Записки юного врача. Андрей и его дурояд

Голова моя идет кругом. Я не вижу, где нахожусь и каким ветром меня занесло в эту дыру, жалкую и зловонную. Мой друг — темноволосый, коротко подстриженный мальчуган, вечно в синяках и ссадинах, но из такой приличной семьи, что, взглянув на его родителей и подумать нельзя было, что на самом деле сын их тот еще попугай. Покуда всех нормальных юношей интересовали девушки, быть может, кого-то и парни, но это уже не так важно. В общей сложности занимались типичными мальчишескими этими вещами, мой друг бедокурил и творил всякие гадости. При том я, воспитанный совершенным образом, с прекрасным образованием лучших профессоров, с родителями, любящими Бога и изредка, но ставящих свечи на Хануку, пусть потом эта традиция и сошла на нет по какой-то неведомой для меня причине, сошелся я с ним и сдружился до ужасной степени привязанности. Он научил меня всяким действительно нужным вещам для жестокой этой жизни в реальном мире: я научился вскрывать замки, красть должным образом, чтобы ни в коем не быть уличенным; рассказал мне о таких вещах, о которых я, по приличной своей осведомленности, и знать толком не мог. Звали его — Кирилл Марсак. До причудливости запоминающийся и характером и внешне мальчишка, возрастом и ростом так сильно на меня походящий. Нас отличал только цвет кожи, волос и глаз — у него кожа была с розовато-фиолетовым подтоном, а не как у меня, теплым (исключительно по национальным признакам, однако не смотря на эту тональность, я был так светел, что не редко звался вампиром), волосы темнее моих точно, прямые и жесткие, черные и короткие, а глаза серые и уставшие, хотя все, что я мог сказать о нем — это бесконечный поток позитива и энергии. Только потом все чаще его глаза становились черными, а эта бледная серость радужки сливалась с белым. Черные были зрачки: громадные и безумные. Но к этому, мой дорогой читатель, мы приступим позже. Нос еще его был курносый, такой, как идеален во всех журналах и на экранах. Я вечно смотрел на профиль его и поверить не мог, до чего с неба начали спускаться прекрасные ангелы. И пусть знал я, что в Священных книгах эти божественные существа описываются отнюдь не как прелестные и красивые создания, а как ужасающие и страшные, этот ангел меня привлекал. Как оказалось, знакомый мой этот был из Минска, а позже приехал сюда с родителями потому, как отца его вызвали сюда по какой-то надобности. Жаль, что эта надобность отца моего друга и сгубила. Это было далеко и задолго то того, как я потерял своего. Нас отличало только то, что мой был жив, но где именно — того я не знал и знать не мог, а у Кирилла его не было вовсе, но и было это так же задолго до того момента, как бедный мой минский дружок потерял и мать. Мы любили подолгу сидеть у меня, болтать о самых разных вещах, утолять этот голод нехватки общения с друг другом. Ему нравилось изучать космос, астрономию, оно мне и было ясно, ведь сам он напоминал мне создание совсем не земное. До того он был красив и необычен, что я часто ловил себя на мысли, что сравнивал его с галактиками и красивыми узорчатыми туманностями. Он много рассказывал мне об этом, об этом таинственном, большом и неземном, о том, до чего я еще сам в изучении не дошел. Любил с необычным благоговением и летящими словами повествовать мне о том, что сегодня изучил и прочитал. Читать он не любил, точнее, не как это делал я; книги его совсем не интересовали, если то были не энциклопедии об астронавтике. Я ему такую подарил на его пятнадцатилетие. Потом случилось что-то странное и мы будто отдалились, будто никогда не делили ничего общего между собою. Стали чужими, и даже не по ссоре, не по чьей-то вине, а потому, что жестокий этот мир, от которого он меня прятал своими рассказами о космосе, вдруг сделался еще страшнее и этот самый космос нас поглотил.