под раздробленной луной

      чужие руки легли ему на лицо, коснувшись скул. касание почти пробуждало; убаюкивающий (усыпляющий?) шепот вод отошёл на второй план, уступая место реальному.       — меня, — голос Кастории звучал встревоженно, но не без привычной хрупкости, почти нежности, — беспокоит, как часто вы стали появляться здесь, господин Мидей.       он открыл глаза. взглянул на неё, но не ответил ничего; нечего было сказать. она права, он зачастил, но в этот раз смерть оказалась радушнее, пожалуй, пусть река Стикс снова выплюнула его, как что-то совершенно покоя и смерти недостойное; как что-то этому миру лишнее. они были на берегу, и Кастория опустилась рядом с ним на серый песок. на секунду мир зарябил черно-красным шумом, и у Мидея сжалось сердце в груди, а легкие забыли, как вдыхать воздух. он откашлялся, и темная вода, смертельная для обычного человека, наконец перестала разъедать нутро. Кастория отпрянула, позволяя ему сесть, и ладони свои сложила на коленях, смотря на него из-под полуопущенных век. наблюдая смиренно. Мидей рукой провел по лицу, смахнул наваждение. показалось.               (или нет, и искажение темного течения засело в его голове, давая плоды? если задуматься об этом слишком долго, можно искусать губы и щеки изнутри до кровоточащих язв)              (у него нет на это времени)              он вынуждает себя отвлечься. смотрит вбок, на девушку. когда они виделись в последний раз, обстоятельства были.. иными. сейчас они могли и не увидеться вовсе, да и не должны были, наверное. что стоит сказать? между ними пропасть в тысячелетие, но было и короткое связующее, крепкое-цепкое; благоговейная ценность жизни как явления самого драгоценного и прекрасного, что в мире только может существовать, восторжение ею, но вынужденное нахождение по ту сторону, когда все, что ты можешь нести за собой — это раздор и смерть, реки крови и смрад разложения. имела ли в таком случае их жизнь хоть какую-то ценность, кроме практичной? как для ремесленника ценен инструмент в его руках.              жертвоприношение себя во имя мира становится утешением; колыбелью для неприкаянной души.               он открывает было рот, но голос Кастории раздается первее.              — спасибо вам, — говорит она, склоняя голову ещё ниже. Мидей хмурится немного. у него не так много времени, на самом деле, но уйти сейчас не может себе позволить. только сейчас он понимает и осознает, как мало было у них шанса на то, чтобы поговорить.              — за что? — голос звучит тише обычного, односложно. здесь все ещё тяжело было разговаривать и мыслить. разум, как и тело, находятся на постоянном пределе, границах возможностей. себя каждую секунду приходится собирать чуть ли не заново по крупицам.              — за тот наш разговор.. — она снова взглянула на него. — ваша решимость и вправду способна направлять людей и вести за собой.              сохранить на лице те же эмоции, что и за секунду до, требовало усилий. слова звучали как издевка, на самом деле, хоть он и понимал, что ничего плохого Кастория в них не вкладывала. просто ему на подкорке претило собственное же смирение, и его он ненавидел. где-то в глубине, где-то внутри — претило до бессилия, но бессилие ему под запретом; обязан был этому миру слишком многим просто по факту своего рождения. пусть жизнь и отвернулась от них с Касторией ещё вначале пути.              хотел ли он другого? конечно. не только для себя, для всех них. но право распоряжаться своими судьбами было разменной монетой на то, чтоб дать миру ещё один шанс. даже если в контексте цикла его жертва несущественна: все повторится, только на этот раз с его ролью сошедшего с ума бога, которого лишат головы.              смирение было тошнотворным.              — брось, — он поднялся с песка. — я не сказал ничего особенного, ты пришла ко всему сама.              девушка поднимается следом, и её поступь по песку бесшумна. шаги Мидея же были тяжелыми; земля тянула к себе, тянула прилечь, отдохнуть, отпустить, веки свинцовые прикрыть. Кастория подходит ближе, берет его под руку. с его отрицанием она не была согласна, это очевидно, но она как никто знала и понимала, что с бессмертными спорить бессмысленно.              — позвольте проводить вас обратно.              первой реакцией было инстинктивно отстраниться, — он не привык к излишней тактильности ни за смерть, ни за жизнь, — но не делает этого, к собственному удивлению понимая, что полуобъятие новоявленной владычицы смерти облегчает её же, смерти, тяжесть на его плечах. Мидей вздыхает, брови его остаются сведенные к переносице, но её касание он принимает.              — ..хорошо.              путь они продолжили в тишине.              за ними последовали робкие бабочки, оставляя после себя едва уловимое фиолетовое сияние. смерть и раздор шли рука об руку под раздробленной луной, и она вела его к жизни. вопреки, но во имя судьбы.