Записки юного врача. Андрей и его дурояд

Что бы делал я, если бы не познал это удивительное таинство любви? Задавался вопросом постоянно, после того, как наконец наши встречи с Абигаиль стали частыми. Не знаю, догадывались ли родители о нашей близкой связи или это только паранойя заставляла меня дрожать каждый раз, когда я стягивал с нее платье, оглядываясь, в попытках найти разочарование глаз отца или матери, скорбящей о потери разума у сына. О, любовь, что бы делал я, если бы Абигаиль перестала смотреть на меня вечно горящими глазами? Если бы я перестал каждую ночь думать о ней, о ее губах и красивых глазах, сравнимых планетам сверху. Нет ничего страшного в том, чтобы знать и тянуться к познанию собственности и человеческой природы. Я внушил себе это еще на этапе формирования плода этой самой любви. Это мерзко, ужасно мерзко, но тебе нравится это и я знаю это. Касательно рассуждений об этом, я понял, что те, кто говорят обратное просто любви еще не испытали. Нет людей, не любящих любовь. Что такое вообще, эта ваша "любовь"? Это чувство бесконечного уюта и чего-то необъятного или просто жалкое условие для утоления плотских желаний? Ты любил, кого или что — не важно в какой момент и почему. Главное, что человеческая сущность, как оказалось, без любви не может существовать в действительности и мере большой и глобальной. Поэтому каждый уже с рождения знает понятие "любви" хотя-бы на интуитивном уровне, прекрасно утрамбовывая это на зачатке совего сознания. Сначала ты испытываешь симпатию к объекту своего обожания, когда не можешь отвести взгляд от его контуров. Потом уже эта симпатия переходит в обожание и привязанность, но только после этого опасного прыжка над пропастью страха и безысходности в отношениях. И только потом, преодолев извилистый путь, наполненный отголосками тех или иных межличностных отношений, ты познаешь ревность. Я упомянал о склонностях гуляний с моей же стороны и что сам зовусь собственником и признаю себя таковым. Только я не был готов пожинать настоящие плоды действительной ревности. Она оказалась сильнее. Разберем понятие ревности, когда ты не имеешь на нее право. Держу пари, мой дорогой читатель, что ты знаешь, о чем я говорю, и увы, не по воле своей и не потому, что тебе захотелось ее испытывать. Я готов ставить все и на то, что ты не всегда угадываешь, к кому можешь чувствовать эту наглую ненависть к собеседнику твоего объекта. И это только один сигнал: истерзать. Истерзать за предательство, за то, что все это время по праву пренадлежало тебе, теперь было отдану кому-то другому. Представь себе, мой дорогой читатель, что все твои тайны теперь были расказаны всему миру самым грязным и подлым способом. И вот... Одним из вечеров, когда я ждал свою избранницу, сидя возле ее забора, кованного чугуном, черного и узорчатого, с волнующим чувством в груди, мне вдруг почудилось, что погода стала изрядно ухудшаться. Я вышел в одной только футболке, поэтому руки мои стали замерзать стремительно, пусть на улице и было позднее лето, уже почти переходящее в осень, но все такое же солнечное и бросающее последние теплые взгляды на землю. Я поежился и тогда, когда кусты, аккуратно подстриженные, позади меня, стали щекотать спину от того, как сильно их качал ветер. Перед ее домом лежала тропа, обрамленная тут и там густой длинной травою, такой свежей, но едва ли яркой. Посмотрел, как под наттиском стихии она стала качаться волнами, создавая красивые переливы, поднимающие в воздух свежий запах чего-то зеленого и природного. Я поежился, но смотреть не перестал, потому как, дорогой читатель, я как сейчас вижу эти картины, неописанные ничем и пока что никем. Это были и китайские равнины, до причудливости пугающие своей не естественной красотой и песня шелеста, что вечно терзала мою молодую душу. Только знал бы, что это было мое последнее здесь лето. Я ждал еще довольно долго, умирая от томительного ожидания, пока не услышал наконец ее смех: лучистый и мелодичный, именно такой, каким я его запомнил на долгие годы. Муза моя шла не одна, а в сопровождении юноши, равного мне по годам. Я даже приметил может, что мы похожи, только волосы у него были светлые. И во мне тогда зажглось что-то с такой силою, что я непроизвольно сжал зубы до скрипа. Холода я уже не ощущал. «Ашер! Прости, я задержалась» «Да нет, что ты. С другом?» Она взмахивает рукой, будто нет до этого никакого дела и берет меня под руку. Светленький улыбается мне. Я вижу, что он крупнее в ширь меня, толще и тяжелее, но не выше, с душным и очень недалеким взглядом, утыкающимся куда-то очень глубоко в меня. Я почувствовал себя раздетыми перед ним, жалким, маленьким. И его светлые глаза, врезавшиеся мне в душу, обезаружевшие, доставшие мое небольшое сердце и растоптавшие его прямо перед ней — моей Абигаиль. Я смотрю на нее: она в воздушном светлом платье и светлых туфельках. Волосы ее сегодня не спрятаны под платок и поэтому мне становится еще больнее, ведь это я только видел их открытыми, когда мы оставались одни. Теперь она сняла его, распустила красивые локоны по плечам и я видел, как ими восхищались другие. Но ведь это была наша тайна. Ведь это был мой подарок, моя драгоценная награда, которую я так долго старательно выбивал у этой жестокой жизни. И внутри у меня что-то скулит и умирает, превращаясь в склизкое и тревожное чувство растоптанных детских мечт. Жалкое «ну почему», похожее на глупые обиды в раннем возрасте, когда все твое нутро дрожит от несправедливости и готово плакать вместе с тобой наврзыд. Ну почему, Абигаиль, сегодня ты по обычаю не убрала волосы, чтобы потом распустить их, когда мы снова окажемся одни? Почему улыбнулась так же кому-то другому, а не только мне? Почему ты, Абигаиль, вызываешь эту ненависть во мне? Следующим днем я его убил. Я проследил, где он живет и как только опустилось солнце за горизонт и на улице воцарилась эта влажная прохлада, оседающая тут и там слоем воды, я вышел из своего дома. Поправил капюшон черной толстовки и рванул к месту, где "одуванчик" с этими пронзающими и холодными глазами должен был находиться. Мой дорогой читатель, знаешь ли ты, как уничтожить следы убийства или спрятать труп? Если нет, то я, как заботливый отец детей, которых у меня пока не появилось (очень даже жаль, ведь я люблю их самым нежным образом), расскажу тебе об этом наиподробнейшим образом. О самом процессе убийства говорить подолгу смысла нет, ведь способов избавиться от нежелателя — уйма, и ты найдешь для себя наилучший. Я шел спешно, хотя и не торопился особо, просто закономерность обычно перемещала тебя в пространстве действительно быстрее, когда ты точно знал, к чему идешь. Жестокости моей не было предела, я каюсь, Господь, что в тот день я совершил еще один этот ужасный грех: «Не убей» — толкует мне изображение невинных ангелов в обличии детей на потолке высоченного храма, украшенного позолотой и камнями. И я смотрю на них и под их собственным взором уничтожаю с животной ненавистью и рвением живое тело, некогда источающее ровно такие же живые приметы, какими обладаю я, пока он барахтается и умоляет о пощаде. Я с холодным безразличием топчу его голову, каждый раз с треском ломая грубые кости, забиваю обухом топора, который нашел у него же в доме. Я разрезаю плоть, кромсаю его, пока он кричит и вопит в полуобмороке от истощения и адских ощущений, а я улыбаюсь и глаза мои светятся в темноте, как последнее, что он видит в жизни. Я снова и снова заканчиваю, обрываю его нити жизни, позолоченные и тонкие, но грубые и совсем не хрупкие, но он и не думает сопротивляться. Наверное, знает, что противостоять этой ревности невозможно. Его тело, изувеченное и подожженное, оголенное перед этим холодом и Богом, перед которым я прячу свой виноватый лик, я тащу к озеру, чтобы привязать ему к ноге огромный камень. Через час я сброшу эту ношу с себя и верну себе Абигаиль, если не решусь бросить все и не утону сам. Я знаю, что это ужасный способ для избавления от тела, дорогой мой читатель, я скажу тебе, чтобы ты крайне основательно подходил к выбору. Например, если ты решился закопать труп, то готовься к тому, что его быстро обнаружат: природа выдаст тебя с потрохами, цвет зелени в радиусе пары метров изменит цвет, а трава окрасится подозрительно ярчайшими и густыми цветами, обрамляя контур твоего недруга. Знаю, что ты задумался о том, что можно было бы растворить тело, но куда ты, мой благоверный, его денешь после? Слить — опасно, ведь таким способом тебя быстро найдут. К тому же, подозрения появятся на том моменте, когда ты решишся, что план этот твой гениален и задумаешь закупиться компонентами. О, дорогой читатель, ты только представь лица следователей, смотрящих твои заказы, состоящие из большого количества средства для чистки твоей чугунной тяжеленной ванны. Как объяснишь ты им, для чего была заказана тобою в особо огромном количестве щелочь? Конечно, теперь ты думаешь, что лучше всего тело — сжечь и только так, никак иначе, но подожди и не спиши с выводами, ведь это и без того привлекает кучу шума. Ты увидишь громадный костер на своем заднем дворике, воняющий горелой свининой и подозрительно похожими на человеческие кости останками, осыпающимися с горки, после вчерашней ссоры с соседом. Хорошенько пораскисни мозгами, ведь и просто бросить тело на свалке — плохой вариант. Только удумай, что тело с твоими частичками найдут в мусорном баке; все сразу станет ясно и без экспертизы, особенно, если ты, по глупости своей, скинешь его в ближайший. Тебе скажут: «Скормить тело свиньям», ведь эти кровожадные животины сожрут все и не оставят шанса ни костям, ни даже глазам, правда зубы и волосы из их дерьма тебе придёться вытаскивать. Но если свиней у тебя рядом нет, то попробуй закоптить сердечного недруга, чтобы он не сильно истощал неприятные запахи и заморозь; таким способом упрятать его и на чердаке будет возможность, хорошенько покромсав на шесть кусков. Но если у него есть родственники или просто те, кому он небезразличен, кроме Бога и пухленьких ангелочков, то тебя раскусят и бегать уже у тебя не выйдет. Мы подходим к наилучшему выбору: утопить. Разумеется, если вами не движет ненависть, да даже если она, то не совершайте моих ошибок: не терзайте тело, а просто силой утопите беднягу. Подумают, что утопленник, пьянчуга, пришедшая выпившим на пляж, чтобы потешить свою жалкую жизнь и случайно, по неостороженности расплывшихся действий потонул, ушел на дно речки — какая горечь! Если хорошенько прижать его ко дну, то тушка не всплывет и ты успеешь скрыться с места преступления. Главное помни, мой смышленный, что за некоторое время до совершаемого тобой акта ты не должен вступать в словестные и уж тем более физические перепалки с объектом тобою намеченным. В действительности это даст тебе шансы выйти сухим из воды, сухим, в отличии от твоего врага с холодным взглядом и плотной блестящей кожей. Я проверяю веревку на его ноге, с особым безразличием, которое сам себе навязал, ведь в действительности мне очень даже плохо, я тащу его, тяжелого, к воде. Некоторое время сижу рядом, вдыхаю запах этой маленькой победы и думаю, как скоро меня скрутят. Как скоро расстреляют и меня и мою семью за этот ужасный поступок, как сильно будет ругать меня Иисус с засратой иконы на столе репетитора (об этом в подробностях я расскажу тебе в следующей главе), как жестоко я покораю себя совестью и муками внутреннего голоса и как быстро моя победа станет бесполезной тратой драгоценной жизни. Смотрю на воду, блестящую переливами и старательно впитываю эту ночную прохладу, пока рядом в густых зарослях поют цикады, утоляя мой внутренний укор. Небо снова укрыто звездами и зрелище это меня греет, несмотря на ледяную землю под собой. Но времени терять нельзя, пусть все и закончится после, поэтому я, наконец, опускаюсь в воду по колени, от чего мои брюки сразу намокают, и хорошенько забрасываю камень, тут же утягивающий за собой изувеченное и бездыханное тело. Именно так я расчитывал сделать, продумывал каждый шаг, представлял это у себя в голове, но пока лишь сидел в комнате после прогулки с Абигаиль. Дорогой читатель, нет, я опережу тебя в мыслях — я не сделал этого. Я оказался слаб. Это было мое первое поражение.