Дыхание ночи между нами

***

Я не пришёл к нему на следующий день, как мы и договорились. А на второй, когда всё-таки пришёл, меня не пустили. Сказали, что Питу вытаскивают трубки, снимают бинты, и он сейчас переведён в другое отделение. Я сразу напрягся, но медсестра заверила, что это стандартная процедура, что всё в порядке и переживать не о чем. Я спокойно кивнул, поблагодарил — и вернулся домой.  Вечером я открыл ноутбук. Все эти два дня я заставлял себя не искать его блог. Он сам сказал — не готов, не хочет, чтобы мы его читали. Но сдерживаться становилось всё труднее. Я уговаривал себя: просто попробую найти, ничего не буду читать. Разве там может быть что-то, чего я уже не знаю? А вдруг он писал там обо мне? Вдруг поэтому и не хотел, чтобы я видел? Я мучился весь вечер. Ходил по комнате, пытался играть в видео игры, включал музыку, тут же выключал. А потом — мама легла спать, отец уехал на завод. И я не выдержал. «Может, я всё равно не найду», — успокаивал я себя. «Если бы он не хотел, чтобы его читали, разве стал бы делать блог публичным?» Искал я долго. Во-первых, потому что никогда раньше не читал блоги и понятия не имел, на каких сайтах люди вообще выкладывают такие истории. Во-вторых — даже когда нашёл подходящие платформы, их оказалось так много, что перебрать всё заняло почти всю ночь. И только под утро, когда я уже почти сдался, когда окончательно решил, что, наверное, не просто так не могу ничего найти — я наткнулся на него. Пит не стал публиковаться на обычных блог-платформах. Он создал собственный сайт. Вот почему я не мог ничего найти. Сайт назывался: myshonok-trusishka.com. Как иронично. Мышонок — трусишка. Теперь я уже не колебался — читать или нет. Даже если Пит не хотел, чтобы я видел это. Я улыбнулся, коротко, почти нежно — и открыл первую публикацию. «Всем привет…» Привет, мышонок. «Меня зовут… Называй меня Мышонок. Знаешь, как те мыши, что живут в норке и боятся вылезти наружу? А если и вылезают — быстро, юрко, чтобы никто не заметил. Вот и я такой. Маленький, серый. Боюсь всего на свете. Так было всегда? Более-менее. Но всё стало хуже, когда мы переехали.» Я выдохнул. Я знал, что будет дальше. Читать было больно. Встал, пошёл на кухню, налил себе воды. Выпил залпом целый стакан. Глянул на часы — четыре утра. Спать? Наверное, пора. Глаза резало, в веках уже хрустел песок от усталости, от долгих часов перед экраном. Но когда я вернулся в комнату, не раздумывая схватил ноутбук, лёг с ним в кровать — и продолжил читать. «Когда я говорю, что я маленький — я не вру. Мне восемнадцать, а рост — 166 сантиметров. Будь я девушкой —, наверное, считался бы среднего роста. Но я парень. Маленький парень. Ещё и худой, как спичка. Плюс бледный, в очках. Комплект полный.» Ты стройный. Компактный. Мне нравится — тут же подумал я. Даже очень. «В общем, полный набор того, что обычно ненавидят в новеньких. Особенно в плохих школах. А моя была как раз такой — в неблагополучном районе. Знаешь, как я туда попал? По месту жительства. Просто — и банально. Потом мы переехали в центр. Район получше. Школа, наверное, тоже была бы получше. Но я уже отучился два месяца, и кому хочется снова быть “новеньким”? Да и кто сказал, что в другой школе мышат не жрут?» Я на секунду замер… Мышат. И сразу увидел Пита. Да, мышонок — но не в смысле «слабый» или «трусливый». Скорее — ловкий, юркий, с быстрым сердцем и тонкими пальцами. Такой, что осмелился вылезти из норки за куском сыра, несмотря на расставленные мышеловки. Смелый. По-своему. Не так, как принято. Но по-настоящему. «В первый же день я чем-то не понравился одному парню. Знаете таких? Красивые. Уверенные в себе. У них всегда свита, куча подхалимов. На таких смотрят снизу вверх. Стараются понравиться. Примкнуть. Вот ему — я сразу не зашёл. Он подошёл ко мне на перемене...» Я помню это слишком хорошо. Словно это было вчера. Этот парень — был Кхэм. А рядом с ним стоял я. Точнее, не рядом. Просто… был там. Один из толпы. «Он подошёл ко мне на перемене — и, не думая ни секунды, выхватил мой рюкзак. Высыпал всё на пол, бросил какую-то идиотскую шутку, от которой остальные чуть не падали от смеха. Перевернул мой ланчбокс. Даже сейчас, пока пишу это, поднимается злость. Злость не на него — на себя. Ты ведь знаешь, как это бывает? Когда стоишь, и ничего не можешь сделать. Просто молчишь. Просто опускаешь глаза. Просто позволяешь толкнуть себя. Рис из контейнера рассыпался по полу, пахло уксусом и соевым соусом. Он бросил через плечо: — Убери. Я и убрал. На коленях. А все вокруг смеялись. Знакомо? Ты через это тоже проходил? Напиши мне. А может, ты — тот, кто смеялся? Кто давил? Напиши тоже. Мне интересно, каково это — быть на той стороне.» Мне пришлось на секунду остановится, прикрыть ладонями глаза. Когда читаешь это — всё кажется ещё более унизительно, ещё более мерзко. Пит… как ты вообще смог после всего этого стать его другом? Стать нам другом? Я бы не смог. Я бы ненавидел. Долго. Может, потом и забыл бы. Но не простил. Точно не простил. Я пробежал глазами дальше. Там было много всего — боли, унижения, но и… юмора. Иронии. Надлома. Он писал так легко, будто просто делился. Будто это просто слова, за которыми не пряталась искалеченная душа. Я не пропускал ни одной буквы. Передо мной был человек, которого я любил всем сердцем. Которого хотел защищать, оберегать, баловать — если бы он только позволил. А раньше… Раньше я смеялся вместе со всеми. Я был в этих историях. В этих строчках. Я — один из них. «Какую бы ты выбрал себе суперсилу? Летать? Проходить сквозь стены? Или мчаться как ураган? Я — всегда хотел быть невидимкой. Всегда. Вот подходит ко мне этот придурок — а я раз, и исчез. Исчез, испарился, растворился. Меня нет. Меня нигде нет. Разве это не удобно? Что скажешь? Никто не видел, никто не слышал, а я всё вижу. Всё. И никто не может сделать мне больно.» Сколько отчаяния в этих словах. Сколько иронии. Исчезнуть. Просто исчезнуть. Тяжесть упала прямо в живот, осела камнем. Совесть? Может быть. Поздно проснувшаяся — как всегда. «Знаешь, как я хотел их всех убить? Растоптать. Уничтожить. Я придумывал им казни. Настоящие. С мучениями. Смерть в аварии — казалась самой гуманной. Фашисты бы позавидовали моим фантазиям. Да, настолько. Но это — по ночам. Когда тихо. Когда ты один. А днём, в школе — я молчал. Прятался. Делал вид, что меня нет. Ходил вдоль стен. Голову не поднимал. Старался не дышать слишком громко. Если за день меня всего один раз назовут уродом, очкариком, и не отберут рюкзак или обед — это уже праздник. Победа. Радость идиота. Вот такой я лох. Жалкий. Интересно читать дальше, да? Ну читай. Читай, раз уж начал.» Интересно? Я еле сдерживался, чтобы не вскочить, не вылететь из комнаты и не найти всех этих ублюдков. И Кхэма — в том числе. Врезать. До крови. За каждое слово. За Пита. И себя. Потому что и я был там. Смеялся. Молчал. «А потом, представляешь… В один день он сел рядом. За одну парту. При всех. Тот самый парень, который в первой главе кинул мой ланчбокс на пол. Как ты думаешь — зачем он это сделал? Я не знал. Думал: опять шутка, опять цирк. Но потом — он заступился за меня. Прямо в столовой. Не перед кем-то — перед своей бывшей. Она хотела унизить меня, как всегда. А он — унизил её. Так же, как раньше унижал меня. А потом…» Я затаил дыхание. Хотя и знал, что будет дальше. Хотел промотать, не читать — и не мог. «Затем он сел со мной обедать. Вместе с другом. Просто взяли поднос и сели. Ты, наверное, думаешь — повезло. Сказка. Такого не бывает, да? Может и правда. Потому что оказалось… Тут я даже через шесть месяцев всё ещё не могу поверить — я ему нравился. Я. Очкарик. Серый мышонок. Нравился красивому, уверенно парню, за которым бегали все девчонки школы…» Я выдохнул. Прикрыл глаза. Было уже шесть утра. Я читал почти два часа. Что будет дальше? История, как Пит влюбился в Кхэма? Смогу ли я это вынести? Смогу ли остаться спокойным? Теперь скрежет внутри был другим. Не злость. Не боль от несправедливости. Ревность. Самая банальная, простая, подлая ревность. Та, что застревает в горле и жжёт. Я пролистал пару строчек. Одну. Другую. Страницу. Не смог. Мельком — как Кхэм оказался «не таким уж плохим», как они вместе праздновали день рождения, как делали домашку… Он не писал прямо, что был влюблён. Но это читалось в каждом слове. В каждом местоимение. Я захлопнул вкладку. И тут же открыл новую. Зажмурился. «Ты знаешь, я иногда себя спрашиваю — было бы всё по-другому, если бы он тогда не подошёл ко мне? И знаешь… Я понимаю: нет. Они бы всё равно нашли причину. Очки? Не очки — так слишком густая чёлка. Не чёлка — сутулая спина, тихий голос, странная походка. Таким людям, как те, кто избил меня той ночью, не нужны причины. Им хватает запаха страха. Им нравится вкус чужой боли. Им нравится, когда ты сжимаешься, когда молчишь. Когда тебя легко сломать. Ты же знаешь? Ты тоже через это проходил? Или проходишь? А может тебе повезло, и тебя в школе только дразнят? Не трогают? Повезло…» Повезло? Что просто дразнят? Не бьют? В глазах защипало — от слёз. От бессилия. От несправедливости. От любви. «Может, и правда повезло. Я тоже думал, что мне везёт. Хотя даже с ним — со мной они всё равно продолжали. Только тише, пока он не видит. Потому что при нём никто даже слово сказать не смел. Все его боялись. Я чувствовал себя защищённым. Иногда — любимым. Мы стали ближе. Мы делились мечтами. Рассказывали друг другу, кем хотим стать, куда уехать, как нас бесят родители, которые ничего не понимают… Ну ты знаешь, как это бывает с другом. Или… может, с парнем?..» Экран резко погас. Бля... Ноутбук разрядился. Я выругался, вскочил и воткнул зарядку в розетку. Теперь оставалось только немного подождать, пока он снова включится. Я вышел из комнаты. На кухне уже шел какой-то шорох, слышались голоса. Отец вернулся со смены. Мама собиралась на работу. Я глянул на часы. Восемь утра. Я не спал всю ночь. Совсем. — Фёрст? — позвала мама, когда я прошёл мимо. — Ты уже встал? — Нет, — буркнул я, не оборачиваясь. — Не спи весь день! — крикнул отец. — Школа закончилась — начинай искать работу! — Хорошо, — ответил я и зашёл в туалет. Работа. Ну да. Я же не поступаю. Значит, надо работать. Кем? Отец не против, если я пойду с ним на завод — там и курсы дают. Почему бы и нет? Мечты? Цели? Нет у меня никаких мечт. Никогда и не было. Я помыл руки, вернулся в комнату. Экран ноутбука уже загорелся. Я забрался обратно в кровать, не выключая зарядку. Ноутбук на коленях. Отмотал страницу. Нашёл. Продолжил. «Я просто жил… Я почти поверил, что проскочил. Что настоящие издевательства остались в прошлом. Пока однажды… Вся школа не узнала, что я гей. Да-да, ты правильно прочитал. Может, ты уже заподозрил это, когда я слишком долго описывал его губы в предыдущей главе? Так вот — они мне снились. И не когда он рассказывал шутку. Мне нравятся парни. Мне нравился он. Ты шокирован? Хочешь закрыть блог? Обматерить меня? Не сдерживайся. Валяй. Я тут для этого. Только прежде чем это сделать — подумай. Почему? Как МОЯ ориентация, моя, не твоя, а именно моя любовь мешает тебе жить? Как мои личные чувства мешают тебе дышать?» Я зажмурился, слёзы текли по щекам, слова расплывались… Любовь. Как любовь может быть преступлением в глазах других? Но она была. Для всей школы — была. И до сих пор есть. Кхэм стал изгоем. А если бы Пит не лежал в больнице, а ходил бы сейчас в школу? Через что ему бы пришлось пройти? И через что ещё придётся?.. Родители Пита не знают. Мой брат постарался, и те уроды в полиции тоже промолчали. Им, кстати, это было только на руку — так всё списали просто на избиение. А если бы признали, что его били из-за ориентации — это уже другое дело. Другая статья. Преступление на почве ненависти. Срок выше. Даже переписка не всплыла. Просто побили. Просто — за то, что он не так посмотрел. А как надо? А хуй его знает. По большому счёту — вообще без разницы. «И если ты всё равно сейчас скривил рот от отвращения — ну что ж. Можешь прямо сейчас закрыть этот блог и удалить ссылку. Мне не привыкать. А я пока продолжу. Школа узнала, что я педик. Педик. Назовём вещи своими именами — так, как они называли меня. А ещё, что тот парень — тоже педик. Ну и всё — считай, поженили. Мечта идиота сбылась. В их головах мы стали парой. Хотя я уже тогда не хотел быть с ним. Но кто меня спрашивал? Всё решили за нас. Что мы, значит, трахаемся весело по вечерам Кто только не спрашивал: “Кто кого ебёт?” А ты как думаешь? Тоже задаешься этим вопросом? Спокойно. Ответа не будет. Повода не было. Вот в чём ирония. Я ещё ни с кем не ебался, ни у кого не сосал. Но всех — прям до дрожи — интересовало, как у нас там всё устроено. Шёпоты были не тихими. Никто не боялся, что я услышу. Наоборот — хотели, чтобы я слышал. Я прятался — в туалетах, на крыше, в пустых классах. Целый день. Даже боялся домой ехать, думал они ждут на парковке. Настоящий мышонок. Что скажешь? Но меня всё равно нашли.» Мне нужно было выдохнуть. Я вытер слёзы рукой, убрал ноутбук в сторону. В квартире послышался какой-то шорох. Мама ещё не ушла? Я встал, потянулся, размял спину. Подошёл к окну. Захотелось закурить. Хотя я не курю. Вернулся. Сел, тогда продолжил: «Они нашли меня. Я не хочу вызывать в тебе жалость или слёзы, поэтому просто скажу: ты знаешь, что крысы могут съесть мышь? Запросто. Целиком. И даже её длинный хвостик. Вот так и меня съели крысы.» Слёзы снова потекли. А толку? «Я слышу их голоса. Смех… Их — тех, с той ночи. И из школы. Не всегда. Поверь, я не сумасшедший. У меня получается не думать. Не вспоминать. Смеяться. Шутить. Радоваться. Но в последнее время — это очень тяжело. Очень. Больно.» Я дрожащей рукой пролистнул вниз. Заставил себя не отворачиваться, не моргать, не дышать. Как же ему тяжело, если даже мне — почти невыносимо это читать. «А ещё есть физическая боль. Трубки. Бинты. Лёгкие, которые никак не заживают. Я даже ходить толком не могу. Только встану — уже отдышка. А если так и останется? Если никогда не пройдёт? Я не спортсмен. Никогда им и не был. Но знаешь, как это бесит — не иметь сил просто дойти до двери? Как это страшно — понимать, что ты, может быть, навсегда стал… ущербным? Мама говорит, что всё будет хорошо. Но вдруг — нет? Я уже месяц тут лежу, и легче почему-то не становится.» Я сжал зубы. Я не знал, что ты так переживаешь. Не до конца понимал. Или не хотел понимать. А ведь должен был. Должен был быть внимательней. Заботливей. Он боится. Не просто боли. Он боится, что больше не сможет быть собой. Что его тело его предаст. Пит… Всё будет хорошо. Ведь тебе уже вчера сняли трубку. Ты уже дольше ходишь. Уже реже задыхаешься. Я посмотрел на дату публикации — неделя назад. Может завтра он напишет, что ему стало лучше? «Все так переживают за меня… За маленького мышонка. За тот трупик, что валялся в грязи школьного двора. Мол, как же хорошо, что он выжил. Что немножко ожил. Что теперь улыбается — пусть и сквозь силу. Что, кажется, даже верит, что всё может получиться. А ты как думаешь? Мне и правда надо было там остаться? В той грязи? Было бы проще? Моя попытка бороться — пусть молча, пусть с призраками в голове — не стоит того? Ты ведь, кажется, из тех, у кого всегда есть ответы. Так дай мне его. Напиши. Мне это важно. Мне важно, чтобы меня услышали. Чтобы заметили. Чтобы любили. Но не как мышонка. А как человека. Как друга. Не из жалости. Не из благотворительности или обязательства. А просто потому, что я — это я. Пусть меня не понимают, пусть злятся, пусть устают от меня — но не потому что я заикаюсь. Не потому что я ношу очки. Не потому что я гей. А потому что я не безразличен. Кому-то. Хотя бы одному. Тому, кто увидит не «мышонка», а — меня. Как ты думаешь, серый мышонок имеет на это право?» Я выдохнул… Посмотрел в окно. Светло. Солнце. Отец где-то там храпит после ночной смены. Мамы уже нет — уехала на работу. Почти десять утра. Пит… мой храбрый мышонок. Теперь я знал, что делать. Теперь не было ни сомнений, ни страхов. Ждать? Ходить вокруг да около? Страдать, пытаясь угадать — достоин ли я, нужен ли ему?.. Нет. Я встал, вышел из комнаты. Позавтракал на автомате, не переставая думать о нём. Вернулся в спальню. Закрыл ноутбук. Поставил его на стол. И снова лёг. Я лёг не один. Со мной был он. Его блог. Его голос. Его боль. И я заснул, сжимая в сердце одно простое имя — Пит. … Мне приснился Пит. Впервые — только он. Без Кхэма. До этого он всегда был с ним — в моих фантазиях, в страхах, в зависти. Они были неразделимы. Даже в мыслях. Даже в снах. Но не сейчас. Сейчас был только он. Пит. Для меня. Мой. Впервые — он целовал меня. А я целовал его. Во сне всё было настоящим. Его губы — мягкие, тёплые, с привкусом чего-то знакомого. Его шея — податливая под моими поцелуями, ключица — такая хрупкая, будто боялась треснуть под пальцами. Мы целовались медленно, жадно. Страстно. Обнимались, касались, точно зная, чего хотим. Я стянул с него футболку — осторожно, будто боялся разбудить самого себя. Потом штаны, и трусы. Подо мной было тело. Не девичье, не нежное, не пахнущее клубничным кремом, без округлых бёдер и сладких стонов. Нет. Подо мной был он. Тонкий, хрупкий, мальчишеский. Узкие плечи, ребра, едва заметный пресс. Плоский живот, розовые соски, дрожащие под дыханием. И да, у него был член. Не «киска», не тайна между ног — а прямое, открытое, твёрдое желание. Я смотрел на него — и не отворачивался. Мне не было страшно. Не было стыдно. Мне было… приятно. Возбуждающе. Естественно. Я поцеловал его ниже. Сначала живот, потом пупок. Смотрел, как вздрагивает его тело, как он прикусывает губу. Я наклонился и провёл губами по его паху, по линии волос. Удержал рукой у основания — он напрягся от удовольствия, постанывал, тянулся ко мне. Я накрыл его член губами. Медленно. Вдох. Глубже. Сладко. Горячо. Он выгибался, а я зажмурился от чувства. Во сне это не казалось неправильным. Во сне не было никаких ярлыков. Только мы. И желание, которое никто не осуждал… Я проснулся уже под вечер. Проспал весь день — не удивительно после такой ночи. Сон до сих пор пульсировал в висках, будто не закончился. Тёплый, вязкий, сладкий. Такой, от которого не хочешь просыпаться. Я облизал пересохшие губы, прикрыл глаза. Рука медленно скользнула в трусы, и я сжал свой член — твёрдый, налитый, живой от одного воспоминания. Пит. Мой. Мышонок. Твоя рука на мне. Мои губы — на тебе. Как это? Так же жарко, как во сне? Или даже лучше? Я застонал — негромко, почти беззвучно, — и стал двигаться. Медленно. С чувством. Представляя твои пальцы на своём теле. Твои губы. Твой язык. Он высовывается из-за губ, влажный, розовый, и скользит по головке моего члена. Лизнул каплю на уздечке, обвёл языком как конфету, как лакомство. Я вздрогнул. Выдохнул. Быстрее. Глубже. Сильнее. Я не знал, дома ли кто-то. И не думал. Мне было всё равно. Оргазм накрыл резко — с головой, с телом, со сжатием в груди. Я кончил в ладонь, на живот, в ткань трусов. Простыня под рукой — влажная, мятая, как и я. Я лежал с глупой, блаженной улыбкой на губах и всё ещё видел его перед собой. Будто он и правда был рядом. Полежал немного. Потом поднялся, скомкал простыню, бросил её в стирку и пошёл в душ. Завтра я приду к тебе, Пит. Завтра я тебе всё скажу.