул — тихо, с надеждой, как будто умолял меня кивнуть. Простить. Я посмотрел на него. Долго. Потом медленно покачал головой. — В этом и разница между нами, Кхэм, — сказал я. — Я бы прикрыл собой. А не чужим телом. Он закрыл глаза. Провёл руками по лицу. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом: — Фёрст… Поверь, это был худший выбор в моей жизни. И Пит… позволил мне его не делать. Он спас нас. Меня. — пауза, — Я слишком сильно люблю Дэя. И когда встал выбор — предать весь мир или спасти того, кого любишь… Я выбрал любовь. Я смотрел на него. В голове — только гул. В груди — только горечь. — Тогда и мой выбор очевиден, — выдавил я сквозь зубы, губы скривились. — Наша дружба? Ты её не стоишь. Он усмехнулся — горько, криво: — Значит, я потерял и её?.. Потерял любовь. Потеряю и тебя? — За всё надо платить, Кхэм. — Я смотрел в сторону, сжав челюсть. — А за тебя уже и так слишком много кто заплатил. Он кивнул. Я отвернулся, не зная, что ещё сказать. Слова закончились. Осталось только чувство — не злость даже. Скорее… разочарование. Глухая боль. Обида. Непонимание. — Уходи, Кхэм. Пожалуйста. Уходи. Я не смотрел ему вслед. Только слышал, как он медленно идёт к двери. А потом — его голос. Сорванный, хриплый, почти чужой: — Ты бы поступил так же. Я уверен. Любовь делает нас глупыми трусами… и смелыми дураками. Я не ответил. Только плечи дёрнулись — не от слов, а от того, сколько правды в них было. Он продолжил — тише, где-то уже за моей спиной, у самой двери: — Поверь, я наказан. На всю оставшуюся жизнь. — Я очень на это надеюсь, — отрезал я, даже не повернув головы. Раздался глухой смешок. Скрип двери. И тишина.