Записки юного врача. Андрей и его дурояд

Я упарывался, долго и бессовестно прожигая данные мне юные года на созерцание этого мира. Я должен был тогда ощутить его, пощупать, научиться. Но все, что я предпринял — это наркотики, а все, что я изучил — всякое оголенное тело. Эта история складывалась из немногих очерков, оставленных мной не только на страницах ветхой, рвущейся на части от натуги и ужасных условий хранения, тетради, но и в моей памяти. Отразились эти эпизоды так славно, что запомнил я это так же хорошо, как количество мною тогда выпитых напитков развлекательного характера и тех же веществ, мною вколотых и иным способом употребленных. Я готов вечность говорить о том, через что прошел по собственной глупости и вере в совершаемое, и долго еще готов поучать молодежь, пришедшую на смену моей юности. Но ни коем образом сам не был готов слушать о том, как плохо это в той или иной степени, а в другом случае — очень даже славно, ведь я толком не навредил окружающему миру. Только себе.

Глава 1. Юная, юная АБИГАИЛЬ

Проснулся я тогда рано, под самые отблески только вставшего солнца, под лучи его, терпко щекочущие кончик моего вздернутого юношеского носика, еще пока не обревшего точную горбинку; эту чертову горбинку, сводящую всех почему-то с ума. Я молод был настолько же, насколько будущий мой рассказчик, уже сейчас сидящий тут напротив тебя, читатель. Но иным образом тот возраст был совершенно по-другому молодым. Точным возрастом вернее назвать пятнадцать лет. Ровно столько было моей избраннице, ванильного окраса девушки из соседнего дома, но такого далекого, что навряд ли нас можно было бы в действительной мере назвать соседями. Я помню волосы ее — волнистые и мягкие, чуть каштановые или русые — на свету вечно играли разными цветами и понять мне было тяжело. Тогда играла в нас только эта юношеская забава, этакая игра гормонами. Она выглядела беззаботной, юной, мягкой и чистой, как и ее сильно верующая семья, читающая по пятницам Священную Тору. Моя маменька в свое время Тору читала, а отца я видел в кипе за приемами пищи, только потом они отказались от этого. Бога любили. Но перестали всюду говорить и показывать, в первую очередь — себе, что они в действительности ему принадлежат. Помню, вычитал где-то заумную фразу: «Не столь важна показательность того, что ты человек глубоко верующий. Богу по истине важна душа твоя и помыслы». И хотя плевать я хотел на Бога и Священные книги, пусть вера для меня и интересна, порой я уважаю ее сильно, но слова эти меня поразили. И вот я, юный, познающий этот грешный мир, симпатичный парнишка, заинтересованно пялящий на изгибы сверстниц и жадно пожинающий плоды своего горького воображения, сидел тогда возле оградки, когда она мимо прошла вслед за родителями, приехавшими к моим родичам в гости. Я уловил тогда запах ягод и едва ли пойманных моими рецепторами цветов. То был алиссум — это я сразу распознал. Она всегда носила платья и юбки: обязательно закрывающие руки от плеча по локоть, а подол ее должен был скрывать красноватые юные коленки. Волосы она сплетала то в косу, то красиво вязала лентой. Нежной и аккуратной. Сквозь прорезь я видел ее черные глаза из-под густых ресниц, а на черненьком выглаженном платьице весела крошечная Звезда Давида. Точно такая же, как у меня на перстне. И тогда эти все юношеские гормоны взяли вверх. Я уже не совладал с собою, когда она улыбнулась мне. Такая же юная АБИГАИЛЬ. И такой юный я — Ашер. — Почему ты носишь митпахат¹? — шепчу я, потому что до того сильно она трогает мои чувства и ощущения, что едва ли могу говорить. — Это просто платок. У меня чувствительная кожа, я обгорю на солнце.   ¹митпахат — (на иврите переводится как «покров»), который может означать платок, полотенце, фартук или простую повязку. В данном случае — платок, покрывающий голову, волосы и лицо.   Я пытался совладать с собою, но как знать, что, когда тобою играет только лишь этот нервный комок чуть ниже живота, напрягающий все твои извилины и выводящий из себя, когда предмет твоего обожания, а он, как правило, в юношестве представляет из себя любого, совладать с собой тяжело. Я хочу лишь сказать, что я ни в чем не виноват. Я не совершал этот грязный акт вандализма на ее чистейшем полотне. Но я и сам был молод. Я сам был этим чистейшим полотном.   — Ашер? — подает вдруг голос Кирилл, прерывая красочный рассказ автобиографического Андреевского романа. — Ашер. Мое настоящее имя — Хейфец Ашер Хаим. — «Благословленный»? Твои родичи тебя любили. — «Счастливый». Я был долгожданный ребенком. Откуда ты значение знаешь? — Меньше знаешь — крепче спишь, Андрюшка. — хитро и недобро улыбается друг, от чего до забавы сводит в горле. Чудак! От чего судьбы их сплелись во единую цепь. — Так значит, ты не Андрей вовсе? Не Андрей Григорьевич? — глупо машет ресницами Полина, поглощенная всяческими своими смутными фантазиями о мире, созданном личное ею. — Ну, вообще-то, я он и есть. Просто… Полина, забудь. — Так ты, значит, еврей хоть куда. Мне интересно. Рассказывай дальше, Ашер. — Хорошо, Кирилл, я продолжаю… — и сводит по обычаю брови Хейфец.  

***

Когда кровь стынет в жилах, словно загустевший на свежем воздухе мед, сахарный и липкий, твердый и жесткий, но вкусный на языке, тогда-то к тебе и приходит откровение. Я понял, что любовь бывает крайне опасная, но сравнимая с чем-то не описанным еще ни Богом, ни кем-либо другим из величайших ее создателей. Тогда, стоя перед ней на коленях, мучаясь в истоме от отсутствия возможности коснуться ее нежно и чуть более, чем неприлично, я понял, что этот самый Бог Адама и Еву не просто так наказал за грех. Это величайшая сложность, величайшее наказание, величайшая борьба сердца и разума, когда одной ногой ты в шаге от снисхождения собственных коварных планов. Сам по себе акт этот сложен. Обуздать природные инстинкты, когда голова твоя дымится вместе с телом от прикосновений одной лишь руки при случайной обстановке, при ужине за приемом гостей, при родителях ее и моих собственных. Когда она передает мне кувшин с томимым вином, я дотрагиваюсь до ее пальцев и оба мы прячем стыдливые взгляды. Я никогда прежде не придавал столь сильного значения обычным эмоциям и чувствам, но это от того, что толком ничего такого бурного пробуждения всего меня не вызывало. Она чувствовала то же самое. Нас как-то отпустили вдвоем к реке, ниже по лесу. Тропа туда вела длинная и извилистая, что пешком шагать приходилось часа два, а сокращая путь сквозь заросли густых зеленых кустов, разукрашенных тут и там лиловыми цветами, притягивающими пчел и других насекомых, можно было увидеть поляны, мелкое озерцо, напоминающее чистейшее болотце, а чуть левее, выходя на окраину самого леса, натыкались бы на огромное поле. Но оно было пустым совсем, ничего в этих краях толком не росло. И вот мы бежали по тропкам, мною заученным. Река эта отделялась от матери — Ореолки, и следовала своим притоком, разделяя два берега леса на части. Там было до чудного красиво: деревья там вечно падали от разливов (почву вода сильно размывала), они лежали в виде мостиков, поваленные и застрявшие между двумя частями. На них лежали тонны мха, он свисал веревками и паутинами к воде, касаясь самими кончиками прозрачной пленки. Там зелени было не меньше, чем в джунглях прекрасной Бразилии, только зимою и осенью, когда снег снова опадал вместе с заморозками, там все пустело. На кронах деревьев уже отсутствовали зеленые мягкие ковры, а вместо них только холодные шапки, коснувшись которых, можно было повалить на себя груды сугробов. Приток тоже застывал, покрывался толстой коркой льда, по которому можно было смело шагать. Вот как выйдешь к нему, нужно было шагать к каменной лестничке, сделанной тут местными жителями. Она вела к пляжику, чистому и длинному, идущему до самого конца «Небосводки» — это так прозвали этот маленький кусочек реки, отделяющийся от громадной нашей Ореолки, сильнейшей и буйной, длинной и необычной. А потому, что небо она отражала, словно зеркало, напоминала небосвод в любое время суток. Бывало, мы с сестрой по ночам бежим сюда, когда все небо звездами устлано и садимся на одно из поваленных тут деревьев, прямиком нависшее над рекою. А под ногами, которые мы свесили сидя, простирались тысячи искр с ночного неба. Мы с Абигаиль спускаемся по лестнице, я веду ее к пляжику с сероватым песком. Но она вдруг срывается с места, бежит, зазывая меня за собой. И я бегу следом, хотя бегать мне врач запрещал. Бегу, уже почти задыхаюсь, а она уверенно отдаляется, легко плеская песком под ногами. Он прохладный и от этого ноги сводит, но я наконец догоняю ее, когда от усталости у нее ноги подкашиваются. Падает, прямо под густую липу, опадающую листьями, словно сильными лапами, и дышит так часто, так громко, хохочет, сдирая с себя ненавистный мною этот платок на голове. Волосы ее струятся по плечам, и я расплываюсь в глупой наивной улыбке. Сердце мое бешено и отчаянно стучит, толком не от того, что бежали мы так быстро и резво, а от нее. Лучистой, нежной и живой.   Я тогда уже имел какое-то свое представление о девушках, которые могли бы мне нравиться. Я сам был симпатичным и точно знал это, но как подобает воспитанному и прилежному юноше, мечтающему только о поцелуях под нежной березой где-нибудь в отдаленных местах, я подходил сильно основательно к выбору объектов своего обожания. Я любил внимание нежных и чутких, и никогда жестких, грубых. Девушка, что могла бы привлечь мой разгоряченный взгляд должна была быть женственной даже в джинсах или толстовках. Я любил тонких, но не худых, как скелеты, а еще низких и утонченных. Светлые волосы я не выносил, как и светлые глаза — я не мог видеть в них отражения любви, будто прозрачная вода, струились меж моих пальцев, и я не мог овладеть ими в полной мере, что мне совершенно не нравилось. Я уже тогда, познав все прелести юношеских страстей, понял, что имею наклонности собственничества. Я любил, когда взор моего партнера устремлен исключительно на меня и никогда на другого чужого, я не любил, когда иной раз они смотрели на кого-то так же, как на меня порой на прогулке и точно не выносил любых взаимодействий их с другими. Все их внимание должно было быть моим, они полностью должны были принадлежать мне. Сам я понял для себя, что люблю, когда сам гулял. Сам не был верен в полной мере, мне нравилось выводить на ревность ту или иную мною выделенную, хотя с той, к кому ложное мое внимание было обращено в данный момент, я совершенно не любил. Всячески те, с кем я гулял порой не совсем в тайне от мною любимой, были совершенно противоположны моему идеалу. И пусть я называл тех, кого выбирал на длительные сроки отношения — «любимые», в полной мере любимыми не были.   Абигаиль хохочет и я вижу, как грудь ее и плечи вздымаются, без устали и быстро, под натиском быстро бьющегося сердца. И в этот момент я замираю.