Mea Culpa

Насилие родит насилие,

И ложь умножает ложь.

Когда нас берут за горло,

Естественно, взяться за нож.

2002 год. 23 января. Около 23:00.

Слишком шумно, слишком непонятно и слишком странно. Вот как можно было бы описать сегодняшний вечер. Журналист, который просто выедает душу своими вопросами. Зачем ему вообще знать что-то о «простом» священнике? Зачем звать его на чай в самом дорогом месте этого захудалого городишки? Ладно. Всё это пустое. Надо двигаться. Пора топать обратно через стужу. Фонарь лениво и тоскливо мерцал, пуская неровные отсветы на тротуар. А мысли, как назло, возвращались к цилиндру и музыке, что ещё несколько минут назад захлёстывали сцену. Что-то было в этом… знакомое. Не прямо, не явно, но словно отголосок чего-то из прошлой жизни. Далёкое, старое, и в то же время, сопровождающее его всегда. Сколько себя помнил. Из кармана чёрной шубы вынырнул старый портсигар. Не удержался. Прямо посреди улицы достал самокрутку. Ну что ж, бывает. Темнота ведь… В темноте не видно, как ты грешишь. Дым пошёл густой, горький. За ним затяжки. Они едкие, чуть тремор в кончиках пальцев. Надо собраться. Снег хрустел под ногами в тусклом свете фонарей. Нет, не соврали — про русскую зиму не лгали. Она холодная, страшная, одинокая. Такая, будто останешься в этой темноте, и про тебя никто больше не вспомнит. Ни имени, ни следа. Только пустота. Дорога казалась бесконечной. Фонари всё тянулись, всё мелькали за спиной. Косяк уже давно лежал в мусорке, но зима будто разрывалась глубже. Путь удлинялся, как во сне. Словно кто-то нарочно путает тропу, заставляя идти кругами. Но вроде бы нет. Ноги сами донесли примерно через полтора часа до знакомой просёлочной тропинки. Вот теперь никаких тебе фонарей. Только поле, лес, дорога, церковь и… ты. Снегопад вроде бы стих. Или просто притих. Перед глазами огонёк, но он невидимый. Единственный во всей округе. Местная обитель Господа. Маяк. Вот он и дома. Если это, конечно, можно так назвать. Ну что ж… Поехали. Бел поёжился, плотнее закутался в свой чёрный мех. И двинулся к двери. Но не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Лучше доверять своему чутью и почаще осматриваться по сторонам. Ведь демоны не спят. Могут выпрыгнуть из темноты в любой момент. Почему? Да просто потому, что им так хочется. Им ведь большего и не надо. Поэтому и случился резкий щелчок, разрезавший ночную тишину. И где-то вне поля чужого взгляда, что-то чёрное буквально вывалилось из темноты, прямо в сугроб перед закрытой дверью церкви. Из-за внезапной, почти осязаемой тьмы, глаза чего-то странного не могли сразу понять, что произошло. А собачий мороз тут же начал пробирать до костей, сковывая тело, облачённое в кожаный плащ и не по сезону тонкую одежду. А ведь и правда, в сугроб вывалился просто человек. В руке бутылка с каким-то мутным пойлом. И, как по волшебству, из неё не пролилось ни капли. Пьяное нечто зашевелилось, застонало, стало медленно подниматься, чертыхаясь и совершенно не осознавая, где оно. Прямо перед дверью церкви. Будто само из неё только что вышло. А из-за порывов ветра слышались чьи-то шаги, хруст по снегу и звук каблуков на церковной лестнице. В темноте виднелись только глаза. И они вглядывались. Фигура кутается в плащ, присасывается к горлышку бутылки и потягивает остатки ещё тёплого коньяка. А Бел, как обычно, проморгал происходящее. Он, дрожащими от холода пальцами, рылся в пушистом кармане шубы в поисках ключей. Но стоило только извлечь их, как из темноты раздался голос: — Кто здесь?! Что, чёрт возьми, происходит?! — хриплый, пьяный, но громкий. Разрезал ночь как нож. Резкий поворот — и Бел замер. Видимо, за его душой пришёл сам дьявол. Или его посредники… Прихожане ведь рассказывали, что они приходят из тьмы. Главное не смотреть им в глаза. А Бел… посмотрел. Попытался рассмотреть высокий силуэт, едва освещённый светом из окна. Ключи выпали из рук, звонко падая прямо на припорошённый каменный порог. С губ сорвался едва различимый крик. Чёрт, в кого он здесь превращается? — Не смей приближаться, отродье дьявола! — выдохнул, отскакивая в снег. — Тебе не место рядом с порогом святого места! И, почти не раздумывая, нырнул в сугроб искать ключи. Поскорее бы открыть дверь, спрятаться… Крест на груди? Он ведь не поможет против настоящей нечисти? Это же она. Лица-то не видно… — Тебе, Богу и Творцу моему, в Троице Святей славимому Отцу, и Сыну, и Святому Духу, поклоняюся и вручаю душу и тело моё, и молюся… Ты мя благослови, Ты мя помилуй, и от всякого мирского, дьявольского и телесного зла избави. И даждь в мире без греха прейти день сей, в славу Твою, и во спасение души моея. Аминь. — губы шептали, сбиваясь, переминаясь… Молитва звучала криво, на тяжёлом, чужом русском. А руки всё копались в снегу, давно уже замёрзшие. Колени в слое липнувших снежинок. Но погодите. Это же человек. Спереди вроде точно человек… Раз заговорил, значит, есть язык, значит, есть ум. И всё же пьяный неизвестный не успел и слова вставить, как его встретила трёхэтажная молитва. Неровная, но отчаянная. Шатаясь, растопырив руки, выставив вперёд то ладонь, то бутылку, мужчина двинулся в сторону молящегося, увязая в сугробе. И не удержался. Плюхнулся прямо на спину священнику, с глухим: — Да ты псих, что ли!.. Какое я тебе отродье?! — Nähere dich nicht, verdammter Abschaum! — фактически закричал Бел, выдирая одну руку из снега. Нож! Нужен хотя бы нож. Не сдаваться же так легко нечистым силам. Рывок — и раскладное лезвие оказалось в руке. Тень нависает, Бел резко поворачивается, занося оружие над собой… Ан нет. Просто человек. Оба рухнули в снег. Один животом вниз, второй на спину, мордой в небо. Пьяный перевернулся на четвереньки, застонал, потёр затылок… И вдруг под рукой блеснуло что-то холодное и металлическое. Поднёс ближе к лицу святоши — звон. Связка ключей. — Ты это ищешь? — буркнул, подсовывая ключи почти вплотную к лицу священника. Сел на пятки, снова глотнул из своей бутылки. Просто. Буднично. Словно так надо. — Да… Ключи выронил… Вы… ээ… — Бел так и остался с лезвием в руке. Волосы да мех шубы теперь были перепачканы в белоснежных снежинках. Рука замерла, поза не сменилась. Только взгляд… он напряжённый, залип на протянутой ладони с ключами. Теперь можно было разглядеть лицо и тут снова одно «но». Как тогда, в ресторане. Он же его видел. Точно. Или опять кажется? Креститься надо? А может, это порча, чтобы запудрить жертве прислужника Сатаны мозги… — Это моё. Отдайте, пожалуйста… — буркнул он, напряжённо, будто боялся звучать глупо. Параноик ты, Бел. И идиот. Ты же видел этого мужика в баре. Того, на кого «зек» накинулся вместе с фруктами. Но… как он оказался здесь? Следил? Другого объяснения нет. Холод пробирал сильнее, но и жуть придавливала не хуже. Болтовню на немецком силуэт в черном, разумеется, не разобрал. Держа ключи перед чужим лицом, он всё же заметил блеск ножа в руке. Отдёрнул руку рефлекторно, нахмурился, начал всматриваться в лицо и пальцы собеседника. Не было бы так холодно — хрен бы он отдал ключи. Не был бы так пьян — хрен бы тем более. Но ноги его уже заклинило. Кожа к ботинкам примерзла. И вставать будет больно… Так что он просто протянул ключи. Взял и вложил их в другую ладонь. — Открывай быстрее, а то я щас тут сдохну… — сквозь стук зубов выдохнул относительный незнакомец. Губы уже почти не слушались. — Я что?.. Я… ээ… — Бел таращился на ключи в чужой руке, на нож в своей. Глаза бегали по лицу напротив. Синие губы. Они чуть подрагивают от холода. Значит всё-таки живой. Хотя, судя по одежде, вполне могло быть и второе. — Спасибо… — лезвие обратно в крест он всё же убрал. Слишком неприлично им размахивать направо и налево. А вот ключи? Святоша схватил их сразу. Слава Богу, что спасение теперь в руках собственных. Белтрен резко вскочил. Встряхивал снег с подола рясы, дрожащими пальцами подбирал ключ в замок. Пара неуверенных попыток — и старый механизм, наконец, поддался. Готово! Можно забегать внутрь. Он почти что влетел на порог. Даже забыл покреститься — на автомате. Но… стоп. Темным существам всегда нужно приглашение. Просто так они в дом не войдут. Их нужно впустить. Через порог — только с чужим словом. И что теперь делать? — Прошу… заходите… На улице слишком холодно, — сказал тихо, почти машинально. Голос всё равно разнёсся эхом по каменным стенам. Идиот. Зачем пригласил, если не уверен? А если это и впрямь?.. Но… ничего. Они тут одни. Кто вообще будет искать пьяницу с бутылкой коньяка? Да и пусть попробует. Хоть и выше его на пятнадцать сантиметров, но если понадобится… Бел найдёт, чем уложить. Не успел незнакомец сообразить, а святоша уже, словно большая чёрная пушистая птица, вспорхнул перед ним. Нет, не птица. Мохнатая бабочка. Мотылёк. Гигантский мотылёк из тьмы и меха. Послышался стук обуви о пол — по пьяной логике сработало, как сигнал для собаки Павлова. И мужчина, будто зверь, пополз на четвереньках вовнутрь, всё ещё стискивая полупустую бутылку в закоченевших пальцах. — Да я и без приглашения бы зашёл… Да хоть сквозь закрытую дверь прошёл бы, — пробормотал он, переползая порог. Ещё умудрился перекреститься бутылкой, брызнув пару капель на половицы. А внутри сразу забился у стены, свернулся комочком, пытаясь восстановить хоть какое-то тепло. Бурчал, жаловался себе под нос: — Вот же задницу отморозил… Мама дорогая… Лишь бы хрен не отвалился. Господи, спаси и сохрани… — более-менее придя в себя, огляделся, сделал ещё пару глотков и сел поприличнее, прижавшись спиной к стене. — Молитвы звучат немного иначе, — заметил священник, стряхивая снег с шубы и направляясь чуть дальше по залу. Было темно, было жутко. Надо бы хоть немного света. Он медленно поджигал пару свечей от тусклой лампады, косясь краем глаза на фигуру в углу. Один огонёк поставил в подсвечник, потом уместил тот у стены и вернулся ближе ко входу. Пьяный силуэт в цилиндре, чуть придя в себя, тянулся за бутылкой, пригрелся, прислонился к стене. Святоша всё ходил — свечки расставлял. — Отогрелись? — вдруг раздалось. — Тогда прошу меня простить за вопрос личного характера. — Вы… следите за мной? — будто взявшись из ниоткуда, Бел присел на корточки, освещая чужую, усатую физиономию в углу. Глядел с прищуром. Думает. Анализирует. Будто бы железо в голове крутится. Никаких любезностей, ничего лишнего. Это не улица и не храм Божий днём — ночью Бог не видит, даже под иконами. Даже у себя «дома». Священник согревался в ещё не снятой шубке, но всё равно смотрел на гостя пронзительно. Не боится? Нет… Просто заставил себя не бояться. — Так себе отогрелся… Пол-то не тёплый совсем, — буркнул голос в поволоке коньяка. — Мне бы под горячую воду… Да и… нахрена ты мне сдался! Следить за тобой, пф… Я в толчке был. Открываю дверь, оп! Я уже в сугробе! Сам не знаю, как это получилось… Как будто двери перепутал. А перед Белтреном действительно был человек. Да, процентов на семьдесят пьяный, с синими от холода губами, с пятнами обморожения на щеках. Но всё же… человек. Таких обычно под… неважно. Он уже много сделал — пустил его погреться. И всё равно что-то не так. Что-то в чужом лице не давало покоя. Или, может, то, что потом он убежит и всем расскажет, какой поп бессердечный… — Я вас понял, — наконец сказал спокойно и выпрямился. Поставил подсвечник на пол возле стены. Затем секунда паузы. Бел накрыл чужие плечи большой, чёрной шубой. Ему была велика, а тут вылитый размер… — Идёмте. Вы так от обморожения умрёте. — Подхватил подсвечник, подол рясы взвился с его движением, и он почти стремительно полетел вперёд. Стук ботинок отдавался эхом по каменным стенам. Белтрен дошёл до двери, затерянной в самом углу основного зала. Старой, почти незаметной. Незнакомец, ощутив, как тёплая шуба обернула его плечи, прикрыл глаза от удовольствия, от облегчения: — Идём… — пробормотал, будто под кайфом, и с огромным трудом кое-как поднялся с пола. Шубу не выпускал из рук, вцепившись, как в спасательный круг. — Тут творится много всего странного, — отозвался священник, оборачиваясь, ныряя в проём. — Поэтому поверю в ту легенду про дверь из уборной. Это всё происки Лукавого. И вам повезло, что тут не только купель для крещения… Бел лишь поставил подсвечник на полочку в старой ванной комнате. Где-то между разваливающимся зеркалом и покрытым цветной эмалью умывальником. Пусть хоть какой-нибудь свет будет. Он здесь не для комфорта — а потому, что надо. А в голове всё вертелось одно и то же. Что за чертовщина? Почему этот человек оказался на его пороге именно ночью? К чему вся эта пурга? И почему именно сейчас? — Лукавого… Это точно, — раздалось со стороны. — Не мог же я напиться настолько, чтобы в лес уйти — да ты ещё и обогнал… — Я ж по дороге точно бы коньки отбросил… Заметив в комнате ванну, силуэт в черной шляпе сглотнул. Сначала бросил взгляд на священника, потом на «ложе»: — Пасиба… — буркнул он, добравшись до ванной и без лишних церемоний сбросил шубу, цилиндр и пальто прямо на пол. Влез в ванну весь как есть, скидывая ботинки на ходу и включая тёплую воду. Настроил, подождал. Не успел Белтрен даже проверить воду, ту самую, которую он оставил прогреваться ещё до выхода в тот треклятый ресторан, как в комнату влетело нечто и тут же начало разбрасываться шубами. Он только поморщился. Знало бы это существо, во сколько ему обошлась та шуба, когда он покупал её в Москве прямо после самолета… Последний глоток роскоши. Часть страха. Страх перед новой страной… Белтрен вздохнул. Нагнулся, аккуратно поднял меховое сокровище с пола, отряхнул и бережно повесил на спинку стула. Цилиндр пусть валяется, не так жалко. А потом можно уже и взглянуть на шоу под названием «купайся в единственной одежде в собачий холод». — Господи Боже… как хорошо… — с наслаждением выдохнул лежащий в ванне. Погрузился, расплескав воду, руки безвольно свесил наружу. Закрыл глаза. Ведь может же и утонуть вот так. Тихо. Без воплей. Просто уснёт. — У вас есть запасная одежда? — спокойно спросил Бел, не приближаясь. — Могу предложить вам разве что рясу. Правда, не по размеру… Или хотя бы сорочку для крещения… — Вскинул бровь, присматриваясь к телу в ванне. Казаться равнодушным было проще, хотя бы одну роль стоило доиграть. Но сомневался, услышит ли его пьяное существо в воде. Потому сделал несколько шагов ближе. — Вам точно комфортно? — остановился у края. Смотрел прямо. На это… это нечто, так нагло захватившее не только комнату, но и, похоже, всю церковь. И теперь он должен за ним как нянька бегать? Серьёзно? Услышав шаги и голос, незнакомец откинул голову на край ванной, прищурился, глядя на святошу. Его шубу тот поднял. А вот ботинки, плащ — нет. Значит, считает: пьяный — значит грязный. А грязный? Мол, пусть валяется. — Нету, — отрезал, глядя искоса. — Я до завтра высохну. Или за мной друзья заедут. — голос поплыл, но взгляд был точный, цепкий, словно с претензией. Манеры священника его бесили. Вопросы ни к месту. Помощи ноль. Показное сочувствие? Благодетель, называешься. Так тебе и поверили… Стажёр, наверное. Или просто дурилка с витрины. — Я вас понял, — кивнул Бел, не меняясь в лице. — Но в такой холод, в мокрой одежде обморожения не избежать. Или, если говорить на вашем языке: «стручок скукожится и отвалится». Но моё дело — предложить, ваше — отказаться. Поэтому… — он осёкся. Всё. Хватит. Даже стоять рядом уже раздражало. Присутствие этого типа ломало ритм, риторику, заставляло говорить на «другом языке». И это бесило. — Ты о моём стручке не беспокойся, — отрезал лежащий, даже не открыв глаз. — И с чего это моим языком? Я, по-твоему, бомж, что ли? Я вообще-то человек творчества. Ещё рекламщик! И да, гробовщик. Так что не надо мне тут, ясно? Из-под длинных черных волос приоткрылся один глаз, скользнув по полу. Ага. Бутылка осталась там. У стены. Уплыла… Цокнул языком, качнул головой. Без неё он как без штурвала. А святоша прям ходячая мина. Что с лицом не так… И чего он так знаком?.. Он точно его где-то видел. Именно в этот момент, когда Бел уже собирался развернуться и уйти обратно в тень холла, прозвучал новый, совсем уж некстати вопрос: — А ты давно священник? А то что-то не похож… — это точно заставило остановиться. Он мгновение молчал. А потом медленно, без эмоций: — Если вы имеете в виду это место, то в православной вере я около полугода. Решил… отдать честь матери. А так в католической пробыл… почти четыре. — запнулся. В голосе что-то дрогнуло. Недосказанность повисла, как наледь. Внутри вдруг вжалось всё: а если мент? Всё-таки следил? Узнал по фотографии из дела, теперь проверяет, ищет: не этой ли в тёмной церквушке прячется сам сбежавший Белтрен Абел? Но Бел не ушёл. Не отвернулся и не сбежал из комнаты. Стоял, руки скрещены поверх рясы, и просто смотрел на ванну. На неё и на человека в воде. И в глазах скорее не страх. Скорее усталость и отвращение. — Да просто священник из тебя так себе. Не святой ты какой-то. Пренебрежение так и прёт. Руки небось запачкать боишься о мой цилиндр?! Не быть тебе волонтёром. Ты подделка, — фыркнул он, опускаясь пониже в ванну, чтобы и грудь скрылась под водой. Сказали его святому алкоголизму одно грубое слово и понеслось. Поток претензий обрушился на Белтренa, как лавина. Ни за что, ни про что. За что? За то, что пустил пьяницу в святое место? За то, что налил ему тёплую ванну? Вот же тварь неблагодарная! Сатанист чёртов! И по внешнему виду видно! Но что с этим делать? Схавать чужие слова и промолчать, чтобы сохранить подобие репутации? Чёрта с два. Он никому и ничего не должен кроме Создателя. И тем более не этому человеку. — Что, бутылку потеряли? — резко спросил он. — Нечем больше глушить чувство собственной ничтожности? Или вам так не нравится моё общество? Сами на порог церкви приползли, между прочим. Что же лицо так перекосили? Святости мне не хватило для удовлетворения ваших нужд?! Какая жалость, мистер… Церковь не бесплатная ночлежка. Особенно в Европе. Особенно та церковь, которой руковожу я. В ней место только чистым и правильным людям. А вы?.. Белтрен склонился ближе. Дыхание стало тяжёлым, почти раскачанным. Голос обострился. Гладкий, как лёд, но внутри напряжение. Он шагнул ближе. Достаточно близко, чтобы не согнуться, стать выше. Взгляд быстро искал точку давления. Руки опустились на бортики ванны. Намокли длинные рукава. Уже всё равно, важнее было задрать дешевую корону с этого подобие «кроля». — А вы чёртов мусор, который сгодится разве что для тела, чтобы души хороших людей могли остаться… — он замолчал. В груди бились или гнев, или страх, кто уже разберёт. Но пальцы скользнули по горлу, задел крест, вода дёрнулась могильной рябью. Взгляд пойман. Захвачен. «Не святой», да?! — Потому еще одно слово… Или еще один жест. И я… — рука стремительно двинулась, она уже у подбородка незнакомца. И тут тело в воде ожило. Ночной гость вытаращил глаза. Его словно обожгло. В одно мгновение будто протрезвел до сжатых челюстей, до рвущегося воздуха. На нём давно не было страха. Только гнев, бессильный и режущий. Его схватили за горло — и он отвечает. — Ты вообще ошалел, что ли, мужик?! — выкрикнул, уже цепляясь обеими руками за волосы священника. Ноги тут же поджались. Толчок — тело скользнуло, нырнув наполовину, но выкинуло себя с другой стороны ванны, перекидываясь через бортик. Полетит сейчас кубарем? Плевать. Лишь бы жив — и в этом выигрыше он. — А как же эти ваши «возлюби ближнего своего»?! Ты как, блядь, со мной разговариваешь?! Я порядочный человек! И ни хрена я не полз! — орёт, вцепившись. — Сам Дьявол притащил меня к твоему порогу! К самому грешному месту на этой чёртовой земле, понял, ты?! — и тянет, тянет за волосы, пытаясь сдвинуть того, как мешок. — Это я тут «мужик»?! Порядочный человек? Вы серьёзно?! — Бел вскипает в ответ. — И я не щенок, мне, на минуточку, почти тридцать! Да вы какое право имеете обсуждать мою святость?! Всю свою сознательную жизнь я положил на служение Богу! Я, чёрт возьми, обманывал смерть!.. — в голосе захлёб, каждый раз всё хлеще, всё без тормозов: — «Возлюби ближнего»? Это всего лишь фальшь! Все мы понимаем, кто попадёт в рай, а кто нет. Кто выживет, а кто умрёт… Абела схватили. За волосы. Мокрую руку в своих тёмных прядях он ощутил слишком явно. Противно. Но больно по-настоящему. И сбрасывать это касание уже поздно. Главное не отпустить своё преимущество. Он держит его за горло. Пока держит… — Я чище и правильнее твоей мамаши, щенок! — заорал незнакомец из ванны. — И какого хрена я мусор?! Ты себя видел вообще?! Ни уважения, ни сострадания! Только рожа! Да ты… ты… ещё и угрожаешь, мать твою! — Воздух уходит, заставляя мужчину хрипеть. Одна рука отпустила волосы, другая уходит в воду, в карман. Чпок. Щелчок. Металл сработал чётко. — Да я тебя сейчас… — прошипел он, выныривая с ножом. Щёлк — и лезвие оказывается под горлом священника. — Отпусти меня. Сию секунду, мать твою. Нож острый, настоящий в миллиметрах от кожи. И всё же Бел не двинулся, не отшатнулся, не закричал. Ему угрожают ножом, а он? Абел лишь улыбнулся, чуть отстранился, чтобы подать горло ещё ближе, не отпуская чужую шею. Спокойный, почти ласковый взгляд. Почти… жуткий. — Прошу вас. Давайте, убейте меня… под взором икон. Это, похоже, единственное, на что вы вообще способны, — шепчет. А его рука на шее всё сжимается. Медленно. Уверенно. До дрожи в пальцах. Ни один мускул на лице не дёрнулся. — Да ты псих конченный… — усы на покрасневшем лице уже шевелились от возмущения, а голос хрипел всё тише, поддавшись надавливанию. — Псих?! Это я псих?! Но слова, что прозвучали дальше, от того, кто держал нож, были хуже угроз. — Обманывал смерть… Фальшь… Никакой ты не священник… Ты сатанист. Твои руки скорее всего в крови больше, чем мои ботинки в грязи… Мой волос более свят, чем ты весь. — тело в воде скалилось, оно почти улыбается, но говорить ему становится всё тяжелее. Горло сдавливает, дыхания не хватает. Рука с ножом дрожит. Мужчина ведь никогда не убивал в отличие от этого подобия священника. Никогда по-настоящему. Как можно вот так… вонзить железо в человека? Страшно. В ушах бьётся сердце. Звон в голове. Дышать всё труднее. Нож отходит от шеи священника… но только затем, чтобы, сопровождаемый криком загнанного зверя, из последних сил вонзиться куда-то сбоку, в район талии. — САТАНИСТ?! Wie kannst du es wagen, das zu sagen, du Abschaum! Du gehörst in die Hölle! Und ich werde es nicht bereuen, wenn ich dich jetzt erwürge! — заорал Бел на родном немецком. Русских слов для такой ненависти он не знал, да и неважно. Смысл был ясен. Рука резко разжалась, отпуская чужую шею, и в тот же миг в бок влетел нож. Боль. Больно. Больно, больно, больно… Страх. Настоящий. Леденящий. Неужели он сдохнет здесь? Прямо в этом богом забытом месте? Неужели не успеет даже спастись, как спасал других? Он должен выжить. Должен сдохнуть достойно, если уж пришёл момент. Но не вот так. — Пусти, падла! Пусти меня! — резко заорало что-то над ухом, срываясь на хрип. Но крик растворился в помутненном сознании. Нож выдернули резко. И тело в ванне завозилось, пытаясь выскользнуть из нее, руками ухватившись за край. Только ими и держалось, горло горело, спина сводила судорогой. А пока Бел заливался кровью, она пачкала чёрную ткань рясы и белоснежную кожу. Больно. С каждым движением всё сильнее. Рука рванулась к ране, прикрыть, зажать, остановить хоть что-то… Но тело предательски пошатнулось. Ноги подкосились. Он рухнул прямо в ванну. Вода забурлила, а потом медленно начала принимать алый оттенок. Колени дрожали, пальцы царапали бортик, тело вжималось в чашу вместе с раненым боком. Получался сложенный вдвое, беспомощный человек, опущенный в кровь, в воду, в боль. — Чёртов убийца… который вламывается ночью в церковь… вот вы кто, — просипел ночной, пытаясь выбраться из воды. . А потенциальный убийца вывалился на пол. Мокрый, вымокший целиком, чёрный силуэт. Он сгреб себя за шею, кашлянул, и наконец сделал первый полноценный вдох. Тошнота накрыла сразу. Всплеск воды из ванны окатил его снова. Он стряхнул мокрые капли с лица и сел прямо на полу, глядя на то, как вода всё краснеет. Всё гуще… Сердце готово было выскочить. Ком подкатывал к горлу. Он не выдержал — отвернулся, вырвалось. Весь сегодняшний коньяк оказался на полу где-то у ванны. Тело трясло. Из глаз бежали слёзы. Они были не осознанные, а как у зверя, загнанного и испуганного. Сердце, будь чуть слабей, и правда бы остановилось. Инфаркт как по учебнику. Проблевавшись, он поднялся с пола, ухватившись за край ванной, тянулся, держась. Рот вытер окровавленной ладонью. Лицо затекшее, белёсое, но глаза снова смотрят на раненого. — Господи… Боже… За что мне всё это… Я не убийца… —почти беззвучно. И тогда его взгляд упал на раскрытый бок священника. Там, где кровь продолжала лить водой. Нужно было что-то делать. Сейчас. — Где аптечка?.. Я тебя подлатаю, щас… Телефон есть здесь телефон?! Я в скорую позвоню или друзьям. — Сюда ж не доберётся никто толком… Он будто замер, окаменел, стоя перед белеющим, умирающим в ванне телом. Больно. Больно. Больно. Кровь продолжала литься красными дорожками, пряча дно ванны. Больно. Больно. Бел держится за рану, не отпуская. Но пальцы соскальзывают. Больно. В глазах всё темнее. Сознание уходит. И тогда тихо, почти беззвучно, приходит молитва. — Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое… да приидет Царствие Твое… Да будет воля Твоя… — Бел шепчет, не замечая окружающего. Не чувствуя боли так, как раньше. Он покачивается, как трава в воде медленно, тепло, не здесь. Вот и всё, доигрался. Пришла расплата за грехи молодости. И ведь даже не успел подготовить вместилище для своей души. Идиот. Не иначе. — Там… Там… Боже… Под раковиной… Помоги… — он шепчет неуверенным голосом, не понимая, слышат ли его или нет. Даже если просит у убийцы. Не должен умереть. Он не должен попасть к той, кого обманывал. И не раз… — Щас… я щас… — шмыгнув носом, мокрый силуэт метнулся к раковине, пачкая плитку каплями, и выудил из-под неё аптечку. Вернувшись к ванне, он опустил коробку на пол и, ухватившись за чужую руку, аккуратно перекинул её через своё плечо. Еле как вытащив священника из воды, уложил его прямо на свой всё ещё валяющийся там плащ. — Эээ… как это всё снять… — пробормотал он, засуетившись возле одежды раненого. Пошарив руками, нащупал край рясы и быстро стянул её, чтобы добраться до раны. Освободив, наконец, нужный участок тела, дрожащими руками начал рыться в аптечке. Достав спирт, плеснул прямо на рану и тут же едва не повторил свой рвотный перформанс. Переждав подступившую волну, взялся за дело: налепил пластыри, стянул края, закрыл рану ватой и начал заматывать бинтом. Белый материал пошёл крест-накрест через весь живот святоши. Аккуратно, неуверенно, но старался, как мог. Вдох — выдох, выдох — вдох… Давай, не теряй сознание. Если отключишься, то точно не очнёшься. Сконцентрируйся, держись. Не дай этой суке забрать душу. Бел позволил себе лечь, быть поднятым как тряпичная кукла по воле чужой воли, просто чтобы не умереть. — Холодно… не трогай… Тело не должны видеть… — в боку резнуло, мурашки прокатились по коже, когда основная часть одежды исчезла в никуда. Сердце сделало кульбит. — Больно, чёрт возьми… — прошипел Бел, когда спирт жаланул по плоти. Где-то в боку снова защипало, но кровь остановилась. По крайней мере, он чувствовал, как алые дорожки упираются в защиту — пластырь и ватный бантик. — Вот… Так лучше… Да. Так ты не умрёшь, — протянул «спаситель», затягивая узелок на бинте. Он наклонился ближе. — И не смей идти в милицию, слышишь?! Не смей! А то я тебя найду и заживо похороню, понял?! — в голосе дрожала паника. Он боялся. Боялся всего и того, что уже случилось, и особенно того, что теперь может произойти. — Danke… — пробормотал святоша. Слова перемешивались, в глазах темнело, во рту сухо. Перед лицом появилось чьё-то другое — убийцы или спасителя, отличить было сложно, также как и голос. Но, кажется, он не умрёт, не сегодня. Всё-таки, рану перевязали. — Мне… Мне нельзя находиться в таком виде. Верните рясу, — рука слабо надавила на чужое плечо, будто пытаясь ухватиться. Плевать, что он в прошлом и раздевался, и делал то, что сам себе бы не простил. Сейчас нельзя. Всё иначе. — Тц… нельзя ему, — длинноволосый силуэт осторожно опустил его голову обратно на пол. — Ряса мокрая, бинты размокнут. Надо тебя переодеть, — оглянулся, но ничего подходящего не нашёл. Тогда, пожав плечами, стянул с Белтрана остатки одежды, оставив его только в нижнем белье. После этого поднялся, взял его за руку и закинул тело себе на спину. Голову чуть качнуло, взгляд скользнул по татуировке на рёбрах и запястье. Забавный священник… Все ли, уходя в религию, тянут на себя старые партаки? Но где-то в тени суеверной мысли мелькнуло другое. Что это там? На сгибе локтя… синие точки? Мужчина всмотрелся, нахмурившись и надув усы, перевёл взгляд на лицо. — Чего… — окинув взглядом тело, задумался: уж больно бледный и тощий этот товарищ для священника. — Нарик?.. Да ну… — но, несмотря на сомнения, всё равно затащил мученика себе на спину и пошёл куда-то наружу из ванной. — Где у тебя спальня? Холодно. В глазах темнело, тело стало мешком с костями — не слышит себя, не чувствует. Холодно. Кажется, даже ноги уже не прикрыты тканью. Холодно. Его подняли, поставили на ноги, и он вяло упёрся в чужое плечо. Бок «стрельнул», пришлось зашипеть от боли. Именно тогда Бел и понял… Он остался в одних трусах. Таких… белых. Таких длинных. Похожих на панталоны. Омерзительно по-своему стыдно. — Холодно… нельзя… Не надо смотреть, — бормотал он, как заклинание, вцепившись в чужое плечо. Не надо. Нельзя разглядывать. Особенно под рясой. Там то, что не должно видеть ничьё око. На реплику про «нарика» он лишь грустно повёл носом и отвернулся. Стыдно? Да, стыдно. Но что поделаешь. Хотелось бы просто лечь и… исчезнуть. — Через основной зал… За алтарём будет дверь в коридор. Прямо по нему вход в келью… — выдохнул, окончательно повиснув. — Да не смотрю я, не смотрю… — тяжело охнув, «спаситель» по пути схватил валяющийся цилиндр и небрежно нацепил на мокрую макушку. Тащил свою ношу куда надо. — Что ж ты так… Тебе б лечиться… — пробормотал он, бросив взгляд на бледное лицо священника. — Излечение только в слове Божьем… — прозвучало в ответ, и так тяжко, настолько… что самому хотелось разрыдаться, но сейчас он не смотрел никуда, просто тащился мёртвым грузом за чужим плечом. — Излечением таких вещей обычно в больницах занимаются, насколько я знаю… — слова в ответ вызвали у мужчины лишь недовольный вздох. Сам-то частенько курит траву, жрёт грибы, нюхает кокс и мешает в коньяке, но «хмурый»? Это уже перебор. Недавно только друга кое-как оттащил от грани. И, к слову, тот всё равно временами ведёт себя подозрительно. Где одна доза, там и три. Безостановочная карусель. — А я ведь видел тебя раньше. Давно так. У тебя тогда волосы светлые были, кажется… Я лет десять назад в тур по Европе ездил с группой. Может, там и пересекались… где-нибудь… — Вы лжёте! — резко отшатнулся Бел, услышав про Европу и белоснежные волосы, которых он больше никогда не увидит. — Зачем мне врать-то?.. — растерянно пробормотали глаза в ответ. Вот ведь… Нужно что-то придумать, чтобы святоша не взбесился. Нет. Абел не мог встречать такого человека. Тем более общаться. Даже до рясы, ещё будучи до безрассудства развратным, хотя скорее просто любопытным, Белтрен всё равно выбирал людей тщательно. Он не общался бы с обычным русским пьяницей. Какой из него вообще музыкант? Но откуда тогда это ощущение? Почему даже в полубессознательном состоянии черты его лица казались знакомыми? И как только он задумался, выскользнул из чужой хватки. Упал. Прямо на холодный пол. Страшно. Больно.