Mea Culpa

Снег идёт, и всё в смятеньи,

Всё пускается в полёт,

Чёрной лестницы ступени,

Перекрёстка поворот.

2002 год. 23 января. Около 21:53.

Глубокий зимний вечер опустился на провинциальный городок тяжелым, снежным покрывалом. За окнами маленького кафе, затерянного среди однообразных пятиэтажек, царила непроглядная тьма, лишь изредка прорезанная тусклым мерцанием уличных фонарей. Их свет, бессильный против плотной зимней ночи, еле-еле пробивался сквозь снежную пелену, размываясь в бледных, призрачных ореолах на неровной поверхности сугробов. Мороз инкрустировал окна затейливыми ледяными узорами, превращая обычное стекло в изящное, хоть и хрупкое произведение искусства. Вот-вот и оно треснет, но нет, этому не суждено было произойти. Внутри было светло и даже немного душно. Яркий, почти болезненный свет люминесцентных ламп под низким потолком создавал иллюзию тепла. Зал казался еще меньше из-за непропорционально большой сцены, затянутой тяжелым, темно-зеленым бархатным занавесом. В воздухе висела тягучая меланхолия, пропитанная ароматом дешевого растворимого кофе, сладкой выпечки да не самого дорого вина. Время здесь текло медленно, вязко, словно нехотя отсчитывая минуты до закрытия, до того момента, когда придется снова выйти в холодную, темную ночь, где мороз уже поджидал свою очередную жертву. Но он подождёт. Сейчас время для другого. Сейчас, в полумраке зала, можно различить два контрастных силуэта у столика, примостившегося в тени тяжёлого бархатного занавеса. Фигуры, скорее всего, молодых людей, затерялись бы среди других одиноких посетителей, не выбери они столик так близко к сцене. Спиной к сцене сидит молодой человек с копной непослушных кудрей. В одной руке он держит маленький блокнот, в другой чашку кофе. Зачем блокнот? Всё просто, он журналист, и сейчас он на работе. Но с каких пор работа заставляет брать «интервью» у того, кто сидит напротив него — молодого пастора, или, простите, батюшки? Хотя, пожалуй, первое определение всё же ближе к истине. Мужчина напротив явно не русских корней, его ответы кривоватом русском, произнесенные с ярко выраженным акцентом, лишь подтверждают эту догадку. Но так вернемся к вопросу. Зачем журналисту вести диалог с представителем религиозного сообщества да тем более в подобии ресторана ближе к ночи? — Сегодня неожиданно тихий вечер… Даже ветер в окно не бьёт. Но есть что-то в нём жуткое, не находите? По слегка подрагивающей тёмной макушке, по рваным жестам легко читалось волнение. Да и кто бы не волновался, когда кто-то ни с того ни с сего «лезет с микрофоном» в церковь, да ещё настаивает на встрече фактически в баре? — Вы третий человек, кто говорит мне это сегодня, отец Белтрен, однако, как по мне, самый обычный вечер. А почему вам кажется, что сегодня вечер какой-то необычный? — фраза, произнесённая будничным тоном, оборвалась вместе со светом. Вернее, свет начал тускнеть, словно кто-то медленно выкручивал невидимый регулятор. Но журналист, казалось, этого не заметил. Где-то там вдалеке, словно тени, из-за занавеса выскользнули четыре фигуры. Одинаковые и разные одновременно — четыре силуэта в чёрном, различающиеся лишь ростом и причёсками. Ничего плохого… Они просто растворились в темноте сцены, бесшумно приближаясь к музыкальным инструментам. Каждый был занят своим делом, их движения почти не нарушали тишину зала. Но это пока… — Может, просто мы видим мир под разными углами, Кирилл Юрьевич… Или просто жизнь в другой стране, тем более на окраине леса, сказывается… — батюшка легко улыбнулся, обводя взглядом «оборудование» на столе. Но взгляд его, беспокойный и цепкий, всё время возвращался к залу. Почему? Видимо, он был единственным в помещении, кого волновала резко наступившая темнота. — У вас нет предчувствия, что вот именно сегодня случится что-то плохое? — Мы с вами точно под разными углами на него смотрим. Потому, в общем-то, и беседую с вами. — сверля взглядом окружение, мужчина обращал пристальное внимание на тех, кто находился рядом. На местной… кажется, местной… группе его взгляд задержался чуть дольше, но тут же вернулся к собеседнику. Всё-таки заметил, что за спиной что-то происходит. — А почему оно есть у вас? Вы тут явно дольше меня и можете рассказать о том, что происходит в городе, немного подробнее. Может, подобные обстоятельства уже были перед тем, как… — Точно. Но в этом и вся суть… — Белтрен запнулся, хотел что-то добавить, но замолчал, не сводя прищуренного взгляда со сцены, находившейся почти за кудрявой макушкой собеседника. Его взор словно примагнитил длинный чёрный цилиндр, венчавший голову одного из силуэтов, растворяющихся в полумраке. — Да, я тут дольше, но полгода не такой уж большой срок. И могу сказать, тут явно не хватает святого духа. Всё, что происходит, исходит от какой-то… причины… — он потёр переносицу, возвращая глаза журналисту. — Хотите, чтобы я рассказал подробнее о своём опыте? Вопрос повис в воздухе, разрезанный внезапным грохотом со сцены. А там, в глубине, под бархатными сводами занавеса, теплилась своя жизнь. Блондин в очках, отчасти похожий на шмеля, с каменным лицом крутил ручки бас-гитары. Длинноволосый шатен с удивительно юными чертами лица лениво перебирал струны электрогитары, настраивая комбик. Единственный коротко стриженный мужчина, тоже в очках, листал ноты и проверял кнопки на каком-то приборе. Как только все приготовления были закончены, из-за барабанной установки под свет лампы поднялась, видимо, главная фигура, заслонив часть софитов высоким цилиндром. На вид ей было около тридцати или же тридцати пяти, возраст других сложно было угадать из-за слишком темного освещения да очков. Чёрный цвет словно поглощал свет, делая главную фигуру ещё более внушительной. — Приветствуем всех, кто нас знает или не знает! Сегодня для вас совершенно бесплатно играет рок-группа «Электрический жираф»! Берите рюмочки и стаканы и готовьтесь к ушному оргазму, мать его! — плюхнувшись на стул, силуэт в шляпе подсунул микрофон поближе и, застучав палочками по барабанам, дал старт музыкальному вечеру в «шкатулке». Но вот вопрос: заказывали ли посетители этот внеплановый концерт? Судя по недовольным, полупьяным выкрикам с отдельных столиков — нет. Не нравилась музыка? Или, может быть, грубые слова, разрушавшие атмосферу таинственности, которую так старательно создавала темнота? Тишина… Эти четверо грубо вторглись в неё, врываясь своим странным, неподходящим для этого места текстом. «Песок угрюмый сквозь лицо Палящий зной чугунных дюн Нет будущего за спиной У короля восточных Лун И от усталости упав Он мир покинуть вздумал Но электрический жираф Пришёл на помощь друг…» Но были ли все так недовольны нарушением тишины? Вряд ли. Двое за столиком прямо под динамиками вздрогнули. Музыка орала им прямо в уши. Кирилл Юрьевич невольно скривился, но никак не отреагировал. Чёрная макушка рядом с ним тоже слегка сморщила нос, вторя собеседнику, но в глазах мелькнуло… Что? Ностальгия? Воспоминания о молодости? Или взгляд притягивал цилиндр и голос, режущий слух своей громкостью? Батюшка на мгновение привстал, но недружелюбные возгласы из зала быстро отрезвили его, заставляя поспешно сесть обратно. — Вся музыка прекрасна… — бросил он в сторону ближайшего столика, откуда доносилась отборная брань, раздражавшая барабанные перепонки не меньше, чем агрессивная мелодия со сцены. Всё это давило на молодого священника. Не стоило поддаваться на уговоры едва знакомого человека и приходить в такое странное место. Что скажут люди? Много чего плохого, если он немедленно не вернёт своё внимание собеседнику и не продолжит разговор. Кто знает, что на уме у таких странных личностей, как журналисты, которые берут интервью у… Церкви? Точнее, лично у него. Нет, в голове, конечно, крутились возможные объяснения, но лучше о них не думать… — Так на чём мы остановились? — Бел с усилием вернулся к разговору, но взгляд всё норовил ускользнуть в сторону сцены… Но оттуда будто что-то блеснуло. Словно сверкнули глаза и ему буквально оскалились перед началом припева. «Кибер-спаситель песчаных канав Вечный хранитель равнин В закат увези мой электро-жираф Подальше от этих руин…». Кирилл Юрьевич всё-таки сохранил свой профессионализм и не стал отвлекаться на посторонний шум. Сцена, кричащие люди не так важны, как нынешняя личная беседа. — Полгода явно дольше, чем моя пара недель. Кхм… Святости, говорите, не хватает? Хм…– он откинулся на спинку стула, погрузившись в свои мысли. — Ну что вы… Мне в любом случае интересно вас послушать. У вас же не просто так есть какое-то предчувствие к происходящему вокруг. Сюда не просто так ездят со всей России… И вы. Вы ведь тоже зачем-то сюда приехали. — Да, не хватает. Чего стоят только некоторые вещи. Особенно когда остаёшься ночью фактически в лесу… — Бел дежурно улыбнулся, складывая руки на столе. Надо отключить мозг от происходящих вакханалий на сцене. Что-то сильно отвлекается на вещи, которые человеку его сана просто смотреть непозволительно. Да и нахождение в данном месте уже кажется всё более неправильным. — Да, я приехал к вам прямиком из Берлина. Моя мать родом из этой страны, а отец немец. Вырос не тут, как вы видите, плохо знаю русский, в тех католических школах, где посчастливилось быть, этому не учат. Но вот я по великому случаю или с Божьей помощью тут и не планирую уезжать. Принял православную веру… А вас что привело сюда, Кирилл Юрьевич? — Из Берлина в такую глушь? Кхм, ладно, это не очень уместное слово в данной ситуации. — убирая одну руку во внутренний карман, он там, кажется, что-то искал, но… К чужому, может, удивлению, ничего наружу вынуто не было. — По работе. Однако за полгода вы уже наверняка знаете, что конкретный город не очень-то можно назвать спокойным. Вам не страшно оставаться в церкви в лесу? — Да. Некоторым сложно понять, что можно найти в таком месте. Но эта страна напоминает мне о матери… Такая же красивая, одинокая и недоступная, загадочная может… — рука, укутанная в чёрную ткань, потянулась к чашке, за ней проще на несколько секунд спрятать лицо. И Белтрен так «увлёкся» чаем, что даже не заметил чужую руку, которая зачем-то сменила своё положение. — Конечно страшно. Мне прихожане рассказывали про некоторые тени или же сущности. Звучало как происки самого Сатаны, но лично их не видел. Доводилось сталкиваться просто с чем-то странным, ну или со слишком зубастым рыжим котом, например… — парочку глотков и чашка опускается на место. Вот зачем такое спрашивать, ему ведь ночью возвращаться в это треклятое место. А может, те кошмары как расплата за всё? Неважно… Крики сзади очень отвлекают. Но что там было? А сбоку тем временем разрастался полный хаос, врываясь в происходящее с такой уверенной дерзостью, что вскоре слился с фонограммой, становясь с ней единым, почти органическим целым. В сторону сцены вдруг метнулось яблоко — точно из фруктовой корзины, которую обычно приносили вместе с чаем. Аналогичная корзинка мирно покоилась и на том столике, что оказался и внутри действа, и словно в стороне от этой безумной вакханалии. Никто бы, возможно, и не заметил полёт этого скромного предмета, если бы не его идеальное приземление прямо на верхушку цилиндра. Попадание оказалось таким точным, что не напоминало бросок от пьяного мужчины средних лет. А тот, не мешкая, сопроводил своё действие новым взрывом брани. Конечно, ведь это не Владимирский централ, то такое не нужно играть в заведениях. На мгновение застигнутая врасплох столь экзотической атакой, вся группа, за исключением барабанщика, слегка «поплыла», а фронтмен вовсе подтянулся над установкой, схватился за фрукт, с удивлением оценив высоту его траектории, и оскалился в сторону зала зверским ухмылом, высоко вознеся яблоко прямо в свет прожектора. — Я привык, что мне кидают лифчики, а не вот это! — мужчина, заметив лицо, злостно уставившееся в сторону сцены в компании разгорячённых друзей, подбросил яблоко, точно теннисный мяч, давая понять, что ошибочный снаряд пора забрать обратно: — Кто, нахрен, зеков в заведения пускает? — пробормотал он, уже усевшись назад. Своё внимание он вновь обратил на цилиндр, с недовольной усмешкой поправляя волосы и осматривая головной убор на предмет повреждений. Остальные трое участников группы, скрывая взгляд за круглыми тёмными очками, прожигали буйную публику неприязнью. Но, похоже, никто и не помышлял прекращать представление. Концерт словно продолжал своё странное течение, как река, минующая острые камни, не ведая остановок. Всё повторилось спустя секунд так сорок: на сцену полетел на этот раз подгнивший апельсин, за которым последовали громкие, грубые восклицания, лишённые и малейшей культуры. Внезапно кафе исчезло в тишине. Возвращение своеобразного покоя было столь резким, что казалось, сама атмосфера занемела. Но рад ли был кто-то такому безмолвию? Вовсе нет. Скорее наоборот, именно мужчина в рясе недовольно перегнулся через стол и тихим, почти церковным тоном бросил в сторону малоприветливых «гостей»: — Можно, пожалуйста, без грубых слов в общественном месте, — и, не дожидаясь ответа, Бел вернул своё внимание собеседнику. Тот же сидел молча, неподвижно, скрестив руки на груди. Он ждал. Ждал, пока буря пройдёт, чтобы продолжить разговор. Пусть даже под странный, разбитый ритм, будто ничего и не случилось, будто происходящее вовсе его не касалось. Его спокойствие, скорее всего, затерялось в тишине или же просто было проигнорировано. Все взгляды теперь были устремлены в другую сторону. Солист, чья «вечеринка» в этот момент начинала проваливаться сквозь сценический настил, вздохнул, надел цилиндр и неторопливо поднялся из-за стойки: — Какого хера ты приперся в такой в ресторан, олух? Домой тащи свой тощий зад, пока я тебе барабанные палочки туда по самую глотку не запихал! — его голос, полный ярости, пронёсся над залом, и с каждым шагом он всё ближе подходил к краю импровизированной сцены. Но один из его товарищей, молчаливый и внимательный, аккуратно поймал его за плечо, притормозив гневный марш. Солист злобно ощерился из-за щётки усов и тихо произнёс, почти шипя в лицо обидчику: — Пойдем, выйдем… Драки на публике не предвиделось, во всяком случае, пока. Но это ничуть не отменяло того простого факта, что кто-то здесь был откровенно лишним. А именно, Белтрен, чьё лицо, застывшее в нечитаемом выражении, словно маска, выдавало внутренний разлад. Его взгляд неторопливо скользил то к кудрявой макушке в толпе, то к бурным выкрутасам у сцены. Вывод вырисовывался сам собой: ему здесь не место. Ни этот зал, ни этот контингент, ни, тем более, встречи с журналистами… Всё это было не для него. Или, вернее сказать, было совершенно неуместно именно сейчас. Несмотря на внешнюю обыденность происходящего, всё это место казалось небезопасным. Опасным для него самого. — Прошу прощения, Кирилл Юрьевич, час уже поздний, да и… — произнёс он, и в этот же миг руки его нерешительно потянулись к шубе, дремавшей на соседнем стуле. Жест, недвусмысленный в своей спешке: пора убираться. — Думаю, что мне точно пора. Приходите в церковь. Надеюсь, диалог там пройдёт в более… в более спокойной обстановке. — голос-то ускорялся, то срывался в неуверенную натянутость. Стул под ним скрипнул, как последний свидетель решимости, а пальцы уже торопливо искали рукава. Да, именно так. Просто быстро ретироваться — и никаких проблем. Ни тебе странных журналистов, выплывших как по заказу из ниоткуда, ни пьяных сцен без внятного начала и конца. — Конечно, конечно, отец Белтрен… Хорошей дороги, — последовал ответ, растекшийся в воздухе и растворившийся в нем же. Ни намёка на будущий визит, ни на продолжение интервью. Только рассеянный взгляд чуть в сторону, куда-то в стену… и рука, погрузившаяся в карман с тихим, но настораживающим щелчком. Очевидно, Кирилл уходить не собирался. Да и черт с ним. Меховое полотно давно уже устроилось на плечах Белтрена, сопровождаемое мягким цоконьем шагов. Он двигался к двери — туда, где недавно скрылись фигура в цилиндре и тот нетрезвый тип. Волновало ли его это? Вряд ли. Ну и слава Богу. Значит, можно, нет, нужно покинуть это место быстро, почти незаметно, и больше никогда сюда не возвращаться. Всё, чтобы не запятнать репутацию единственного священника в этом городе. Так он и поступил: шаг, второй — и захлопнув за собой дверь, Белтрен оставил в тёплом помещении всё, что сегодня категорически не имело к нему отношения. Ни людей со странными профессиями в виде журналистов, ни пьяных воплей, ни светящихся глаз прямо со сцены. Снаружи уже сидела ночь, и неважно, что часы упрямо показывали 22:46. Улица была широкой, но казалась до странности узкой — то ли от темноты, то ли от тишины. Вся картина выглядела как застылый стоп-кадр на старой кинокамере — всё казалось нарисованным тушью. Единственный фонарь, повисший с перекосом над тротуаром, разливал на снег теплое янтарное пятно света; он выглядел так, будто светит не сколько ради улицы, сколько ради памяти. Снег медленно, почти с достоинством, падал с неба. И вместо того, чтобы скрипеть под ногами, он дышал — неслышно, беззвучно, будто укрывал город своими долгими веками. Он ложился на землю, как забвение, как благословение — восковым покрывалом для уставших улиц. Повсюду царствовала тишина. Ни гула авто, ни крика — ничего. Где-то далеко, за углом, раздавался пьяный говор хриплый, тянущийся, до отвращения мерзкий. Он звучал, будто был знаком, Бел слышал его несколько минут назад. И вдруг — удар. Не выкрик, не крик — именно звук, резкий, глухой, тяжёлый. Он на секунду прорезал ткань ночи, как лезвие в шелк… и растворился. Осталась только тишина. Та же самая. Но плотнее. Колючее. Холоднее.